Тёмная сторона Сент-Ивера

«Ты говорил, что не хочешь, чтобы я плакала по тебе», – шепнула она, и ветер унёс её слова, развеял их по кладбищу, смешал с дождём и запахом сырой земли. – «Но ты стал, Тоби. Ты стал. И я плачу. По вам обоим».

Она не заметила, как прошло время. Люди расходились, машины одна за другой покидали кладбище, мать увели под руки – она почти падала, повиснув на чьих-то плечах. Остались только она, Калеб, Лео и Директор, который стоял чуть поодаль, давая ей пространство.

Дождь усиливался, превращаясь в настоящий ливень, но Нора не двигалась с места. Она стояла у могилы, пока земля не превратилась в грязь, пока вода не начала стекать с волос ручьями, пока Калеб не коснулся её плеча.

– Нора, – тихо сказал он, впервые за долгое время произнося ее имя, без всякой колкости. – Пойдём. Ты простудишься.

Она не ответила. Только посмотрела на него пустыми глазами и кивнула.

Они пошли к машине, утопая в грязи и лужах, и ветер хлестал по лицу, словно пытаясь наказать за то, что она не успела, не смогла, не сделала невозможное.

В машине было тепло и тихо. Лео сидел за рулём, Калеб рядом, Директор на заднем сиденье. Нора забралась внутрь, мокрая, продрогшая, пустая, и откинулась на спинку, закрыв глаза.

Никто не говорил ни слова. Машина тронулась, увозя их прочь с кладбища, прочь от этого холмика свежей земли, под которым лежал мальчик, звавший её «Королевой кусочков».

Дождь барабанил по крыше, и Нора слушала этот ритм, думая о том, что теперь в её жизни осталась только одна цель. Одна правда, которую нужно найти. Один человек, который за всё заплатит.

Но сейчас, в этот момент, она не думала о нём. Только о Тоби. О брате, которого больше нет. О мальчике, который не дожил до пятнадцати. О том, кто поверил в неё до самого конца.

Она позволила себе плакать – тихо, беззвучно, чтобы никто не слышал. И дождь за окном заглушал всё.

Глава 12: Там, где не светит камера

Прошло три дня после похорон, и эти три дня растянулись в бесконечность, в вязкое, тягучее время, которое не хотело двигаться вперёд, застыв в одной точке, как старые часы, которые никто не заводил. Нора сидела на полу в своей квартире, прислонившись спиной к холодной стене, и смотрела на доску с уликами, которая занимала почти всю стену напротив, и этот взгляд был пустым, почти невидящим, хотя глаза механически фиксировали каждую деталь: красные нити, соединяющие фотографии, даты, имена – Виктория Рэй, улыбающаяся с любительского снимка, Хемсфорт, чьё лицо она теперь знала наизусть, старый мастер Вейн с его дрожащими руками, Клэр О'Нил, чью улыбку она видела только на фотографиях с сайта, шифр 23-47-78-12-89-03, распечатанный крупно и приколотый в самом центре, и кинотеатр «Люмьер», отмеченный красным крестом.

Всё это теперь казалось таким далёким, будто принадлежало не ей, а кому-то другому, кто жил в другой жизни, где ещё была надежда, где ещё можно было что-то исправить, где Тоби ждал её в больничной палате и улыбался при виде сестры, где телефонные звонки означали не похороны, а просто «привет, как дела». Она поймала себя на том, что несколько минут просто смотрит на одну точку – на фотографию кинотеатра, где она нашла мёртвого Эндрю Хемсфорта, – и не может вспомнить, о чём думала в этот промежуток. Время выпадало, проваливалось в чёрные дыры, оставляя после себя только пустоту и глухое, ноющее чувство вины, которое не отпускало ни на секунду.

Она не знала, сколько просидела так – час, два, может, целый день. Вокруг, как всегда, царил привычный беспорядок, который раньше её раздражал, а теперь казался единственно возможным порядком вещей: стопки папок громоздились вдоль стен, некоторые из них рассыпались, и листы бумаги валялись на полу, создавая причудливые узоры из отчётов и показаний; книги по криминалистике, по психологии, по анатомии лежали раскрытыми на тех страницах, где она остановилась в последний раз, когда ещё была надежда; распечатки с фотографиями жертв, с графиками, с картами покрывали каждый свободный сантиметр, и всё это вместе напоминало мозг сумасшедшего учёного, который слишком долго пытался поймать неуловимое.

Телефон лежал рядом на полу, молчал, и это молчание было тяжелее любых звонков, тяжелее любых слов, тяжелее даже тех ночных кошмаров, в которых она снова и снова опаздывала, не успевала, теряла Тоби в бесконечных коридорах больницы. Она смотрела на экран, чёрный и безжизненный, и думала о том, что за эти три дня он так и не подал ни одного сигнала. Мать молчала. Калеб, кажется, звонил пару раз, но она не ответила. Лео писал сообщения, которые оставались непрочитанными. Мир замер, затаился, ждал, пока она очнётся.

Единственное, что имело значение – фотография Тоби, прикреплённая отдельно, чуть выше остальных, в самом центре доски, где обычно вешают самое важное. Он смеялся, глядя в объектив, с торчащими вихрами, которые вечно не слушались расчёски, и с той самой счастливой, беззаботной улыбкой, которая появлялась у него только тогда, когда рядом была она. Та самая фотография, где он держит в руках тот самый пазл с замком, который они собирали вместе много лет назад, сидя на полу в кабинете отца, пока родители ссорились на кухне из-за его опасной работы.

Она смотрела на неё и чувствовала только пустоту. Глухую, чёрную, бесконечную пустоту, которая разрасталась внутри, заполняя каждую клетку, каждую мысль, каждое воспоминание. И в этой пустоте не было места ни для чего другого – ни для злости, ни для отчаяния, ни для надежды. Только тишина и ожидание.

Телефон завибрировал.

Звук был таким резким, таким неожиданным в этой мёртвой тишине, что Нора вздрогнула, будто её ударили током. Она посмотрела на экран, и сердце на секунду остановилось, а потом забилось где-то в горле, мешая дышать.

На экране высветилось: «Мама».

Она долго смотрела на это слово, не в силах ответить, не в силах пошевелиться, не в силах сделать вдох. Слово «мама» на экране казалось чем-то чужим, из другой жизни, где были ужины всей семьёй за тем самым деревянным столом, где отец ещё был жив и смеялся своим громким, раскатистым смехом, где Тоби бегал по коридорам, спотыкаясь о собственные ноги, и пахло пирогами и уютом.

Телефон вибрировал снова и снова, настойчиво, требовательно, не давая времени на раздумья. Наконец она заставила себя нажать зелёную кнопку и поднесла трубку к уху, чувствуя, как дрожит рука.

– Нора, – голос матери звучал тихо, сдавленно, так, будто ей было трудно дышать, будто каждое слово вырывалось с кровью. – Ты… ты где?

– Дома, мама, – ответила Нора, и собственный голос показался ей чужим, хриплым, будто она не пользовалась им много лет.

Пауза. Длинная, тягучая, как патока. В трубке слышно было только дыхание матери – тяжёлое, прерывистое, с какими-то всхлипами, которые она пыталась подавить, но не могла.

– Приезжай, – выдохнула мать наконец. – Пожалуйста. Я не могу одна. Я не выдержу одна, Нора. Пожалуйста.

И это «пожалуйста» разбило Нору сильнее, чем всё, что случилось за эту неделю. Сильнее, чем смерть Тоби. Сильнее, чем осознание, что она не успела. Сильнее, чем пустота в груди. Потому что мать никогда не просила. Никогда. Ни разу за всю жизнь. Она требовала, упрекала, обвиняла, молчала – но никогда не просила.

– Я еду, – сказала Нора и отключилась, не дожидаясь ответа.

Она поднялась на ватных ногах, пошатнулась, ухватилась за стену, чтобы не упасть. Посмотрела на себя в зеркало в прихожей – бледная, с синими кругами под глазами, в той же чёрной одежде, в которой была на похоронах, только теперь она была мятой и несвежей. Волосы спутались в колтуны, на плечах не было никаких капель дождя – она не выходила на улицу три дня. Она выглядела как призрак, как своё собственное отражение в мутной воде.

Но это не имело значения. Сейчас имело значение только одно – мать ждала.

-–

Дом не изменился – тот же невысокий забор с коваными элементами, которые отец собственноручно приваривал когда-то, та же деревянная дверь, выкрашенная в тёмно-зелёный цвет, который мать выбирала так долго, что все уже устали ждать, те же окна, за которыми когда-то горел тёплый, уютный свет, приглашающий войти, согреться, почувствовать себя в безопасности. Нора помнила каждый уголок этого дома, каждую трещинку на дорожке, каждый камешек, о который спотыкалась в детстве, бегая наперегонки с отцом.

Теперь свет не горел ни в одном окне. Дом стоял тёмный, мрачный, закрытый, будто вымерший. Даже уличный фонарь напротив, который раньше всегда горел, сейчас почему-то не работал, и всё вокруг тонуло в сером предрассветном полумраке.

Нора постояла минуту, глядя на этот тёмный дом, и вспомнила, как когда-то, маленькой девочкой, бежала по этой дорожке, перепрыгивая через ступеньки, чтобы быстрее попасть внутрь, чтобы рассказать маме о своих детских победах и поражениях, чтобы показать очередной рисунок или поделку. Как отец встречал её на пороге, подхватывал на руки и кружил, пока она визжала от восторга, а мать улыбалась из дверного проёма, вытирая руки о фартук. Как Тоби, совсем крошечный, ковылял за ними, пытаясь ухватить сестру за ногу, и падал в траву, смеясь.

Теперь ничего этого не было. Только тишина, темнота и холодный утренний воздух.

Она подошла к двери, подняла руку, чтобы постучать, но дверь оказалась не заперта. Толкнула – и вошла.

Внутри пахло так же, как в детстве – деревом, старой мебелью, мамиными духами, которые она всегда использовала, и ещё чем-то неуловимым, что Нора не могла определить, но что сразу перенесло её на много лет назад. В прихожей горел только один светильник, тусклый, дававший ровно столько света, чтобы не споткнуться о порог. На вешалке висело старое пальто отца – его так и не убрали, и оно висело здесь уже много лет, как призрак, как напоминание.

Нора прошла на кухню – мать всегда сидела на кухне, когда что-то случалось. Это было её убежище, её крепость, её место силы, где она варила бесконечный кофе и смотрела в окно на сад, который когда-то так любил отец.

Мать сидела за тем самым столом, за которым они когда-то ужинали всей семьёй – большим, деревянным, со следами от чашек и тарелок, въевшимися в поверхность за долгие годы использования, с царапинами, которые оставил Тоби, когда учился рисовать, с выжженным пятном от забытой свечи. На столе громоздились фотографии Тоби – его детские снимки, где он ещё пухлый и смешной, школьные, с дурацкими улыбками и выпавшими зубами, последние, из больницы, где он уже лежал, бледный и прозрачный, но всё ещё улыбался в объектив, чтобы никого не расстраивать. Его рисунки, аккуратно сложенные стопкой – они занимали целый угол стола. Его школьные тетради с каракулями и пятнами, с двойками, которые он так старательно исправлял, и с пятёрками, которые получал за сочинения.

Мать выглядела постаревшей на десять лет за эти три дня. Глаза опухли и покраснели так сильно, что казались чужими на её лице, волосы нечёсаными прядями падали на плечи, на ней был старый халат, в котором она никогда не выходила к людям – тёплый, застиранный, с вылезшими катышками. Она сидела, сгорбившись, обхватив себя руками, и смотрела на фотографии невидящим взглядом, уйдя куда-то глубоко внутрь себя, туда, куда Нора никогда не имела доступа.

Она не встала, когда Нора вошла. Даже не пошевелилась. Только подняла глаза, и в этом взгляде было столько боли, столько отчаяния, столько пустоты, что у Норы перехватило дыхание.

– Садись, – сказала мать тихо, почти шепотом.

Нора села напротив. Между ними – стол, заваленный фотографиями, и годы молчания, упрёков, непонимания. И вдруг это показалось таким неважным. Осталась только общая боль, общая потеря, общее горе, которое не делит, а должно бы соединять, но почему-то только расталкивает людей в разные стороны.

Долгое время они сидели молча. Мать перебирала фотографии, гладила их пальцами, будто пыталась через бумагу дотронуться до сына, почувствовать его тепло, его присутствие. Нора смотрела на эти снимки и видела, как Тоби рос – от смешного младенца с пухлыми щеками и удивлёнными глазами до подростка с серьёзным взглядом, который слишком рано узнал, что такое боль и страх, что такое больницы и уколы, что такое бессилие перед собственной болезнью. Каждая фотография отзывалась в груди тупой болью, каждая улыбка напоминала о том, чего больше никогда не будет.

– Он так любил тебя, – сказала мать наконец, не поднимая глаз, и голос её звучал глухо, будто из глубокого колодца. – Знаешь, когда ты не приходила, он всегда тебя ждал. Сидел у окна и смотрел на дорогу. Часами мог сидеть. Говорил: «Нора скоро придёт, она обещала». И верил. Всегда верил, даже когда ты не приходила. Даже когда опаздывала на несколько часов. Он никогда не сомневался в тебе.

Нора сглотнула комок в горле, который рос и рос, мешая дышать. Слова застревали, не находя выхода, превращаясь в какой-то вязкий, липкий ком, который душил изнутри.

– Я знаю, мама, – выдавила она наконец. – Я… я старалась приходить как можно чаще. Но работа…

– Работа, – мать горько усмехнулась, и в этой усмешке было столько боли, столько горечи, столько накопившихся за годы обид, что Норе захотелось провалиться сквозь землю. – Всегда работа. Сначала отец, теперь ты. Вы оба выбрали работу, а не нас. Не меня. Не его.

– Мама, я…

– Я не обвиняю, – перебила мать, поднимая на неё покрасневшие глаза, и в этом взгляде было что-то страшное – не злость, не ненависть, а какая-то безнадёжная, бесконечная усталость. – Я просто говорю, как было. Он ждал тебя. Каждый день. И когда ты приходила, он светился. Помнишь, как ты рассказывала ему свои истории про расследования? Он потом пересказывал их мне, слово в слово. Гордился, что у него такая сестра. Что она ловит преступников, спасает людей. Он верил в тебя так, как никто другой.

Нора смотрела на фотографию, где они с Тоби сидят вместе на диване – она что-то рассказывает, жестикулируя, а он слушает, открыв рот, с тем особенным выражением, которое бывает только у детей, когда они слушают любимую сказку. Это было сделано года три назад, но она помнила тот день – он болел, у него был очередной кризис, она отпросилась с работы и провела с ним весь вечер, рассказывая о деле, которое тогда вела, переделывая страшные детали в захватывающие приключения.

– Я не смогла его спасти, – прошептала Нора, и это признание вырвалось из самой глубины, из того места, где жила постоянная, гложущая вина, которая не отпускала ни на минуту. – Я думала… я думала, что если разгадаю код, если найду Фотографа, если успею… а он просто…

– Он просто умер, Нора, – тихо сказала мать, и в голосе её не было обвинения, только констатация факта, страшного и необратимого. – Врачи сказали – сердце остановилось. Само. Просто взяло и остановилось.

Нора застыла. Она смотрела на мать, пытаясь понять, что та говорит, но слова не складывались в осмысленную картину.

– Что?

Мать полезла в ящик стола, долго там копалась, перебирая какие-то бумаги, и наконец достала сложенный лист – медицинское заключение, с печатями, подписями, всеми официальными атрибутами, которые обычно не вызывают доверия, но здесь, в этой тихой кухне, при тусклом свете единственной лампы, звучали как приговор.

– Читай, – мать протянула ей лист.

Нора взяла бумагу дрожащими пальцами. Строчки расплывались перед глазами, прыгали, не желая складываться в слова, но она заставила себя читать, вникать, понимать каждую букву, каждую запятую, каждый медицинский термин. «Острая сердечная недостаточность… остановка сердца… естественные причины… никаких следов внешнего вмешательства… время смерти…»

– Этого не может быть, – прошептала она, поднимая глаза на мать. – Он говорил… он писал мне… что контролирует систему подачи кислорода, что Тоби умрёт, если я не буду делать то, что он говорит. Он звонил мне, мама. Он угрожал. Он сказал, что у него доступ к аппаратуре.

Мать смотрела на неё долгим взглядом, и в этом взгляде было что-то новое – не злость, не обида, а странная смесь жалости и понимания.

– Он врал, Нора, – сказала она тихо, но твёрдо. – Всё это время он просто врал. Чтобы ты бегала быстрее, чтобы ты ошиблась, чтобы ты сделала то, что ему нужно. Ты не могла его спасти, потому что его нельзя было спасти. Врачи сказали – это могло случиться в любой момент. Его сердце работало на пределе последние месяцы. Мы просто ждали.

Нора смотрела на заключение, и строчки расплывались окончательно, смешиваясь со слезами, которые она так долго сдерживала, которые копились годами, десятилетиями, всей её жизнью. Всю эту неделю Фотограф играл с ней. Дёргал за ниточки, как марионеткой, заставлял плясать под свою дудку, бегать по городу, разгадывать загадки, рисковать жизнью. А Тоби уходил сам. Тихо, без драм, без шума, без возможности вмешаться, без всякой связи с этой проклятой охотой.

– Он врал, – повторила она, и в голосе её появилась сталь – холодная, твёрдая, негнущаяся. – Всё это время он просто врал.

– Нора, – мать накрыла её руку своей, и это прикосновение было тёплым, почти родным, но в нём не было принятия, только страх и отчаяние. – Остановись. Посмотри на себя – ты же умираешь на ходу. Ты не ешь, не спишь, ты превратилась в тень. Это не то, чего бы хотел Тоби.

– Ты не знаешь, чего бы хотел Тоби, – Нора выдернула руку, и этот жест вышел резче, чем она планировала. – Ты никогда не знала. Ты только и делала, что обвиняла меня в том, что я похожа на отца. А Тоби… он верил в меня. Он ждал моих историй. Он гордился мной.

– Я не обвиняю, – мать покачала головой, и в её глазах блеснули слёзы. – Я просто боюсь. Я уже похоронила мужа. Я похоронила сына. Я не хочу хоронить дочь.

– Ты не хоронишь, мама. Я ещё жива.

– Надолго ли?

Нора молчала. Этот вопрос повис в воздухе, тяжёлый, как свинцовая плита. Она не знала ответа. Никто не знал.

– Я не могу остановиться, мама, – сказала она наконец, и в голосе её звучала та самая упрямая нота, которую мать так ненавидела в отце. – Не после того, что он сделал. Он забрал у меня эту неделю. Он заставил меня бегать за призраками, пока Тоби умирал в больнице. Я не могу это так оставить.

– Ты думаешь, Тоби этого хотел бы? – мать сжала руки в кулаки, и костяшки побелели. – Ты думаешь, он хотел бы, чтобы ты гонялась за каким-то психом, рискуя жизнью, вместо того чтобы жить?

– Он хотел бы, чтобы я довела дело до конца, – ответила Нора твёрдо, глядя матери прямо в глаза. – Он всегда верил в меня. Всегда говорил, что я справлюсь, что я самая умная, что я могу всё. Я не могу его подвести. Не сейчас.

Мать отдёрнула руку, будто обожглась. В её глазах вспыхнуло что-то знакомое – та самая обида, которая годами стояла между ними, как стена, как бетонное заграждение, которое невозможно пробить.

– Ты так похожа на отца, – сказала она глухо, отворачиваясь к окну. – Упрямая, как баран. Он тоже думал, что должен всё исправить, всех спасти. И где он теперь?

– Я знаю, мама, – Нора выдержала её взгляд, хотя внутри всё дрожало. – Я знаю, что ты не веришь в меня. Ты никогда не верила. Ты всегда считала, что моя работа – это глупость, что я играю в детектива, что я должна была стать кем-то другим. Но это не имеет значения. Тоби верил. И этого достаточно.

– Ты ошибаешься, – мать отвернулась окончательно, глядя на серый рассвет за окном. – Я всегда боялась за тебя. Не потому что не верила, а потому что знала, чем это кончается. Я уже хоронила одного. Я не хочу хоронить вторую. Это не неверие, Нора. Это страх.

Она помолчала, потом добавила, не оборачиваясь:

– Ты мой ребёнок. Я не могу приказывать тебе. Но и благословлять не могу. Не проси.

Нора поднялась. В груди саднило, ныло, разрывалось на части, но она знала – это правильный разговор. Правильный финал для их долгой, изнурительной войны, в которой не было победителей.

– Я не прошу, мама. Я просто хочу, чтобы ты знала – я вернусь.

– Твой отец тоже так говорил, – тихо сказала мать, и в голосе её не было злости, только бесконечная усталость.

Нора замерла на пороге, но не обернулась. Вышла в коридор, потом на улицу, оставляя за спиной дом, который перестал быть крепостью много лет назад, но всё ещё оставался единственным местом, где она когда-то была счастлива.

Она уже открывала калитку, когда услышала шаги за спиной – торопливые, неровные, спотыкающиеся. Мать вышла на крыльцо, кутаясь в халат, босая, не чувствуя холода утреннего асфальта.

– Нора.

Она обернулась.

Мать стояла, вцепившись в перила побелевшими пальцами, и в её глазах было столько всего – боль, обида, страх, и где-то глубоко, почти похороненная под слоями непонимания и отчуждения, любовь. Та самая, которая никуда не девается, даже когда кажется, что всё кончено.

– Он оставил это для тебя, – сказала мать и протянула маленькую коробочку – картонную, обшарпанную, какую дают в больницах для хранения мелочей. – Тоби. Неделю назад. Сказал: «Когда меня не станет, отдай это Норе. Она поймёт». Я не хотела отдавать. Думала, что если не отдам, то он как будто… не знаю… останется. Но ты должна это получить.

Нора вернулась, взяла коробку дрожащими руками. Открыла.

Внутри лежал рисунок – последний, который Тоби нарисовал в больнице, когда уже почти не мог держать карандаш, когда руки тряслись и каждое движение давалось с трудом. Но он нарисовал. Ради неё. Две фигуры: одна большая, в плаще, с лупой в руке – явно она, Нора, такой, какой он её видел, – и одна маленькая, с пазлом в руках, стоящая рядом, чуть позади, как верный оруженосец. Подпись внизу, выведенная дрожащей, почти детской рукой, но с огромным старанием: «Королева кусочков и её рыцарь».

Она смотрела на рисунок, и слёзы наворачивались на глаза, но теперь это были другие слёзы – не отчаяния, не боли, а благодарности и той особенной, щемящей нежности, которая бывает только к тем, кто ушёл навсегда. Тоби успел. Успел сказать ей последнее «прощай». Успел оставить частичку себя в этом мире, чтобы она знала – он верил в неё до самого конца.

– Спасибо, мама, – прошептала она, прижимая коробку к груди, к самому сердцу.

Мать кивнула, но ничего не сказала. Просто стояла на крыльце, обхватив себя руками, глядя, как дочь уходит в серый утренний туман, который медленно поднимался от земли, скрывая очертания домов и деревьев.

Никаких объятий. Никаких «возвращайся живой». Только этот взгляд – полный боли и непонимания, полный страха и бессильной любви, которую она так и не научилась выражать иначе, кроме как через упрёки и молчание.

Нора уходила, сжимая в руке рисунок, и знала – мать не простила. Не поняла. Может, никогда не поймёт. Но это больше не имело значения.

У неё была цель. У неё была правда. И у неё был Тоби – вот здесь, в этой маленькой коробочке, на этом листочке бумаги, с улыбкой и пазлом в руках, с верой в то, что его сестра сможет всё.

Она шла вперёд, в серый, просыпающийся город, и впервые за долгое время знала точно, что делать дальше.

-–

Сент-Ивер просыпался медленно, нехотя, как всегда после дождливых ночей. Туман поднимался от мокрого асфальта, смешиваясь с выхлопными газами редких машин, с запахом сырой земли и близкой зимы. Где-то вдалеке завыла сирена – обычный звук для этого города, который никогда не спал по-настоящему, только затихал на время, чтобы потом снова взорваться криками, выстрелами и плачем.

Нора шла пешком, не вызывая такси. Ей нужно было время, чтобы переварить всё, что случилось, чтобы принять правду, чтобы понять, что дальше. Рисунок Тоби лежал во внутреннем кармане пальто, согревая сердце – единственное тёплое пятно в этом холодном, сером мире, где всё остальное превратилось в лёд.

Фотограф врал ей. Всю эту неделю он просто врал, дёргал за ниточки, заставлял плясать под свою дудку. И она плясала. Бегала по городу, разгадывала загадки, рисковала жизнью, пока Тоби умирал в больнице, не имея никакого отношения к этой игре, не будучи связанным с ней ничем, кроме её собственного страха.

Но теперь всё изменилось.

Теперь она свободна. Свободна от страха, что он нажмёт на кнопку, что Тоби перестанет дышать, что она не успеет. Свободна от иллюзии, что можно кого-то спасти, если достаточно быстро бегать. Свободна от всего, кроме одного – желания найти его и заставить заплатить.

Теперь нечего терять. Только правда, только справедливость, только охота.

Она достала телефон и набрала номер. Калеб ответил после первого же гудка – видимо, ждал, надеялся, что она очнётся.