- -
- 100%
- +
— А взамен?
— Взамен вы получаете три вещи. Первое: доступ сюда. — Он обводит рукой аптеку. — В любое время, под мою ответственность. Второе: вас никто не тронет. Ни лекарь, ни Орден, ни двор. Третье: если вы окажетесь правы и я найду того, кто это делает, я не буду ждать, пока Совет соберётся на заседание.
Звучит великолепно.
Слишком.
— Что не так? — спрашивает он, заметив мою паузу.
— Всё так. Только вы предлагаете мне быть вашим доносчиком, и я тут никто, и если что-то пойдёт не так, крайней сделают девицу из обедневшего рода, а не регента короны.
— Верно, — говорит он спокойно.
— Поэтому у меня условие.
— Условие, — повторяет он.
— Одно. — Я поднимаю палец. — Когда я говорю вам, что человек болен, — вы меня слушаете. Не «принимаю к сведению». Не «разберёмся после испытания». Слушаете и делаете. Я не прошу верить мне на слово во всём. Я прошу верить мне в одном: я вижу больного раньше, чем он падает. Это единственное, что я умею по-настоящему.
Он смотрит на меня очень долго.
— Хорошо, — говорит он.
— Просто «хорошо»?
— Вы просите меня о том, чего я и так хочу. Мне нужен кто-то, кто различает болезнь и яд. У меня такого нет.
— А ваш лекарь?
— Мой лекарь, — говорит Айрен, — со вчерашнего дня служит в гарнизоне на восточной заставе. Там мало живых и много лошадей. Лошадям он подойдёт.
Я не сдерживаюсь и фыркаю.
Он делает вид, что не слышал.
* * *
Мы работаем два часа.
Он открывает ящики, я нюхаю, растираю, откладываю. Он читает мне ярлыки — я не умею читать по-виарнски, и это открытие, которое я делаю прямо здесь, у шкафа, и которое ужасает меня больше, чем всё остальное. Я неграмотная. Впервые с четырёх лет.
Он замечает и никак не комментирует. Просто с этого момента читает вслух всё подряд, без просьбы, будничным голосом, как читают в дороге вывески.
Я нахожу это на исходе второго часа.
Ящик из тёмного дерева, ярлык — четыре знака.
— «Ведьмин корень», — читает Айрен. — Ещё говорят «волчья репа».
Я поднимаю крышку.
И меня будто бьёт током.
Тот самый запах. Горьковато-травяной, тяжёлый, с плывущей сладкой нотой в конце. Из желудка Онории ан Бесс.
— Это оно, — говорю я.
Внутри — тёмные плотные ломтики сушёного корня, штук двадцать.
— Что вы про него знаете? — спрашиваю я.
— Малой мерой дают при падучей и при болях. Большой — не дают.
Я не трогаю корень голыми руками. Поддеваю ломтик ложкой, соскребаю крошку в воду и растираю другой ложкой. От влажного сырья поднимается тот же тяжёлый запах, который был в желудке Онории.
— Похоже, я понимаю, с чем имею дело, — говорю я.
— «Похоже»?
— Я не стану проверять неизвестный смертельный корень языком. Но запах, онемение, рвота и сорванный ритм сердца складываются. Такие яды нарушают работу нервов и сердечной проводимости. В малой лекарской дозе могут притуплять боль. Чуть больше — дурнота, слабость, опасная аритмия. Ещё больше — остановка сердца или дыхания. — Я закрываю ящик. — Идеальная вещь. Растёт где-то в лесу, лежит в любой аптеке, лечит вполне настоящие болезни, и никто не удивится, что оно здесь есть.
— Насколько его тут не хватает?
Хороший вопрос. Очень хороший вопрос.
— Много, — говорю я, взвешивая ящик на руке. — Судя по свободному месту, здесь было раза в три больше.
Я достаю из кармана жестяную коробочку, которую не выпускала из виду с кареты.
— Теперь второе.
Айрен вертит коробочку в пальцах и хмурится.
— Лилия поддельная. Королевские аптекари ставят клеймо на дне, а не на крышке.
Внутри двенадцать сероватых пастилок. Я соскребаю с одной крошку, растворяю её в воде, добавляю несколько капель едкого «соляного духа» из подписанной Айреном бутыли и опускаю в раствор начищенную медную пластинку. Подогреваю над свечой. Через минуту медь затягивает стально-серым налётом.
Я повторяю опыт на чистой воде. Медь остаётся красной.
— Это не ведьмин корень, — говорю я. — Мышьяковистая или близкая к ней рудная соль. Этого простого опыта мало для суда, поэтому образец отправите городскому пробирщику и дадите ему чистую пастилку для сравнения. Но моим волосам, животу и линиям на ногтях она подходит гораздо лучше.
— Кто дал вам коробку?
— Марта говорит, её передали от имени магистра перед дорогой. Я принимала по одной каждое утро. Последнюю — на рассвете перед прибытием. С тех пор ни одной.
Айрен заворачивает коробку в отдельный лист, запечатывает своим перстнем и пишет сверху два имени: моё и Марты.
— Её не тронут, пока я не проверю, от чьих рук она получила коробку.
Так у нас впервые появляется не только подозрение, но и вещественное доказательство. И два яда вместо одного.
Айрен снимает со стены толстую книгу в кожаном переплёте.
На корешке, у самого верха, налеплена восковая нашлёпка размером с ноготь. Серая, невзрачная, с тонким оттиском, которого я не разбираю.
Я трогаю её пальцем. Воск тёплый и мягкий, будто его прижали сегодня.
— Это что?
— Печать Ордена, — говорит Айрен, не глядя. — На всех орденских книгах.
— Она мягкая.
— Воск везде мягкий.
Он открывает журнал, и нашлёпка бесшумно лопается пополам.
Я смотрю на две восковые половинки и почему-то запоминаю их так, как запоминают родинку на снимке: без всякой причины, впрок.
— Журнал выдачи, — говорит он. — По уставу Ордена всё, что берётся из королевской аптеки, записывается: что, сколько, кому, чьей рукой.
Он листает к последним страницам.
И останавливается.
Я вижу, как у него на скуле дёргается мышца.
— Что там?
Он молча поворачивает ко мне книгу и ведёт пальцем по строке.
Я не умею читать по-виарнски.
Но одно я узнаю — потому что позавчера мне пришлось трижды выводить это на бумаге, когда меня вносили в списки Отбора.
Подпись.
Кривоватую, с петлёй на конце.
Мою.
— «Ведьмин корень, — читает Айрен ровным голосом, — три доли. Выдано по прошению леди Виллены ан Торн».
Я смотрю на дату.
Даты я тоже читать не умею. Но цифры здесь такие же, как у нас, — это я успела заметить в тех же списках.
— Какое сегодня число?
— Двенадцатый день осеннего месяца.
— А тут написано?
— Двадцать девятый день летнего.
Я считаю.
Двадцать девятый день летнего месяца. В тот день Виллена была ещё дома. Тридцатого она выехала, девять дней провела в дороге и утром восьмого осени въехала в ворота дворца. Сегодня двенадцатое.
— Это не я, — говорю я.
— Ваша подпись.
— Это не я. Меня тут не было.
— Двадцать девятого вы были в Торн-холле, — говорит Айрен. В его глазах нет ни капли того человека, с которым мы два часа рылись в травах. — Дорожные листы подтверждают выезд на следующий день. Значит, либо подпись подделали здесь, либо вы заранее передали её сообщнику.
— Я даже не знала, где искать эту аптеку.
— А Виллена знала?
На этот вопрос у меня нет ответа.
В аптеке пахнет мятой и воском.
Где-то далеко, за десятью стенами, играет музыка: девушек учат танцевать.
— Вы же сами сказали, что не верите очевидному, — говорю я.
— Не верю. — Он захлопывает книгу. — Именно поэтому вы всё ещё стоите здесь, а не в подвале.
Глава 7. Истории болезни
Первое, что я прошу у Айрена на следующее утро, — бумагу.
Не сведения, не охрану, не разрешение. Бумагу, чернила и стол.
— Сколько? — спрашивает он.
— Двадцать три листа. Нет, тридцать: я буду портить.
— Зачем?
— Затем, что я работаю как умею, — говорю я. — А умею я вот как: на каждого человека заводится карта. Что было, что есть, что меняется. Без карты я гадаю. С картой — вижу.
Он смотрит на меня секунды три и уходит.
Через час мне приносят стопку бумаги, три пера, песочницу и складной столик, который вносят двое.
* * *
Обход занимает два дня.
Я устраиваюсь в оконной нише гостиной — там светлее всего, — и объявляю, что буду смотреть всех подряд.
Первой реакцией становится хохот.
Второй — очередь.
Потому что оказывается, что за всё время в этом дворце ни один человек ни разу не спросил у двадцати трёх девушек, как они себя чувствуют. Их взвешивали, обмеряли для платьев, учили кланяться и проверяли родословную. Про здоровье спрашивали один раз, в первый день, и записывали ответ со слов.
— Раздевайтесь до рубахи, — говорю я первой.
— При всех?!
— За ширмой. Тэйла, держи простыню.
Мы устраиваем ширму из двух простыней и метлы, и это, честное слово, лучшая амбулатория, в которой мне приходилось работать.
* * *
Я записываю всё.
Рост и вес — на глаз, но одинаково на глаз для всех, а это уже сравнимо. Цвет слизистых. Дёсны. Язык. Ногти на всех десяти пальцах — рисую полосы, если есть, отмечаю, на каком уровне. Волосы: провожу ладонью от корней, считаю, сколько осталось на ладони. Кожа. Живот. Пульс — считаю по счёту собственного сердца, потому что часов у меня нет.
И жалобы. Обязательно жалобы, своими словами, как сказали, — потому что человек всегда говорит больше, чем спрашивают.
Тэйла записывает под диктовку. Пишет она как курица лапой, но пишет.
К концу первого дня я знаю про женскую половину Виарна больше, чем знал кто-либо за сорок лет.
Лист третий. Девица из восточных земель, семнадцать. Ногти чистые. Волосы держатся. Жалоба: «страшно ночью». Диагноза нет, лечения нет, поможет только чтобы кто-то держал за руку. Записываю: положить рядом Юну.
Лист седьмой. Девятнадцать лет, из купеческого дома, приданое втрое больше, чем у всех. Живот. Расспрашиваю подробно, отправляю Тэйлу за дверь и спрашиваю ещё подробнее.
— Пятый месяц, — говорю я.
Она смотрит на меня и не плачет. Просто смотрит.
— Меня убьют, — говорит она наконец.
— Не убьют. Вас отчислят по здоровью, вы уедете, и всё.
И вот тут — впервые — у меня в голове что-то поворачивается не туда. Потому что фраза «вы уедете, и всё» вдруг звучит внутри меня фальшиво, а я не понимаю почему.
Записываю. Возвращаюсь к этому позже.
Лист одиннадцатый. Лиссандра ан Вейр.
Она приходит последней в тот день, садится очень прямо и позволяет себя осмотреть без единого слова.
Здорова. Идеально здорова: розовые дёсны, крепкие ногти, пульс шестьдесят четыре, кожа как из книжки.
— Жалобы?
— Нет.
— Совсем?
— Совсем.
Я откладываю перо.
— Леди ан Вейр, у вас на левом предплечье три старых следа от ожога. Круглые, одинаковые, на равном расстоянии. Так не обжигаются о печку.
Молчание.
— Это не относится к делу, — говорит Лиссандра.
— Не относится. Я и не записываю.
Я демонстративно откладываю лист чистой стороной вверх.
— Спрашиваю не как дознаватель. Как лекарь. Болит?
— Нет.
— Тогда идите.
Она встаёт. У самой ширмы оборачивается.
— Вы всех расспрашиваете, что они пьют, — говорит она. — Уже второй день. Скажите: что вы ищете?
— Того, кому носили отдельно.
— И скольким носили?
Я поднимаю голову.
Вопрос точный. Слишком.
— А почему вы спрашиваете «скольким», а не «кому»? — говорю я.
Лиссандра ан Вейр смотрит на меня без всякого выражения.
— Потому что «кому» вы мне не скажете, — отвечает она и уходит.
Я сижу с пером в руке и очень долго не могу вернуться к работе.
* * *
К вечеру второго дня у меня двадцать три карты, и я раскладываю их на полу гостиной в четыре ряда.
И вижу.
Не то, что искала, — хуже.
Картины две.
Картина первая. Онория (со слов, посмертно), Мила ан Керет, Нея ан Керет. Зрачки узкие. Пульс частый и неровный. Холодные влажные руки. Дурнота по утрам, слабость, «сердце заходится». Ногти чистые. Волосы на месте. Началось недавно — недели.
Это ведьмин корень. Быстрое, нервное, сердечное.
Картина вторая. Я одна.
Полосы на ногтях — три уровня. Волосы лезут клоками. Живот по утрам. Ладони и подошвы шелушатся крупными пластами — я заметила это только вчера, в ванне. Металлический привкус. Всё это тянется месяцами.
Это не ведьмин корень. Это мышьяковистая соль из жестянки с поддельной лилией.
Я сижу на полу среди разложенных бумаг и говорю вслух, потому что иначе не соображу:
— Это разные схемы.
Тэйла, зашивающая чулок в кресле, поднимает голову.
— Чего?
— Разные схемы, Тэйла. Разные вещества, разные сроки, разные способы доставки. Девушек на Отборе травят ведьминым корнем — быстро, через личный настой из аптеки, с номерами на склянках. А меня травили мышьяком — медленно, месяцами, ещё дома, пастилками с королевской печатью.
— И чего это значит?
— Одно из двух, — говорю я. — Либо здесь два отравителя, которые друг о друге не знают. Либо один, который работает на двух этажах.
— А какой хуже?
Я смотрю на двадцать три листа, разложенных на полу.
— Второй, — говорю я. — Потому что если это один человек, то он не убивает по случаю. Он ведёт хозяйство. Одних он готовит дома, за месяцы, по одному рецепту. Других обрабатывает здесь, за недели, по другому. И под каждую задачу подбирает средство.
* * *
Придворного лекаря Гвена ссылают на восточную заставу на третий день, и его комнату опечатывают.
Печать снимает Айрен, при мне, вечером.
Комната у лекаря скверная: тесная, заваленная, вся в склянках без ярлыков. На столе — недоеденный ужин двухдневной давности.
— Он собирался в спешке, — говорю я.
— Его увезли в спешке.
Мы перебираем всё. Айрен читает вслух ярлыки, я нюхаю. Ведьминого корня нет. Мышьяковистой соли нет. Ничего интересного нет вообще, и я уже готова признать, что толстяк-кровопускатель был именно тем, чем казался, — дураком.
А потом Айрен вытаскивает из-под тюфяка книжицу.
Не аптечный журнал. Другую: маленькую, засаленную, исписанную мелко и торопливо.
— Что это? — спрашиваю я.
Он листает.
— Он вёл собственные записи, — говорит Айрен медленно. — Все девять лет. Отдельно от орденских.
— Читайте.
Он читает.
Это скучно первые двадцать страниц: кто чем болел, кому что дали, сколько взяли за визит к придворным дамам. Гвен, судя по всему, был жаден, труслив и на удивление аккуратен.
А потом начинается другое.
«Опять требуют отчёт. Пишу третий за месяц. Не понимаю, зачем ей это, но платят.»
«Отчёт о здоровье всех девиц, поимённо. Кто крепок, кто слаб, у кого что. Каждый Отбор одно и то же.»
«Спросил прямо. Сказала: чтобы знать, кого увозят живой.»
Айрен останавливается.
— Кому он писал отчёты? — спрашиваю я.
Он листает назад, ищет, находит.
И читает ровным голосом, в котором ничего нет:
— «Её величеству вдовствующей королеве Ирелии. Одиннадцатый год».
Глава 8. Первое испытание
Первое испытание Отбора называется «Испытание изяществом», и это, если коротко, экзамен по тому, как быть красивой мебелью.
Три части. Танец. Поклон с приветствием на старом наречии. Беседа с членом Совета на заданную тему.
Я проваливаюсь по всем трём.
Танец я разучиваю четыре дня и за это время выучиваю ровно одно: у леди Виллены ан Торн, помимо страха крови, было чувство ритма примерно как у больничной каталки. Я наступаю партнёру на ногу дважды. Второй раз — так, что он хрипит.
Поклон на старом наречии — это восемь слов, которые надо произнести, опускаясь, и закончить одновременно с касанием колена пола. Я произношу их с таким акцентом, что распорядитель переспрашивает.
Беседа достаётся мне с седым лордом из Совета, и тема у нас — «Долг супруги перед короной».
— И в чём же он, по-вашему, состоит? — спрашивает лорд ласково.
— В том, чтобы корона была здорова, — говорю я.
— Прекрасно сказано. Здорова духом.
— Нет, — говорю я. — Здорова телом. У вас за столом кормят двадцать три девушки из общих блюд, воду берут из верхнего колодца, который стоит ниже конюшен по склону, и в западном крыле у трёх служанок кашель с кровью третью неделю. Если сюда придёт лихорадка, ей будет всё равно, кто из нас лучше кланяется.
Лорд смотрит на меня, как на говорящую собаку.
В зале, где сидят двор, Совет, король и Орден, становится очень тихо.
— Благодарю, леди ан Торн, — говорит распорядитель.
Я возвращаюсь в шеренгу. У Тэйлы лицо человека, который смотрит, как тонет корабль, и не может отвести взгляд.
— Ну ты и дала, — шепчет она с восхищением. — «Ниже конюшен по склону». Вилли, ты нормальная вообще?
— Нет, — честно говорю я.
--- Соперницы проходят его так, что мне становится стыдно за собственные ноги.
Лиссандра ан Вейр идёт третьей и делает то, ради чего четыре года в её доме жил учитель танцев из столицы. Она не танцует — она движется так, будто музыку написали под неё и слегка опоздали. Поклон на старом наречии она произносит с той чуть архаичной оттяжкой, от которой у двух старых лордов делаются мокрые глаза. В беседе ей достаётся тема «Милосердие короны», и она говорит четыре минуты так, что даже я, знающая, чего она на самом деле хочет, слушаю.
Бранка ан Дол идёт девятой и не пытается быть девочкой. Она танцует ровно, спокойно и без единой ошибки, кланяется коротко, а на вопрос о долге супруги отвечает: «Хоронить мужа и не развалиться». В зале делается тихо. Лорд Кест ставит ей высший балл — единственный за весь день, — и потом весь вечер объясняет Совету, что это была не дерзость, а достоинство.
Нея ан Керет идёт шестнадцатой, одна, без сестры, которую уже увезли бы, если бы Отбор шёл своим чередом, — и на середине танца сбивается, потому что фигура парная, а привычная рука рядом отсутствует. Она доходит до конца, но у неё дрожат губы.
Юна вообще не танцует. Она честно говорит распорядителю, что не умеет, что её учили две недели и ничего не вышло, и что она лучше постоит. Это, вообще говоря, провал. Двор смеётся.
Я смотрю на всё это из шеренги и понимаю очень простую вещь: они действительно старались. Каждая из них полжизни готовилась к этим сорока дням, а я приехала сюда девять дней назад из другого мира и сейчас испорчу им праздник, потому что не умею молчать.
Сразу после испытания — приём.
Это худшая часть: два часа стоять с бокалом в руке и быть на виду.
Ко мне подходит король.
Он подходит сам, без свиты, и от этого по залу проходит волна: все делают вид, что не смотрят, и все смотрят.
Вблизи Тэодан ещё моложе, чем издали. У него светлые ресницы и обкусанный заусенец на большом пальце.
— Леди ан Торн, — говорит он и краснеет. — Я хотел... Я слушал вас. Про колодец.
— Простите, ваше величество. Это было неуместно.
— Это было интересно! — выпаливает он и тут же пугается собственного голоса. — Я хочу сказать. Мне никто никогда не говорит ничего, кроме того, что я хорошо выгляжу и что Отец меня хранит. А вы сказали про склон и про конюшни, и я весь вечер думаю, что ведь и правда — склон. Я велю проверить колодец.
— Спасибо.
— И ещё. — Он понижает голос. — Меня зовут Тэодан. Просто. Когда никого нет. Мне так больше нравится.
Он смотрит на меня снизу вверх — он ниже меня на полголовы, — и у него абсолютно щенячьи, доверчивые глаза, и я понимаю с полной ясностью: этот мальчик не жених. Этот мальчик — пациент, которого через десять лет привезут с гипертоническим кризом в двадцать семь, потому что его никто ни разу не спросил, чего он хочет.
И меня собираются за него выдать замуж.
— Тэодан, — говорю я, — вам семнадцать.
— В следующую весну восемнадцать, — быстро говорит он.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.