Лекарка для военного канцлера

Чужие руки.

Кислород сушил ноздри. Я лежала в своей палате, на своём этаже, и считала разводы на потолке.

Сорок один. Сорок два.

Считать оказалось проще, чем думать.

Диагноз я поставила себе сама, на четвёртые сутки после очага, когда заломило поясницу. Коллеги подтвердили и отвели глаза. В нашем деле это и есть приговор — не заключение, а то, как перестают смотреть в лицо.

Юля меняла мне капельницу и говорила про дачу. Про то, что клубнику в этом году побило, а смородина пошла. Я слушала и отмечала, что у неё дрожат руки и она третий раз промахивается мимо порта.

Сказать ей я уже не могла. Трубка мешала.

Сорок три.

Дышать стало труднее не сразу, а как всегда — ступеньками. Сначала не хватает на фразу. Потом на полфразы. Потом перестаёшь замечать нехватку, и вот это самое паршивое, потому что мозгу к тому моменту уже всё равно.

Юля наклонилась и поправила мне одеяло на плече. Одеяло было ни при чём. Ей просто нужно было что-то сделать руками.

Я хотела сказать, что это нормально. Что я бы на её месте тоже поправляла одеяло.

Сорок четыре.

Потолок ушёл.

* * *

Меня вывернуло раньше, чем ко мне вернулась способность соображать.

Тело вернуло меня в сознание приступом рвоты. Я оказалась на четвереньках в темноте и держалась за холодные доски. Доски были неструганые. Между ними набилась грязь.

Ни трубки. Ни капельницы. Ни кислорода.

Новый спазм пришёл почти сразу, и вот это оказалось знакомо.

Я села на пятки и вытерла рот тыльной стороной ладони.

Ладонь была не моя.

Узкая, с обкусанным ногтем на среднем пальце и с мозолью у основания большого. Такая мозоль набивается о черенок. У меня никогда в жизни не было такой мозоли.

Где-то очень далеко, за грудиной, началось то, что я умею подавлять. Я взяла эту руку другой рукой и нащупала лучевую артерию.

Раз. Два. Три.

Пульс шёл редкий.

Я досчитала до пятнадцати и умножила. Сорок восемь. Может, пятьдесят — на восьмом ударе сбилась и начала заново.

Не тахикардия. Брадикардия.

И это меняло всё, потому что рвота с частым пульсом — одно, а рвота с редким — совсем другое, и второе гораздо хуже.

Я провела языком по нижней губе. Губа отзывалась глухо, как после укола. Онемение шло от углов рта к подбородку, ровное, симметричное, без перекоса на сторону.

Холодный пот. Ладони мокрые, лоб мокрый, а по спине тянет ознобом.

Плошка на столике двоилась и расплывалась по краям, и я закрыла один глаз, потом другой. Двоилось обоими.

Рвота. Брадикардия. Онемение вокруг рта. Потливость. Зрение поплыло. Давление, судя по тому, как темнело в глазах при попытке поднять голову, где-то в подвале.

Растительный алкалоид. Из тех, что бьют по проводимости.

В голове аккуратно, как из ящика картотеки, выехала карточка: сильный растительный яд. И следом вторая, служебная: порядок лечения, бесполезный без лекарств и приборов.

Я обвела взглядом комнату.

Ни лекарств. Ни катетера. Ни физраствора.

Плошка с фитилём на низком столике, жаровня в углу, циновка, стена из тёмного дерева. Я стояла на коленях в чужой комнате, отравленная тем, чего мне нечем лечить, и это оказалось первое, что я узнала об этом месте.

Второе я узнала через секунду, когда попыталась встать.

Пол ушёл вбок. Я успела опереться и легла обратно, на спину, и подтянула ноги на низкий сундук у стены — выше сердца.

Давление. Ноги вверх. Единственное, что можно сделать бесплатно.

Так я и лежала, глядя в чужой тёмный потолок, и считала удары под пальцем, пока их не стало на несколько больше.

Мысль про агональные галлюцинации пришла и ушла сама. Умирающий мозг не выдаёт связного мира с холодным полом, ознобом и запахом чужого жилья. Он выдаёт свет в конце коридора и голоса родни. Я лежала на досках, и доски давили на лопатки ровно так, как давят доски.

Значит, не бред.

Значит, надо работать с тем, что есть.

* * *

Через какое-то время стало легче настолько, чтобы двигаться.

Я села, держась за стену, добралась до жаровни и нашла среди того немногого, что было в комнате, единственное средство, способное хоть немного ослабить действие яда.

Средство было примитивным и ненадёжным. Другого не нашлось.

Я сделала всё, что могла, и запила водой из кувшина. Вода отдавала железом.

Потом села к плошке и стала осматривать себя. Так, как осматривают поступившего.

Возраст — двадцать с небольшим. Под ключицами ямы, рёбра считаются без нажима: недоедала она годами, не неделю.

Чёрные жёсткие волосы я распустила и собрала привычным движением. Они легли иначе, потому что их оказалось вдвое больше и они были не мои.

На левом запястье — рубец. Старый, побелевший, шириной в мизинец, изогнутый подковой. Ожог, и не от огня: от кипятка, который плеснуло сверху вниз, когда снимали с огня что-то тяжёлое и не удержали. Такие я видела в приёмном каждое лето, у поварих и у матерей с грудными на руках.

Я потрогала подкову. Зрелый рубец отозвался глухо и с запозданием.

Лицо трогать себя я заставила отдельно. Скулы выше моих, челюсть уже, между бровей нет складки, которая у меня не уходила даже во сне.

Двадцать один год, может быть, двадцать два. Женщина, которая всю жизнь работала руками и мало ела.

И вот тогда я посмотрела на чашку.

Она лежала у самой циновки, опрокинутая набок. На дне остался бурый ободок. Я поднесла её к плошке и понюхала.

Горько. Травяно. Слишком густо для случайной примеси.

Такой отвар не выпивают по ошибке. Его готовят, когда решение уже принято.

Дальше пошёл счёт, и он мне не понравился.

По тяжести и свежести симптомов было ясно: чашка опустела недавно.

То есть за стеной ещё не рассвело, а тот, кто приготовил отвар, дождался, пока он подействует.

Я поставила чашку ровно так, как она лежала, набок и ободком к циновке, и вытерла пальцы о подол.

Подол оказался из грубого некрашеного полотна, чиненого на локте старательно и плохо, нитками другого оттенка — так чинят, когда своих ниток нет и берут те, что дали. У изголовья лежал узелок величиной с кулак, и в нём нашлись гребень с выломанным зубцом, медная монета с квадратной дырой посередине и сложенный вчетверо лоскут, в который не было завёрнуто ничего.

Всё имущество.

Рукав я понюхала уже потом, скорее по привычке, чем с расчётом, и вот он сказал мне больше, чем весь узелок. От полотна тянуло сушёной травой — не одной, а сразу многими, и поверх всего шла та въедливая горечь, которая садится на одежду только у людей, работающих с отварами каждый день.

Значит, эта женщина знала, что делает. И сделала это сама.

Я сидела с её рукавом в горсти и держала в голове очень простую вещь.

Она решила не проснуться и довела решение до конца. А потом кто-то — не она — удержал тело на самом краю.

За неё это доделала я. Не спросив.

И теперь мне предстояло жить в теле, которое хозяйка честно и обдуманно сдала.

В моём прежнем мире у меня было полторы тысячи человек, прошедших через мои руки, диплом, восемь лет стажа и три года выездов. Здесь у меня было чужое запястье с чужим ожогом, гребень без зубца и опрокинутая чашка.

Я не заплакала.

Не потому, что сильная. При таком давлении слёзы — роскошь, которую организм откладывает на потом.

* * *

Снаружи стукнуло.

Я обернулась к окну, затянутому бумагой. По ней плыло жёлтое пятно. За ним второе. Пятна покачивались слева направо, и вместе с ними по бумаге ехали растянутые тени.

Фонари.

Голоса шли негромкие, деловые — какими говорят люди, вышедшие по делу до рассвета и не желающие будить остальных.

Я подтянула ноги под себя.

— …в дальнем крыле. Третья от угла.

Шаги приблизились и стихли. Совсем близко. Один из них переступил с ноги на ногу, и доски под ним отозвались.

— Эта?

Пауза.

Я сидела на полу, в чужом теле, с углём на зубах, и считала.

Раз. Два.

— Эта, — сказал второй. — В той же комнате и есть.

Дверная рама скрипнула под чьей-то ладонью.

Утро разбирательства.

Дверь отошла в сторону, и в проём заглянуло сразу двое.

Мужчины в тёмном холсте, с фонарями, которые на свету уже стали не нужны. Один смерил меня взглядом от макушки до босых ног, задержался на разлитой у циновки луже и сказал через плечо, во двор:

— Живая. Пусть сперва отмоется, вести в таком виде.

Фонари ушли. А в проём боком протиснулся мальчишка с двумя вёдрами на коромысле — видно, его-то за водой и погнали.

Лет четырнадцати. Мокрые по локоть рукава, стриженная под самый череп голова, босые ноги в разводах глины.

Он поставил вёдра, оглядел меня и присел на корточки.

— Сестрица Лиэнь, — сказал он с укором, — ну ты и дура.

Я не ответила. Не из гордости — просто ещё не решила, каким голосом отвечать.

Мальчишка зачерпнул плошкой из ведра и протянул мне.

Вода. Первое, что мне нужно, и первое, что мне дали. Я взяла плошку обеими руками, потому что одной не удержала бы, и выпила всё.

— Ещё.

Он налил ещё, и вторую я тоже выпила до дна.

— Я слыхал, они с рассвета ходят, — сказал он. — По всему двору ходят. Госпожа Вэй велела привести тебя, как проснёшься, а если не проснёшься — всё равно привести.

Вот и имя. Лиэнь.

Я примерила его на себя, как примеряют чужую обувь, и оно село как чужая обувь — не жмёт, но и не держит ногу.

— Тао, ты чего сидишь? — крикнули со двора.

— Иду! — заорал он в ответ, не вставая, и понизил голос: — Слушай. Ты вчера чего наделала-то?

Вопрос стоил дороже всей воды.

Я подняла на него глаза и промолчала, и молчание он истолковал по-своему.

— Ну да, — сказал Тао угрюмо. — Все говорят, ты старику снадобье не то дала. А он возьми и помри. А госпожа Вэй говорит, ты нарочно.

Он подобрал вёдра и уже в дверях обернулся.

— Ты только там не спорь, ладно? Хуже будет.

* * *

Идти пришлось самой.

Первые двадцать шагов я держалась за стену флигеля, и стена шла под ладонью тёплая от солнца — значит, утро успело развернуться, пока я валялась на досках.

Двор оказался огромным.

Он был вымощен серым камнем, и по камню везде двигались люди — с корзинами, с вязанками, с носилками, с накрытыми тряпицей лотками. Никто не бежал. Все шли ровно и споро, как ходят там, где за суету бьют.

Я пошла следом за спиной Тао и стала смотреть.

Одежда сортировала их лучше любых слов. Некрашеное полотно, как на мне, — таких было больше всего, и они несли. Тёмный крашеный холст — эти не несли ничего, а шли с дощечками и оглядывали тех, кто несёт. И один раз через двор наискось прошло зелёное: шёлк, тяжёлый, гладкий, с блеском на сгибе. Полотно и холст при виде зелёного расступались, не поднимая головы.

Три сословия за сорок шагов. Даже спрашивать не пришлось.

Меня повело на повороте, и я упёрлась плечом в столб галереи.

Держись. Сорок восемь ударов в минуту — это не приговор, это просто мало. Мало крови на подъёме, мало на голову, мало на всё.

Я стояла, дышала и считала не пульс, а женщин у водогрейни, чтобы дать глазам за что-то зацепиться.

Одна. Две. Пять.

Раньше я считала, чтобы не дрожали руки. Теперь — чтобы не упасть при свидетелях, и это оказалось другое занятие, хотя со стороны выглядит одинаково.

— Живее, — сказали сзади.

Я пошла живее.

* * *

Палата разбирательств оказалась низкой и полутёмной, с земляным полом и одним квадратом света из-под приподнятой боковой стены.

У дальней стены сидела женщина.

Лет под пятьдесят, седая, убранная волосок к волоску, в зелёном. Руки она держала в рукавах, и в правом рукаве что-то тихо пересыпалось — сухо и костяно, как пересыпаются мелкие палочки.

Слева от неё за низким столиком помещался сутулый человек с чернильницей. Пальцы у него до второй фаланги были в туши, и он не поднял головы, когда меня ввели.

Меня поставили в трёх шагах и назвали.

— Приписная лекарского двора.

Госпожа Вэй посмотрела на меня и вздохнула.

— Подойди ближе, девочка. Я не кричу через комнату.

Я подошла на шаг.

— Пятнадцатого дня седьмой луны, — начала она ровно, без выражения, глядя мимо меня в стену, — приписная лекарского двора, будучи послана к больному Хао из обозных, отпустила ему ядовитый настой вместо лечебного, отчего названный Хао к утру помер. Мера отпущена не по книге, книга за тот день не подписана, сосуд не возвращён.

Она сделала маленькую паузу.

— Записал?

— Записал, — сказал сутулый.

Я стояла и следила за кистью, и кисть эта прошла по бумаге ровно четыре раза, тогда как сказано было куда больше четырёх строк.

Значит, часть сказанного в бумагу не пошла.

И я даже понимала, какая именно часть: из обвинения тихо, без всякого нажима, выпало «будучи послана к больному», а осталось голое «отпустила», и разница между этими двумя редакциями стоила человеческой жизни, потому что в первой у приписной был тот, кто её послал, а во второй она стояла одна.

— Ты слышала, в чём тебя винят? — спросила госпожа Вэй.

Я слышала. И, кроме того, я слышала, что обвинение выстроено безупречно — не по злобе, а по форме, и это оказалось гораздо хуже злобы.

Женщина, которая варит отвары каждый божий день и знает свою полку на ощупь, отпустила больному смертельную меру того, что стоит на этой полке третьим слева. Книга за день не подписана — значит, никаких следов, кроме её собственных рук, в деле нет. Сосуд не возвращён — значит, и проверять, что в нём было, попросту нечего.

А потом эта самая женщина ушла к себе и выпила остаток сама, и вот последнее закрывало дело плотнее всех предыдущих доводов, вместе взятых, потому что так поступают виноватые, и никакого другого прочтения тут не требуется.

Ни один человек в этой комнате не считал иначе. И, положа руку на сердце, на их месте, с этими четырьмя строками перед глазами, я бы тоже не считала иначе.

— Я жду, — сказала госпожа Вэй.

Я открыла рот, и мне было что сказать: что меры этих настоев различаются на глаз любому, кто хоть раз держал в руках обе; что человек, решившийся отравить, не станет пить остаток; что книга не подписана не за один тот день, а за целую неделю, и это стоило бы спросить у того, кто книгу ведёт.

И тут же закрыла, потому что до меня наконец дошло, чего именно я всё это время не понимала.

Я перевела взгляд на сутулого. Он сидел с кистью на весу, и ждал он не моего ответа, а следующего слова госпожи Вэй.

Он не собирался за мной записывать.

Я обвела палату глазами ещё раз, медленно и по порядку, как обводят взглядом помещение, в котором предстоит работать: женщина в зелёном у дальней стены; писарь, который ждёт её слов и только её; двое у входа, поставленные сюда затем, чтобы стоять; и ни одного человека, пришедшего в эту комнату ради меня.

Что бы я сейчас ни произнесла, ни единого слова из этого не окажется в бумаге. А то, чего нет в бумаге, здесь попросту не происходило — и, судя по четырём строкам, правило это работает независимо от того, правду говорит приписная или лжёт.

Тишина в палате стояла долго. Такая тишина, в которой слышно, как в рукаве пересыпаются палочки.

— Молчит, — сказала госпожа Вэй кому-то в сторону, и в голосе её не звучало торжества. Скорее уж усталость немолодой женщины, которая тридцать лет разбирает одно и то же. — Они всегда молчат. Пиши: вины не отрицала.

Кисть пошла по бумаге.

Я сглотнула сухим горлом и осталась стоять.

Не потому, что смирилась. Потому что впервые за всё утро увидела задачу целиком, и задача была не в том, чтобы оправдаться.

Задача была в том, чтобы моё слово начали заносить.

* * *

Госпожа Вэй уже поднимала руку — тем коротким жестом, каким закрывают то, что и так решено.

Снаружи ударил колокол.

Ударил нехорошо: не размеренно, а часто, вразнобой, будто дёргали без счёта.

Двое у стены переглянулись. Писарь поднял голову — впервые за всё разбирательство.

В дверь влетел человек в холсте, с мокрым от пота лицом, и остановился, упершись ладонями в колени.

— Госпожа. Обоз с севера.

— Я слышу колокол.

— Госпожа, они не порожние. — Он выпрямился и сказал уже громче, чем следовало говорить в этой палате: — Двадцать шесть человек. Из Бэйгуаня. Живые пока все.

В палате сделалось очень тихо.

«Живые пока все» — так не говорят про раненых. Про раненых говорят «двое тяжёлых» или «один не довезли». «Пока все» говорят про тех, кто болен одним и тем же и умирает по очереди, и человек, произнёсший эти два слова, сам того не заметив, доложил куда больше, чем ему поручили.

Двадцать шесть человек из одной крепости. За четыре дня пути.

Я стояла в трёх шагах от собственного приговора и считала совсем другое: сколько их вышло из Бэйгуаня, если двадцать шесть довезли живыми.

Госпожа Вэй встала. Встала она быстро, и я отметила это — так встают не от неожиданности, а от узнавания.

— Куда положили?

— Никуда. Во дворе лежат. Никто не берётся, госпожа.

И вот тогда она посмотрела на меня.

Долго, как на инструмент, о котором вспомнили не вовремя и не к месту.

— Разбирательство отложено до вечера, — сказала она в сторону писаря. — Так и запиши. А эту — во двор.

Чёрный барак.

Их сгрузили прямо на камень, у восточной стены, и там оставили.

Двадцать шесть. Я пересчитала дважды, пока шла через двор, и на второй раз вышло столько же.

Возчики уже отходили, вытирая ладони о полы, и отходили они быстрее, чем несли. Приписные с носилками стояли в отдалении, сбившись плотно, и никто не делал первого шага.

Их можно понять. Когда с севера привозят два десятка людей, которые не ранены, но лежат, — от таких носилок шарахается любой, у кого есть хоть какой-то опыт.

— В чёрный барак, — сказала госпожа Вэй у меня за спиной. — Всех. И её туда же.

Кто-то за плечом коротко втянул воздух.

Я обернулась. Тао стоял с пустым коромыслом и смотрел на меня, и на лице у него читалось то, чего он не сказал вслух: из чёрного барака не выходят.

Что ж. До вечера меня всё равно не приговорят, а приговорённой в барак — это даже экономно.

Я подошла к ближайшему носилочному и взялась за ручки.

Приписные посмотрели, помялись — и взялись тоже.

* * *

Барак стоял отдельно, за водогрейней: длинное низкое строение, поперёк разделённое дощатой перегородкой. Сорок лежанок, по двадцать на половину. Земляной пол, две двери, окна под самой крышей.

Тот, кто его ставил, что-то понимал. Или ставил по чужому чертежу, не понимая.

Мы носили их час.

Я работала и смотрела, и к десятому человеку картина сложилась настолько, что мне сделалось нехорошо — уже не от слабости.

Все горячие. Не одинаково: у одних лоб просто тёплый, у других сухой жар, от которого пальцы отдёргиваешь. И это не разброс тяжести. Это разные дни одной и той же болезни.

Живот у большинства вздут, мягкий, при нажатии — недовольство, а не крик. Языки обложены серым, по краям — отпечатки зубов.

Одного я держала за запястье дольше других. Мужик лет сорока, весь красный, дышит часто, лоб под ладонью печёт.

Пульс шёл семьдесят.

Семьдесят. При таком жаре.

Я подержала ещё, пересчитала и опустила его руку на циновку.

Вот это уже почти ответ. При лихорадке сердце гонит, и гонит сильно, а тут оно шло себе спокойно, как у человека, сидящего в тени. Признак не железный, встречается не у всех — но когда он есть, он стоит десятка догадок.

У троих на животе и груди я нашла сыпь. Бледно-розовые пятнышки, редкие, штук по восемь-десять, пропадающие под пальцем.

У остальных двадцати трёх — ничего.

И вот это как раз в порядке вещей. Сыпь тут бывает у одного из четырёх, и лекарь, который ждёт её у всех, диагноза не поставит никогда.

Ещё я смотрела на то, чего у них не было, и это оказалось не менее полезно. Ни у одного не нашлось ни раны, ни нагноения, ни следа зверя или железа; ни у одного не пожелтели белки; ни у кого не пошла кровь горлом, как идёт она при том, о чём в первую очередь думаешь, глядя на два десятка лежачих из одной крепости.

Значит, не рана, не желтуха и не грудная зараза. Значит, брюхо, вода и время.

Дальше я делала то, что делают всегда: разложила их не по тяжести, а по дням.

Ближе к двери — тех, кто горит первую неделю: жар ползёт вверх ступенями, знобит, живот пока держится. В середину — вторую: жар стоит стеной, понос, лежат тряпками. К дальней стене — троих, у которых пошла третья: у одного живот твёрдый и болезненный, и его я тронула единственный раз, очень осторожно, и больше не трогала.

Ему я уже ничем не помогу. Ни здесь, ни в своей больнице, ни в какой другой без операционной.

* * *

Опрашивать я начала с тех, кто ещё мог говорить.

Вопросы были простые, и я задавала их одинаково, чтобы потом сравнивать.

Откуда. Сколько дней. Где стоял. Что ел. Откуда брал воду.

Половина отвечала мутно, и это ожидаемо: при таком жаре человек путается в собственном имени. Но у меня набралось одиннадцать внятных ответов, и я разложила их в голове в столбик.

Ели все разное. Пайковое, купленное у маркитантов, что-то домашнее.

Спали в разных палатках.

Из одиннадцати десять стояли в верхнем лагере.

Одиннадцатый оказался обозным, который ходил наверх через день — возил дрова.

Я стояла посреди барака с мокрыми по локоть руками и слушала, как внутри у меня что-то встаёт на место с отчётливым щелчком.

Не еда. Не воздух. Не «слабость духа», которую, по словам возчика, поминали в докладе.

Вода.

Одна вода, общая для верхнего лагеря, и берут они её не оттуда, откуда нижний.

Я даже знала, что скажу. У меня в голове уже выстраивалась фраза — короткая, из тех, которые сами просятся наружу: «Это не гнев и не дух. Это вода, и её надо кипятить».

Я закрыла рот и пошла за ветошью.

Сказать это здесь и сейчас означало заявить, что двадцать шесть человек привезены не по несчастью, а по чьему-то недосмотру. У недосмотра есть имя, у имени — дом, а у меня — четыре строки в протоколе и обвинение в отравлении больного.

Слово приписной в бумагу не заносят. Зато донос на приписную заносят охотно.

Самым внятным из одиннадцати оказался мальчишка лет одиннадцати, лежавший вторым от двери.

Отвечал он коротко и по делу, лучше взрослых: где стоял отец, где стояли они с матерью, откуда носили воду и в чём. Руки он при этом держал втянутыми в рукава по самые пальцы, хотя в бараке было душно.

— Мать тоже слегла, — сказал он под конец. — Раньше меня. Её не повезли.

Звали его Ю.

Жар у него шёл третьи сутки, живот держался, и по всему выходило, что этот, если ничего не переменится, у меня выживет.

Я запомнила его вторым от двери и пошла дальше.

Старик с крайней лежанки, которого звали Хан, поймал меня за подол, когда я проходила мимо.

— Дочка. Пить.

Я дала ему воды.

— Наверху её пить нельзя, — сказал он вдруг совершенно ясно, глядя мимо меня. — Мы говорили. Она сладкая идёт. Хорошая вода сладкой не идёт.

И закрыл глаза.

Я постояла над ним с плошкой в руке.

Он мне сейчас, между делом, отдал то, за что я готова была выложить неделю работы. И он не понимал, что отдал.

* * *

К вечеру во дворе стало людно.

Через камень наискось шли трое: двое в холсте, а между ними — высокий, в тёмно-сером. Шёл он не так, как ходят по этому двору: не спеша и не оглядываясь, будто двор был ему не местом службы, а комнатой в собственном доме.

Приписные у водогрейни разом опустили головы.

Он остановился шагах в тридцати от барака. Не ближе. Постоял, глядя на дверь, и что-то сказал одному из холщовых, коротко, в три слова. Тот кивнул и пошёл прочь почти бегом.

Профиль у высокого был жёсткий, обветренный, с ранней проседью от виска. Правую кисть он держал левой и разминал её большим пальцем — медленно, механически, как разминают то, что давно не гнётся.

Я поймала себя на том, что второй раз смотрю на линию от виска к скуле, и не нашла для этого никакой рабочей причины.

На барак он смотрел ровно столько, сколько нужно, чтобы сосчитать двери.

И вот это я отметила отдельно.

Человек, который приходит поглядеть на беду, смотрит на людей. Человек, который приходит её оценить, смотрит на двери, стены и на то, сколько ещё войдёт.

Он считал вместимость.

Значит, для него двадцать шесть — не случай, а первая цифра в ряду. Значит, он уже знает или крепко догадывается, что за ними приедут другие.