Яд для истинной

Глава 4. Ледник

Я иду в ледник ночью.

Не потому, что я храбрая. Потому что арифметика.

Если я права насчёт накопления, следующая доза может оказаться той, после которой чужое тело начнёт отказывать всерьёз. Ждать, пока господин дознаватель решит, ведьма я или дура, я не могу. К тому же тело в леднике пролежит от силы сутки — здесь хоронят быстро.

Ключ мне достаёт Тэйла.

Я не прошу — я просто рассказываю ей за завтраком, что Онория умерла не от проклятия, и что я хочу это доказать, и что мне нужно попасть вниз. Тэйла слушает, жуёт и говорит:

— Кухарка Бетта — сестра моей няньки. Иди спать, вечером принесу.

— Просто так?

— Вилли, — говорит она с набитым ртом, — я росла на болотах в доме с шестью братьями. Если мне говорят «это проклятие», а девка при этом зелёная и трясётся, я говорю: угу, проклятие, а руки-то вымой.

Так у меня появляется первый союзник в этом мире, и он весит килограммов девяносто и не боится ничего.

--- Ключ Тэйла приносит не сразу, и это оказывается целым предприятием.

Она уходит после обеда и возвращается через два часа — красная, довольная и без половины пирогов, которые брала с собой.

— Значит, так, — говорит она, плюхаясь на кровать. — Бетта ключ не даст.

— Тэйла...

— Бетта ключ не даст, — с наслаждением повторяет она, — потому что ключ не у Бетты. Ключ у ледникового мужика, а мужика зовут Крон, а Крон нынче в ночь не выйдет, потому что у него баба родила.

— И?

— И ключ висит на гвозде за дверью в кладовой, — говорит Тэйла ан Мор. — Бетта его снимет и повесит обратно, а мы за это ей пять раз повторим, что я ей ничего не говорила. Понятно?

— Тэйла, если тебя поймают...

— Если меня поймают, я скажу, что искала сало. — Она пожимает плечами. — Меня уже дважды ловили с салом. У меня, Вилли, репутация.

Ледник — это подвал под кухней, глубокий, с земляным полом, обложенный соломой и колотым льдом. Здесь минус два, наверное. Здесь пахнет мокрой соломой, мясом и холодным камнем.

Онория лежит на длинном столе под холстиной.

Я ставлю фонарь. Раскладываю то, что удалось собрать: кухонный нож с тонким лезвием, ножницы, две ложки, полотняные тряпки, миску и восемь свечей. Хирург из меня, честно говоря, посредственный. Патологоанатом — тем более. Но по каждому своему умершему я читала протокол вскрытия и знаю, что́ в нём ищут.

Я снимаю холстину.

— Прости, — говорю я вслух. — Я постараюсь быстро.

И начинаю работать.

Первое — руки.

Ногти: полосы есть. Две видны отчётливо, третья теряется у края. Это доказывает только повторные тяжёлые эпизоды; по числу полос нельзя честно восстановить ни вещество, ни дозу.

Волосы: у корней тонкие, ломаются между пальцами.

Слизистые: серые. Дёсны тёмные по краю.

Запах изо рта — тот самый, горьковато-травяной, тяжёлый. Я нюхаю трижды и запоминаю. Это мой единственный химический анализ. Мой газовый хроматограф — вот эти ноздри.

Дальше хуже.

Дальше нужно смотреть желудок, и я стою над телом с кухонным ножом секунд двадцать, и рука не идёт.

Потом идёт.

Я работаю и, как всегда, начинаю говорить вслух. Это привычка ординатуры: проговаривать — значит не пропустить.

— Слизистая желудка воспалена, местами эрозии. Множественные, точечные. Раздражающее вещество — но были эти повреждения до вчерашнего ужина или появились за последние часы, я без лаборатории не докажу. Содержимое... содержимое зелёное. Растительное. Волокна.

Я вылавливаю ложкой мелкие тёмные крупинки и раскладываю на тряпке. Растираю. Нюхаю.

Вот оно. Гораздо сильнее, чем изо рта.

— Кишечник отёчный. Печень... — я прощупываю и одёргиваю себя. — Плотная, край закруглён, но это неспецифично. Никаких красивых выводов из одного органа.

Я откладываю нож и вытираю руки.

— Итого, — говорю я в темноту. — В желудке много растительного сырья, похожего на источник нейро- и кардиотоксичного алкалоида. Финальная доза явно велика. Судя по ногтям, до неё были повторные тяжёлые воздействия, но я пока не вправе объявлять их тем же ядом. Вероятная непосредственная причина смерти — фатальная аритмия или остановка дыхания. Точнее без анализов не скажу.

— Продолжайте, — говорит голос от двери.

Я не вздрагиваю. Я просто очень медленно поворачиваю голову.

Айрен вер Драгош стоит на нижней ступеньке, прислонившись плечом к косяку, и по его виду совершенно ясно, что стоит он там не минуту.

— Давно вы здесь? — спрашиваю я.

— Четверть часа. — Он входит в круг света. — Я вас не перебивал.

— Могли бы предупредить.

— Мог бы. Но вы говорили вслух, и это было полезнее, чем всё, что я слышал за последние сутки.

Я стою над вскрытым телом восемнадцатилетней девочки, с окровавленным кухонным ножом в руке, в подвале, куда меня никто не пускал. По здешним законам мне за это, я подозреваю, полагается что-то содержательное.

— Вы меня арестуете?

— Я об этом думаю, — честно говорит он.

Он подходит к столу и смотрит на тело. Не морщится. Он видел такое.

— Объясните мне то, что вы сказали. Про курс.

— Смотрите. — Я поворачиваю фонарь. — Вот эрозии. Часть выглядит свежей, часть старше, но при таком свете я не стану выдавать впечатление за датировку. Историю на недели дают ногти и рассказ девушек о её болезни. Желудок подтверждает, что вчера внутрь попало много раздражающего растительного вещества.

Он наклоняется. Смотрит внимательно, как смотрят на карту местности.

— Дальше.

— Дальше — доза. — Я показываю крупинки на тряпке. — Это из желудка. Их много, они целые, не растворились. Вчера она получила сырьё сухим или в густой смеси и, судя по количеству, сразу много. Было ли это то же вещество, которым её ослабляли раньше, ещё предстоит доказать.

— То есть?

— То есть, — говорю я, — Онорию ан Бесс травили не для того, чтобы убить. А вчера её убили.

В леднике очень тихо. Где-то наверху хлопает дверь, и с потолка сыплется струйка земли.

— Отвар изъяли вчера ночью, — говорит Айрен. — До ужина.

— Знаю. Вы сами сказали.

— Значит, вчерашнюю дозу она получила не с отваром.

— Значит, нет.

— Значит, кто-то дал ей это лично.

— Да, — говорю я. — Кто-то, кому она доверяла настолько, чтобы взять из его рук и проглотить не глядя. И этот кто-то знал, что отвар изъят и что дальше травить понемногу не выйдет. Он узнал об этом в ту же ночь.

Айрен очень медленно выпрямляется.

Я вижу, как до него доходит, и вижу, что ему это не нравится.

— Об изъятии знали шесть человек, — говорит он.

— Поздравляю. Круг сузился.

— Пятеро из них — мои люди.

— А шестой?

Он не отвечает.

Он берёт тряпку с крупинками, аккуратно сворачивает и убирает в карман. Потом смотрит на меня — на моё платье, на руки, на нож.

— Идите за мной, — говорит он. — И вымойте руки, ради Отца.

Мы поднимаемся по узкой лестнице. На верхней площадке он вдруг останавливается так резко, что я едва не утыкаюсь ему в спину.

— Леди ан Торн.

— Что?

— Вы держали её сердце в руках и говорили про печень так, будто читаете список белья. — Он оборачивается. — Вчера утром я сказал, что узнаю, кто вы. Я это повторяю. Но у меня к вам теперь другой вопрос.

— Какой?

— Сколько раз вы это делали?

Я смотрю на него снизу вверх. Фонарь у меня в руке, и тени идут не туда, и от этого его лицо кажется незнакомым.

— Достаточно, — говорю я, — чтобы знать, что ваш лекарь вчера убил её быстрее, чем яд.

Что-то в его лице делается совсем нехорошим.

— Кровопускание, — говорит он.

— Кровопускание. При падении давления. Она бы, возможно, дотянула до утра. Я не говорю, что выжила бы. Я говорю, что у неё было утро, и он его забрал.

Айрен вер Драгош стоит на верхней ступеньке и долго молчит.

— Идите спать, — говорит он наконец. — Дверь вашей комнаты сегодня заперта не будет. Караульный у лестницы мой.

— Это защита или надзор?

— Да, — отвечает он и уходит.

Глава 5. Двадцать три

Утром нас не выпускают.

Об этом сообщают буднично: приносят завтрак, а потом запирают обе двери — и ту, что в парадные галереи, и ту, что на служебную лестницу. Снаружи ставят по человеку.

— Порядок дознания, — говорит из-за двери распорядитель. — До вечера.

До вечера получается целый день.

Двадцать три девушки, три спальни, одна гостиная, один нужник и ни одного окна, которое открывалось бы больше чем на ладонь.

Я слишком долго работала в замкнутых помещениях с людьми, которым страшно, и знаю, как это устроено: первые два часа тихо, потом начинается.

* * *

Первые два часа тихо.

Девушки сидят по кроватям. Кто-то молится — на коленях, лицом к восточной стене, сложив пальцы тем самым способом, которого я до сих пор не выучила. Кто-то плачет. Три или четыре просто лежат, отвернувшись, и это, по моему опыту, хуже слёз.

Потом одна не выдерживает и говорит вслух:

— А если оно на всех?

И начинается.

Через четверть часа гостиная набита, все говорят разом, и версий уже пять. Проклятие рода ан Бесс. Порча на Отбор. Кара за то, что мы приехали свататься к мальчику. Отравительница среди нас. Отравительница — это я, потому что я одна вчера не ела.

Последнюю версию произносят не вслух, но я слышу её прекрасно.

— Тихо! — Тэйла бьёт ладонью по столу так, что подпрыгивает подсвечник. — Тихо, кому говорю. Вилли, скажи им.

Двадцать два лица поворачиваются ко мне.

Я стою у камина в чужом платье, с чужим лицом, и мне восемнадцать лет.

— Хорошо, — говорю я. — Скажу.

* * *

— Онория ан Бесс умерла не вчера.

Пауза.

— Она умирала три недели, — говорю я. — Просто вчера это закончилось. Я видела её за ужином: у неё дрожала рука, когда она тянулась за солью, и у неё редел пробор. Так не выглядит проклятие. Так выглядит человек, который что-то принимает.

— Она ничего не принимала, — говорит кто-то. — Она молилась.

— Она пила то, что ей приносили.

Тишина делается другой.

— Отвар пьют все, — говорю я. — Отвар изъяли позавчера, я знаю это точно. Значит, дело не в общем отваре. Значит, кому-то приносили что-то ещё.

Я обвожу гостиную взглядом.

— Так вот. Мне надо знать, кому.

* * *

Дальше я делаю то, чего от восемнадцатилетней девицы никто не ждёт: я устраиваю обход.

Не осмотр — до осмотра я дойду позже. Просто разговор, по одной, у окна, где потише. Я спрашиваю четыре вещи: что пьёшь, что ешь отдельно от всех, что болит, кто тебе это приносит.

Двадцать два человека — это два часа, если не отвлекаться.

Я отвлекаюсь.

Потому что за эти два часа женская половина перестаёт быть для меня толпой в белом.

Бранка ан Дол садится напротив первой, сама, не дожидаясь очереди.

Ей двадцать четыре, и она старше всех здесь на пять лет. Вдова: муж умер, когда ей было двадцать два, от чего — говорит спокойно и подробно, и по описанию я узнаю прободную язву. У неё тяжёлое лицо и очень прямая спина.

— Пью то же, что все, — говорит она. — Ем то же, что все. Не болит ничего. Приносит Ольда, как всем.

— Спасибо.

— Не за что. — Она не встаёт. — Теперь я спрошу.

— Спрашивайте.

— Вы вчера не ели, — говорит Бранка. — Сегодня вы спрашиваете, кому носили отдельно. Вы либо знаете больше нас, либо вы это сделали. Я хочу понять, какое из двух, потому что от этого зависит, разговариваю я с вами дальше или нет.

Я смотрю ей в глаза.

— Первое.

— Откуда знаете?

— По ней. И по себе.

Бранка ан Дол молчит несколько секунд.

— Хорошо, — говорит она и наконец встаёт. — Я вам не подруга и подругой не буду, у меня для этого возраст неподходящий. Но если понадобится кого-то держать — зовите меня, а не Тэйлу. Тэйла жалеет, а я нет.

* * *

Близнецы ан Керет приходят вдвоём и садятся вдвоём, потому что иначе, судя по всему, не умеют.

Им по шестнадцать. Они действительно неразличимы: одинаковые светлые головы, одинаковые веснушки, одинаковые заштопанные манжеты. Держатся за руки под столом — я вижу локти.

— Я Мила, — говорит левая.

— Я Нея, — говорит правая.

— Она врёт, — говорит левая. — Я Нея.

— Мила, — устало говорит правая, — не начинай, пожалуйста.

Дом у них мелкий и южный, приданое — единственный шанс, а братьев нет, и это, как я уже понимаю, здесь означает беду.

— Что пьёте?

— Отвар, — говорит Мила.

И замолкает.

— И? — говорю я.

Они переглядываются.

— И ещё, — говорит Нея тихо. — Нам обеим носят. Отдельно.

У меня внутри становится очень холодно и очень тихо.

— Давно?

— С первого дня. Ещё до того, как все приехали, нас же раньше привезли. — Мила говорит бодро, и от этой бодрости хуже. — Магистр сказал, у нас кровь слабая, потому что мы двойня. Он сам смотрел. Он такой добрый, он к нам домой приезжал.

— Что за питьё?

— Тёмное, — говорит Нея. — Горькое очень. Пахнет, как трава прелая.

— Каждый день?

— Через день. По полчашки.

Я держу лицо. Это я умею — годами держала, глядя на снимки, которые означали полгода.

— Так, — говорю я. — Слушайте меня внимательно, обе. Больше не пейте.

— Но магистр...

— Не пейте. Делайте вид, что пьёте, а выливайте. В окно, в горшок, в ночную посуду — куда угодно. И никому не говорите, что я вам это сказала. Никому. Даже друг другу вслух.

Мила смотрит на меня круглыми глазами.

— Мы заболеем? Если не пить?

— Вы заболеете, если пить.

* * *

К четвёртому часу у меня складывается список.

Личный настой носили троим: Онории ан Бесс и обеим ан Керет.

Двадцать остальных пили общий отвар и больше ничего.

Три из двадцати трёх. Не случайная выборка. Кто-то выбирал.

И самое скверное: обеих близнецов начали поить ещё до открытия Отбора, когда их привезли резервными, — то есть выбрали не здесь. Выбрали раньше, где-то там, в мелком южном доме, куда приезжал добрый человек в сером и смотрел, какая у девочек кровь.

* * *

Госпожа Кетта появляется в пятом часу и портит всё.

Дуэнья женской половины, лет пятидесяти, в тёмном, с ключами на поясе и лицом человека, который тридцать лет ждёт неприятностей и наконец дождался.

Она входит, хлопает в ладоши и зачитывает по бумаге новые правила.

Не выходить. Не собираться больше чем по трое. Не говорить с дознавателем без неё. Не обсуждать покойную. Свечи гасить в девять.

— И ещё, — говорит она, складывая бумагу. — Кто ходил ночью — я знаю, кто ходил ночью. Молчу пока.

Она смотрит при этом прямо на меня.

Я нарушаю четыре правила из пяти ещё до ужина.

* * *

Ольду я нахожу сама, на служебной лестнице, за той дверью, которую заперли снаружи, но не заперли изнутри.

Ей лет тридцать. Она разносит еду, выносит посуду, меняет воду и не разговаривает.

— Вы носили ан Керет питьё, — говорю я.

Она молчит.

— Кто вам его давал?

Молчит.

Я лезу за пазуху и достаю то единственное, что у меня есть, — серебряную заколку из волос покойной Виллены ан Торн. Не мою. Единственную ценную вещь в сундуке.

Ольда смотрит на заколку. Потом на меня.

— Из аптеки давали, — говорит она. — Готовое, в склянках. С восковой печатью.

— Кто именно?

— Не видала. Ставят на полку у двери, я беру. — Она берёт заколку и прячет так быстро, что я не успеваю проследить движение. — Одно скажу, госпожа. Склянок всегда ставили три. И на них номера были.

— Номера?

— Ага. Единица, двойка, тройка. — Ольда пожимает плечами. — Я думала, чтоб не путать.

Три склянки с номерами.

Три девушки.

Кто-то ведёт учёт.

* * *

Вечером нас выпускают, и первое, что я делаю, — иду в комнату Онории.

Она пустая.

Не в смысле «убрано» — в смысле выпотрошена. Сундук открыт, вещи сложены стопкой на кровати для описи, но описи никакой нет, и по тому, как они сложены, видно: кто-то перебирал, а потом сложил обратно, стараясь, чтобы было аккуратно.

Я перебираю.

Два платья, три рубахи, гребень, чётки, зимние чулки, письмо от матери, засушенный цветок в книге. Всё, что бывает у восемнадцатилетней девушки, которая уехала из дома навсегда.

Я перебираю дважды.

Потом сажусь на край её кровати и очень долго смотрю на аккуратную стопку.

Здесь нет флакона.

Ни пустого, ни полного, ни осколка. Ни склянки с восковой печатью, ни склянки без печати — ничего.

Ольда носила ей питьё через день, по полчашки. Значит, посуда была. Значит, вчера утром в этой комнате стояла склянка номер один.

Кто-то вошёл сюда раньше дознавателя. Раньше меня. Раньше даже той минуты, когда Онория ан Бесс упала лицом в тарелку, — потому что после у дверей уже стояла стража.

Кто-то забрал одну-единственную вещь и уложил остальные ровно.

Я сижу в чужой пустой комнате и очень отчётливо понимаю, что человек, который это сделал, всё ещё живёт под этой крышей.

И что склянок было три.

Глава 6. Сделка

Он приходит за мной на второй день после ледника, в час, когда все девушки на уроке танцев.

— Со мной, — говорит он от двери. И всё.

Мы идём длинными пустыми галереями. Он не сбавляет шаг под меня, и я иду быстро, и корсет мстит.

— Куда мы?

— В аптеку.

— Наконец-то.

Он косится на меня.

— Вам не приходило в голову спросить, зачем.

— Приходило. Но вы бы всё равно не ответили, а я бы потратила дыхание, которого у меня и так нет из-за этого сооружения на рёбрах.

Уголок его рта дёргается. Я записываю это себе в актив.

* * *

У дверей аптеки нас ждёт человек с кольцом ключей на поясе.

Ему за шестьдесят. Седые редкие волосы, лиловые мешки под глазами и виноватое выражение лица, которое, судя по всему, у него сделалось постоянным лет двадцать назад.

— Господин регент, — говорит он и кланяется дважды, на всякий случай.

— Барт, — говорит Айрен. — Отопри и иди.

Барт отпирает. Руки у него подрагивают, и ключ он находит не с первого раза, и я машинально отмечаю: не старческий тремор, слишком крупный размах. Так трясутся руки у людей, которые не спят и много должны.

— Мне при описи полагается быть, — говорит он несчастным голосом.

— Не полагается.

— Не полагается, — с облегчением соглашается Барт и уходит очень быстро.

— Он всегда такой? — спрашиваю я.

— Он играет, — говорит Айрен. — Двадцать лет играет и двадцать лет проигрывает. Он должен половине столицы и поэтому боится всех подряд. Дурной человек на этом месте, но не злой.

Я запоминаю. У меня сложилась привычка: всё, что качается, я записываю отдельно. Не пригодится — и ладно.

Дворцовая аптека — длинная комната с окнами под потолком, вся в шкафах. Сотни ящичков с ярлыками, бутыли тёмного стекла, весы, ступки, сушёные пучки под потолком. Пахнет здесь честно и хорошо: мятой, спиртом, воском.

Айрен запирает за нами дверь.

— Прежде чем вы начнёте трогать, — говорит он, — я хочу вам кое-что сказать. Один раз.

Он садится на край стола. Скрещивает руки.

— Четыре года назад на предыдущем Отборе тоже умирали девушки. Пять за сорок дней. Тогда это тоже назвали проклятием, и я тоже в это не поверил. Я вёл дознание. Я нашёл виновную: девица из дома Керр, при которой обнаружили порошок и которая не смогла объяснить, откуда он.

Он говорит ровно, глядя в стену за моей спиной.

— Я подписал приговор. Её казнили через шесть дней. Мне было двадцать девять, я был очень доволен собой и очень быстр.

Пауза.

— А через две недели умерла ещё одна.

Я молчу.

— С тех пор, — говорит Айрен, — я ничего не подписываю быстро. И я не верю очевидному. Особенно когда очевидное само приходит ко мне в руки и просит нож.

Он наконец смотрит на меня.

— Так что нет, леди ан Торн, я не решил, кто вы. Вы можете быть тем самым, чем кажетесь. А можете быть тем, кого мне очень аккуратно подложили, чтобы я во второй раз побежал не туда.

— И как вы намерены это выяснять?

— Наблюдением. — Он встаёт. — Поэтому я предлагаю вам договор.

— Слушаю.

— Вы даёте мне то, чего у меня нет. Женскую половину. Двадцать две другие девицы, которые при мне немеют, а между собой говорят. Кто с кем спит, кто кому носит записки, кто чем болеет, кто что пьёт. Я хочу знать про этих девушек всё, что знает ваша Тэйла, и ещё то, чего она не знает.