Тёмная сторона Сент-Ивера

Она пролезла сквозь кусты, обдирая руки о ветки, чувствуя, как колючки впиваются в кожу, но не замечая боли, нашла старую, полузаколоченную дверь сбоку, которую явно не охраняли – кому придёт в голову лезть через запасной вход, если главный перекрыт и весь периметр оцеплен? Толкнула – дверь поддалась с противным, протяжным скрипом, от которого у Норы свело зубы, и она скользнула внутрь, в темноту, пахнущую ладаном, сыростью и той особенной, сладковатой вонью, которую она уже научилась распознавать за версту – запахом смерти.

Внутри было тихо, только где-то вдалеке слышались голоса экспертов, работающих в центральном нефе, и эти голоса, приглушённые расстоянием и каменными стенами, казались доносящимися из другого мира, из другой реальности, где всё ещё можно было что-то исправить. Нора прижалась к стене, стараясь дышать как можно тише, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, гулко и неровно, и двинулась вдоль стены, обходя колонны и скамьи, надеясь найти место, откуда можно было бы увидеть тело, не попадаясь на глаза полиции.

И в этот момент чья-то рука схватила её за локоть и дёрнула назад, в тень, за тяжёлую колонну, покрытую вековой копотью и пылью.

– Ты с ума сошла? – прошипел Калеб, и его лицо, освещённое слабым светом из витража, где на стекле был изображён какой-то святой с нимбом, было перекошено от злости, смешанной со страхом. – Тебя же заметят! И тогда Блэквуд не просто запретит, он тебя посадит! Ты это понимаешь или тебе всё равно?

– А ты что здесь делаешь? – Нора выдернула руку, чувствуя, как внутри закипает раздражение, смешанное с каким-то странным, нелогичным облегчением от того, что она не одна. – Ты за мной следил? Ты что, хвост прицепил?

– А кто-то должен следить, раз ты решила играть в героиню-одиночку! – Калеб говорил шёпотом, но в этом шёпоте было столько ярости, что он звучал громче крика, отражаясь от каменных стен и возвращаясь к ним искажённым эхом. – Ты понимаешь, что если тебя поймают, всё, что мы делали, пойдёт прахом? Ты нужна нам живая и на свободе, а не в камере, не под арестом, не с клеймом преступницы на всю жизнь!

– Мне нужно увидеть тело, – Нора ткнула пальцем в сторону нефа, туда, откуда доносились голоса и где, по её расчётам, лежала Клэр. – Там Клэр. Третья жертва. И если я не посмотрю на неё своими глазами, не найду то, что они пропустят, будет четвёртая. И пятая. И десятая. Ты этого хочешь?

– Я хочу, чтобы ты не подставлялась, – Калеб схватил её за плечи, и в его глазах, даже в этом полумраке, было что-то, чего Нора никогда раньше не видела – не привычная нагловатая усмешка, не ленивое превосходство, не вечный сарказм, а настоящий, живой, почти животный страх. – Ты думаешь, ты единственная, кто может его поймать? Думаешь, без тебя всё развалится и никто не справится?

– А ты думаешь, мне есть дело до того, что будет со мной? – Нора сбросила его руки, и голос её зазвенел, пробиваясь сквозь тишину церкви, как лезвие сквозь ткань. – Тоби мёртв, Калеб. Мой брат, которого я должна была защищать, которому обещала, что всё будет хорошо, мёртв. И пока этот ублюдок на свободе, пока он убивает женщин и нумерует их как свои чёртовы фотографии, я не успокоюсь. Мне плевать, посадят меня или нет. Мне плевать, жива я буду или нет. Я хочу только одного – найти его и заставить заплатить за всё. За Тоби. За Викторию. За Клэр. За каждую.

– А мне не плевать! – выкрикнул Калеб, и эхо заметалось под высокими сводами церкви, отражаясь от стен и возвращаясь искажённым, чужим, почти нечеловеческим звуком, от которого у Норы мурашки побежали по спине.

Они оба замерли, прислушиваясь. Голоса экспертов стали ближе – видимо, кто-то услышал шум и направлялся к ним, обеспокоенный тем, что в церкви могут быть посторонние. Нора и Калеб затаили дыхание, вжавшись в стену за колонной, чувствуя, как сердце колотится где-то в ушах, заглушая все остальные звуки, и через минуту шаги стихли, удаляясь в другую сторону – видимо, эксперт решил, что ему показалось, или просто устал прислушиваться к каждому шороху в этом старом, скрипучем здании.

– Тихо, – прошептал Калеб, и его дыхание обожгло ей щеку. – Сиди здесь. Я пойду посмотрю, что там.

– Ты? – Нора уставилась на него, и в голосе её прозвучало такое неподдельное удивление, будто он предложил ей слетать на Луну. – Ты даже не знаешь, что искать. Ты не видел Викторию, не знаешь деталей, не…

– Я знаю, что если мы будем тут спорить, нас поймают, – огрызнулся Калеб, и в его голосе снова проскользнули знакомые нотки, но сейчас они звучали иначе – не как насмешка, а как забота, завёрнутая в грубую обёртку. – А я не для того влез в эту авантюру, не для того прикрывал тебя в мансарде, не для того торчал под арестом у Рида, чтобы сдохнуть в этой вонючей церкви от пули какого-нибудь нервного копа, который решит, что мы грабители.

Он уже собрался двинуться вперёд, но Нора схватила его за руку, чувствуя, как под пальцами напрягаются мышцы, готовые к действию.

– Стой. Калеб… спасибо. Правда. Но это моя охота. Моя. Я пойду одна.

– Да что ты за человек такой? – Калеб развернулся к ней рывком, и в его глазах, даже в этом полумраке, горело что-то, что она не могла понять, что-то глубокое и болезненное, что не имело отношения к текущему моменту. – Ты реально думаешь, что ты одна должна тащить этот груз? Ты думаешь, у тебя монополия на боль, на потери, на вину?

– А у тебя? – Нора прищурилась, чувствуя, что разговор уходит куда-то не туда, но не в силах остановиться. – Что ты знаешь о боли, Калеб? Ты всегда такой весёлый, такой лёгкий, шуточки, подколы, вечные прибаутки. Думаешь, я не вижу? Ты прячешься за этим, как за щитом. За этой своей дурацкой улыбочкой, за этим своим «Салливан, не дрейфь». Думаешь, я не понимаю, что это маска?

Калеб замер. Его лицо на мгновение стало абсолютно пустым – ни эмоций, ни мыслей, ничего, – а потом в нём что-то перевернулось, сломалось, и Нора увидела то, что, возможно, никто никогда не видел.

– Ты думаешь, я ничего не знаю о боли? – спросил он тихо, и в этом голосе не было ни капли прежней наглости, ни грамма сарказма, только тихая, глухая тоска, которая, казалось, шла из самой глубины его существа. – Ты думаешь, я пришёл в это агентство просто так, потому что люблю риск и приключения?

Нора молчала, глядя на него, не в силах отвести взгляд, чувствуя, как внутри что-то меняется, перестраивается, создавая новую реальность.

– У меня была сестра, – Калеб говорил тихо, почти шёпотом, и каждое слово давалось ему с трудом, будто он вытаскивал их из себя крючьями. – Старшая. Примерно твоего возраста. Красивая, умная, добрая. Я её обожал. Она меня растила, можно сказать, потому что мать вечно работала на двух работах, чтобы нас прокормить, а отца у нас вообще не было, сгинул, когда я ещё мелким был.

Он замолчал, сглотнул, и Нора увидела, как дрожат его руки, которые он безуспешно пытался спрятать в карманы.

– Её изнасиловали, – выдохнул Калеб, и это слово повисло в воздухе, тяжёлое, как свинцовая плита. – Когда ей было двадцать три. Прямо как тебе сейчас. Она не смогла с этим жить. Не смогла смотреть на себя в зеркало, не смогла выходить на улицу, не смогла ничего. Через неделю она выбросилась из окна. А я нашёл её. Я первый пришёл домой и нашёл её на асфальте.

Нора замерла, чувствуя, как холод пробирается под кожу, до самых костей, до самого сердца, которое, казалось, остановилось на мгновение.

– Я нашёл того урода, который это сделал, – продолжил Калеб, и в голосе его зазвенела сталь, холодная, твёрдая, нержавеющая. – Нашёл и избил до полусмерти. Думал, убью. Прямо там, на месте, своими руками. Но в последний момент остановился. Потому что понял: это не вернёт её. Это не исправит ничего. А этот шрам, – он коснулся брови, провёл пальцем по старому рубцу, который Нора видела сотни раз, но никогда не задумывалась о его происхождении, – остался на память. Чтобы я никогда не забывал, что я не смог её защитить. Что я был где-то в другом месте, когда она нуждалась во мне.

Нора смотрела на него, и в груди что-то сжималось, разрывалось на части, плавилось от этой боли, которая была такой знакомой, такой родной, такой понятной.

– Поэтому я здесь, – Калеб поднял на неё глаза, и в них стояла такая боль, что Нора едва выдержала этот взгляд, не отвела глаз, хотя всё внутри кричало: отвернись, не смотри, это слишком личное. – Поэтому я в этом агентстве. Поэтому я слежу за тобой, хотя ты бесишь меня больше, чем кто-либо в этом мире. Поэтому я влез в эту церковь, хотя мог бы сидеть дома и пить пиво. Потому что ты напоминаешь мне её. Ты такая же упрямая, такая же бесстрашная, такая же… живая. И я не позволю, чтобы с тобой случилось то же самое. Поняла? Не позволю.

Тишина повисла между ними, густая, как смола, тягучая, как мёд, тяжёлая, как свинец. Где-то вдалеке снова заговорили эксперты, но звуки казались далёкими, неважными, из другого мира, где не было этой исповеди, этой боли, этого момента истины.

– Калеб… – прошептала Нора, и впервые в голосе её не было ни сарказма, ни стали, ни привычной колючести, только что-то человеческое, живое, раненое, такое же уязвимое, как и он сейчас. – Я не знала. Прости. Я… я не знала.

– А откуда бы ты знала? – Калеб усмехнулся, но усмешка вышла кривой, больной, почти жалкой. – Я не рассказываю. Никому. Ни Арно, ни Лео, никому. Только ты… ты вынудила. Вот так, в церкви, среди трупов и копов. Красиво, да?

Он отвернулся, делая вид, что рассматривает что-то в темноте, но Нора видела, как дрожат его плечи, как он пытается взять себя в руки, спрятать эту боль обратно, туда, где она жила все эти годы.

– Ладно, – сказал он после долгой паузы, и голос его снова стал почти нормальным, хотя в нём всё ещё слышались следы только что пережитого. – Хватит соплей. Мы здесь не для этого. Ты хотела посмотреть на тело? Я прикрою. Идём. Только быстро и тихо.

Нора кивнула, не в силах говорить, и они двинулись вдоль стены, обходя колонны, стараясь ступать как можно тише, и через несколько минут оказались у края нефа, откуда было видно место преступления.

То, что Нора увидела, заставило её замереть на месте, забыв, как дышать.

Клэр О'Нил стояла на коленях перед алтарём. Не лежала, не сидела – именно стояла на коленях, прямо на холодном каменном полу, лицом к распятию, которое возвышалось над алтарём, освещённое переносными прожекторами, отбрасывающими длинные, причудливые тени. Её руки были сложены в молитвенном жесте, ладонь к ладони, пальцы чуть согнуты, будто она действительно молилась, обращаясь к Богу в последний момент своей жизни. Голова была слегка запрокинута, глаза открыты и устремлены вверх, туда, где на кресте висел Христос, и в этом свете, падающем сверху, её лицо казалось не мёртвым, а почти живым, почти одухотворённым, почти святым.

На шее, чуть ниже подбородка, виднелась маленькая пластинка, поблёскивающая в свете прожекторов, и Нора без труда разглядела на ней три цифры – «003», такие же, как у других, такие же аккуратные, такие же идеальные, как и вся эта композиция, как и вся эта постановка, как и вся эта дьявольская насмешка над верой, над жизнью, над смертью.

Нора смотрела на неё и чувствовала, как внутри закипает холодная, ровная ярость, которая не сжигает, а замораживает, превращает кровь в лёд, мысли – в лезвия, а сердце – в камень. Рядом стоял Калеб, молчаливый и твёрдый, как скала, и его присутствие давало ей силу, о которой она даже не подозревала, силу, рождённую из только что пережитой исповеди, из этой странной, болезненной близости, которая возникла между ними в тёмной церкви.

– Он оставил что-то, – прошептала она, вглядываясь в детали, в каждую складочку одежды, в каждую тень, в каждый блик. – Что-то, что укажет на следующего. Он всегда оставляет. Надо найти.

– Ищи, – так же тихо ответил Калеб, становясь так, чтобы прикрывать её своим телом от возможных взглядов со стороны нефа. – Я постерегу. Только быстро.

Нора скользнула ближе к телу, стараясь не попадать в свет прожекторов, двигаясь вдоль скамей, как тень, и вдруг заметила то, чего не было у Виктории, то, чего не было ни у одной из предыдущих жертв – в правой руке Клэр, в той, что была чуть ниже в молитвенном жесте, был зажат маленький клочок бумаги, почти незаметный, сливающийся с тканью платья, белый на белом, заметный только потому, что один уголок чуть отогнулся, поймав свет прожектора.

Нора протянула руку, осторожно, миллиметр за миллиметром, вытащила бумажку из окоченевших пальцев и развернула её, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, готовое вырваться наружу.

На бумаге, выведенное тем же аккуратным, каллиграфическим почерком, которым были написаны все его послания, стояло одно единственное слово:

«Скоро увидимся, Нора».

И ниже – номер телефона.

Нора замерла, чувствуя, как реальность уходит из-под ног, как стены церкви начинают вращаться, как всё, что она знала об этой охоте, переворачивается с ног на голову. Он знал. Он знал, что она придёт. Он оставил это для неё. Лично для неё. Не для полиции, не для экспертов, не для протокола – для неё.

– Калеб, – позвала она одними губами, и голос её прозвучал глухо, будто из глубокого колодца. – Надо уходить. Немедленно.

Он кивнул, не задавая вопросов, и они скользнули обратно в темноту, к запасному выходу, оставляя за спиной тело Клэр О'Нил, стоящей на коленях перед распятием, как последняя молитва, как последний кадр, как последняя насмешка человека, который играл в Бога.

На улице уже почти рассвело, и серый, промозглый свет разливался над городом, обещая новый день, новые поиски, новую охоту. Воздух пах сыростью и близким дождём, и этот запах смешивался с запахом церкви, ладана и смерти, который, казалось, въелся в одежду намертво.

– Ну что там? – спросил Калеб, когда они оказались в относительной безопасности, за углом церкви, где их не могли увидеть ни полицейские, ни случайные прохожие.

Нора протянула ему бумажку. Руки её дрожали – впервые за долгое время.

– Он знает, что мы здесь. Он следит. И он хочет, чтобы я ему позвонила.

Калеб выругался сквозь зубы, прочитал, перечитал ещё раз и вернул бумажку.

– И что ты будешь делать? Звонить?

Нора посмотрела на номер, потом на светлеющее небо, потом на Калеба – на человека, который только что открыл ей свою самую страшную тайну, который стоял рядом, готовый прикрыть её любой ценой, который рисковал ради неё всем, что у него было.

– Позвоню, – сказала она твёрдо. – Но не сейчас. Сейчас мы едем в агентство, показываем это Лео, и решаем, как играть дальше. Потому что теперь у нас есть не просто загадка. У нас есть прямой контакт. У нас есть его голос. Его номер. Его следующее движение.

Калеб кивнул, и они пошли к такси, оставляя церковь позади, но унося с собой её призраков – мёртвую Клэр, стоящую на коленях перед распятием, и живого Фотографа, который теперь знал, что Нора приняла его вызов, и новую, пугающую близость, которая возникла между ними в этой тёмной, холодной ночи, среди запаха ладана и смерти.

В такси было тихо. Нора смотрела в окно на проплывающий мимо город, на серые дома, на редких прохожих, на начинающийся день, и думала о том, что теперь у них есть номер. Есть возможность. Есть шанс.

Калеб сидел рядом, молчаливый, и его плечо, касающееся её плеча, было единственным тёплым пятном в этом холодном, безнадёжном мире.

– Калеб, – сказала она тихо, не оборачиваясь. – Спасибо. За всё.

Он усмехнулся – той самой, привычной усмешкой, за которой теперь она видела совсем другое.

– Не за что, Салливан. Только не вздумай теперь умереть, ладно? А то я обижусь.

Нора улыбнулась – впервые за долгое время.

– Постараюсь.

Такси свернуло за угол, и церковь Святой Агнессы скрылась из виду, оставив после себя только запах ладана и памяти.

Глав