Тёмная сторона Сент-Ивера

Она села в такси, закрыла глаза и откинулась на спинку сиденья, и перед внутренним взором все еще стояло лицо мужчины с фотографии – обычное, не запоминающееся, такое, какое может быть у кого угодно, у продавца в магазине, у соседа по лестничной клетке, у случайного прохожего, которого мы встречаем на улице и забываем через секунду, но именно это лицо теперь навсегда впечаталось в её память, потому что она знала, что где-то в этом городе он сейчас, может, сидит в темноте и улыбается, глядя на свои снимки, может, уже ищет следующую, а может, просто ждет, когда они придут за ним, потому что такие, как он, всегда ждут, всегда знают, что это неизбежно, и играют с этим знанием, как кошка с мышью, наслаждаясь каждым моментом погони.

Машина тронулась, и Нора не открывала глаза, потому что ей нужно было сохранить в памяти каждую деталь увиденного, каждую мелочь, каждую зацепку, которая могла бы привести их к нему раньше, чем он успеет сделать следующий кадр. День, два, неделя – она не знала, сколько у них времени, но знала точно, что он не будет ждать долго, потому что такие, как он, не могут останавливаться, им нужно продолжение, им нужна новая модель, новый свет, новая улыбка, застывающая на губах в тот самый момент, когда жизнь уходит из глаз.

– Лео, – сказала она тихо, не открывая глаз. – Когда приедем, прогони это фото по всем базам, какие только есть, и по полицейским архивам, и по фотографам, и по студиям, и по соцсетям, и добавь в ориентировку машину, темную легковушку, возможно, с большим багажником, и пусть Харпер забирает всё официально завтра с утра – зеркало, бокалы, фотографию с камина, там могут быть отпечатки, которые мы не увидели с первого раза.

– Сделаю, Нор, – ответил Лео, и в его голосе не было обычной суеты, только спокойная уверенность человека, который знает свое дело.

Нора замолчала, и за окном проплывали огни Сент-Ивера, мокрые улицы, редкие прохожие, спешащие по своим делам, и город жил своей обычной жизнью, не зная, что по его улицам ходит человек с прозрачными глазами и самым обычным лицом, человек, для которого убийство – это искусство, а искусство – это убийство, и грань между ними стерлась уже давно, может, еще в детстве, может, в тот самый момент, когда он впервые взял в руки камеру и понял, что может останавливать время, заставлять людей замирать в кадре, подчинять их своей воле одним щелчком затвора.

Теперь у Норы было это лицо, оно застыло в памяти, как тот самый кадр – четкий, контрастный, с идеальной глубиной резкости, и оставалось только найти оригинал, найти его раньше, чем он найдет следующую женщину, которая согласится улыбнуться в объектив и сказать: «Я так рада, что ты выбрал меня».

Глава 6: Экспозиция боли

В агентстве «Темная сторона» свет ламп казался слишком едким, почти физически болезненным после бархатных сумерек улицы Магнолий – Нора всегда замечала такие мелочи, контрасты между тьмой и светом, между тишиной старых особняков и гулом офисной техники, и сейчас этот контраст бил по глазам, заставляя их слезиться, хотя она бы ни за что не призналась в такой слабости даже самой себе.

Она шла первой, её шаги – четкие, механические, выверенные до миллиметра – гулко отдавались в тишине пустого коридора, где каждая половица, казалось, знала её походку и подстраивалась под ритм, не издавая лишних звуков, потому что даже пол в этом здании понимал, что Нору лучше не злить. Калеб и Лео плелись следом; задор напарника окончательно испарился, сменившись угрюмой сосредоточенностью человека, который только что заглянул в чужой ад и понял, что это не метафора, а вполне конкретный дом на улице Магнолий, где женщина пила вино с собственным убийцей и улыбалась ему. Лео и вовсе выглядел так, будто вот-вот упадет в обморок – лицо его приобрело тот самый землистый оттенок, который бывает у людей, переживших слишком много за одну ночь, и Нора краем глаза заметила, как дрожат его пальцы, сжимающие планшет с бесценными фотографиями.

Она вошла в кабинет директора, не сбавляя шага, и остановилась ровно в двух метрах от его массивного дубового стола – дистанция, выверенная годами работы, достаточная, чтобы показать уважение, но слишком близкая, чтобы Арно мог усомниться в её готовности продолжать бой. Арно сидел в своем кресле, окутанный сигаретным дымом, который ленивыми змеями поднимался к потолку, и только зеленый свет настольной лампы выхватывал из полумрака его тяжелые руки, сложенные на столе, и платиновые пряди волос, падающие на лицо. Он не спал – Нора знала это сразу, по той особенной неподвижности, с которой он ждал их возвращения, по пепельнице, полной окурков, и по чашке давно остывшего кофе, стоящей на самом краю стола, нетронутой.

– Сэр, – голос Норы прозвучал сухо, как шелест бумаги, и в этом одном слове уместилось всё: и отчёт о проделанной работе, и усталость, которую она никогда не показывала, и готовность продолжать, даже если силы давно на исходе. – Мы осмотрели объект. Убийца оставил в гостиной свой портрет.

Она положила смартфон на стол, и экран засветился в зеленом полумраке, высвечивая то самое фото – Викторию в голубом платье и мужчину с прозрачными глазами, стоящего чуть позади с рукой на её плече. Арно долго всматривался в снимок, и Нора видела, как его взгляд скользит по лицу незнакомца, по этим обычным, не запоминающимся чертам, по светлым глазам, которые даже на фотографии казались холодными, как вода в горном ручье. Потом он медленно поднял взгляд на Нору, и в этом взгляде было что-то такое, отчего ей захотелось отвести глаза, но она не отвела – никогда не отводила, потому что это значило бы признать слабость.

– Нора, – начал он негромко, и голос его звучал устало, но с той особенной теплотой, которая появлялась только когда они оставались вдвоём. – Ты сделала отличную работу. Правда, отличную. Но посмотри на себя.

Она опустила взгляд и только тогда заметила то, что Арно, кажется, увидел сразу – её пальцы едва заметно подрагивали, чистая физиология, которую она не могла купировать никакой силой воли, потому что организм давно перестал её слушаться, существуя в режиме автопилота на чистом адреналине и кофеине. Она сжала руки в кулаки, пряча дрожь в безразмерных карманах худи, которая висела на ней мешком, делая её похожей на подростка, надевшего одежду старшего брата. Худые плечи, острая линия ключиц, синие тени под глазами, которые даже при тусклом свете лампы казались почти чёрными – она выглядела ровно настолько, насколько себя чувствовала, то есть никак.

– Это не мешает мне думать, сэр, – сухо отозвалась она, и в голосе её прозвучал тот самый металл, который обычно заставлял Калеба замолкать на полуслове. – Я в полном порядке.

Арно вздохнул – тем самым тяжёлым, обречённым вздохом, который Нора слышала сотни раз и который всегда означал, что он сдаётся, но по-своему. Он покачал головой, и в этом жесте не было осуждения, только та самая отеческая усталость, с которой он смотрел на неё все эти годы.

– Это мешает мне доверять твоим инстинктам, – сказал он мягко. – Нора, ты не спала сорок восемь часов. Я вижу это по твоим глазам, по тому, как ты держишь спину – слишком прямо, будто боишься, что если расслабишься, то упадёшь. Домой. Это приказ. Лео подготовит выборку к утру. А ты исчезнешь отсюда до восьми ноль-ноль. И не смей спорить, я всё равно не отступлюсь.

Нора сжала челюсти так, что зубы заскрипели, и внутри всё вскипело от желания возразить, доказать, что она может работать дальше, что сон – это роскошь, которую она не может себе позволить, пока где-то в городе ходит человек с прозрачными глазами, готовящий следующий кадр. Но дисциплина, вбитая годами работы под началом Арно, победила. Она знала, что спорить с ним бесполезно, когда он говорит таким тоном.

– Да, сэр, – выдохнула она сквозь зубы, но в голосе против воли проскользнула тёплая нотка – она всегда так реагировала, когда он проявлял эту свою дурацкую отеческую заботу, от которой хотелось и беситься, и плакать одновременно. – Доброй ночи, сэр.

Она развернулась и вышла, даже не взглянув на Лео и Калеба, которые так и стояли в дверях, не решаясь войти безприглашения. В коридоре она позволила себе на секунду замедлить шаг, прислониться спиной к холодной стене и закрыть глаза, чувствуя, как пульсирует кровь в висках, отсчитывая секунды до того момента, когда можно будет наконец упасть.

—-

Квартира встретила её темнотой и запахом пыли. Нора никогда не замечала этого раньше, но сейчас, после двух суток без сна, после дома Виктории, после надписи на зеркале и фотографии с прозрачными глазами, этот запах показался ей невыносимым – запах одиночества, запах жизни, которая свелась к работе и больше ни к чему.

Она не стала включать свет. Не потому что боялась разбудить соседей или что-то в этом роде, а потому что свет требовал усилий, требовал поднять руку к выключателю, а сил на это просто не было. Она прошла в комнату на автомате, огибая стопки папок на полу, которые громоздились вдоль стен, как бумажные сталагмиты, мимо незаправленного дивана, на котором она спала последние две недели, потому что кровать казалась слишком далекой и слишком чужой, мимо единственного стула, заваленного одеждой, и села прямо на полу в прихожей, спиной к двери, потому что до дивана было слишком далеко, а сил идти дальше не осталось.

Квартира Норы была похожа на временное убежище человека, который не планирует здесь задерживаться – стопки папок на полу, стопки книг по криминалистике и психологии, стопки распечаток, которые она так и не разобрала, и полное отсутствие уюта. Единственным украшением, если это можно было так назвать, была огромная доска на стене, сплошь заклеенная фотографиями, заметками, цветными нитками, соединяющими улики, карта города с красными отметками мест преступлений и синими – потенциальных. Доска смотрела на неё из темноты, как ещё один немой свидетель её одержимости.

Она сидела на полу, чувствуя, как холод от плитки пробирается сквозь джинсы, и думала о том, что, наверное, так и должна выглядеть жизнь человека, который променял всё на работу. Ни семьи, ни уюта, ни даже нормальной кровати – только папки, только дела, только бесконечная гонка за тем, кто всегда на шаг впереди.

В кармане завибрировал телефон. Экран вспыхнул в темноте, высветив имя, которое она надеялась не видеть сегодня, но которое всегда появлялось в самые неподходящие моменты.

– Да, мама.

– Ты снова не пришла, Элеонора, – голос матери был привычно холодным, как и всегда, сколько Нора себя помнила, и в этом холоде не было даже осуждения, только констатация факта, будто она говорила о погоде или о том, что хлеб снова подорожал. – Тобиасу сегодня меняли настройки аппарата. Он начал задыхаться. Врачи еле справились. Он звал тебя. Всё время, пока они его откачивали, он повторял твоё имя.

Нора закрыла глаза, и перед внутренним взором всплыло лицо брата – бледное, осунувшееся, с темными кругами под глазами, такими же, как у неё самой, только на его лице они смотрелись особенно жутко, потому что ему было всего четырнадцать, и он должен был бегать по улицам, а не лежать в палате, подключенный к аппаратам, которые считают каждый его вдох. Тоби. Маленький Тоби с его вечными рисунками на полях тетрадей и дурацкими шутками, которые понимала только она.

– Мама, я не могла. Я работаю. У меня было важное дело, я…

– Твои деньги не заменят ему сестру, которая прочитает сказку на ночь, – перебила мать, и в голосе её впервые за весь разговор проскользнуло что-то живое – боль, которую она обычно прятала глубоко внутри, но которая сейчас прорвалась наружу, обжигая Нору сильнее любого упрека. – Врач сказал, что нужен новый курс лекарств. Пять тысяч, Нора. Срок – до конца недели. Если денег не будет, его переведут в общую палату. Ты знаешь, что это значит.

Нора знала. Общая палата означала шум, свет, чужих людей, которые будут стонать по ночам, и медсестёр, у которых не хватит времени следить за каждым. Общая палата для Тоби, с его лёгкими, которые работали только наполовину, и сердцем, которое могло остановиться в любой момент, означала смертный приговор.

– Я найду их, – сказала она, сглатывая комок в горле, который никак не хотел проглатываться. – Скажи им, что я всё оплачу. Пусть даже не думают переводить его. Просто… не давай им отключать его. Я всё сделаю. Передай Тоби, что я скоро приду. Обязательно приду.

– Спокойной ночи, Элеонора. Ты превратилась в машину. В хорошую, надёжную, безотказную машину. Но машины не чувствуют боли, а люди – должны. Я не знаю, кто ты сейчас.

В трубке зазвучали гудки, и Нора ещё долго сидела, прижимая телефон к уху, слушая этот мертвый звук, и думала о том, что мать, наверное, права. Она действительно превратилась в машину. В машину, которая видит трупы и не морщится, которая может по запаху определить, что было в бокале, которая не спит по двое суток и не чувствует усталости. Но машины не чувствуют боли, а она чувствовала. Сейчас, сидя на холодном полу в темноте, она чувствовала её каждой клеткой, каждой косточкой, каждым нервом.

Она не заметила, как отключилась прямо на полу, сползла по стене и провалилась в темноту, даже не успев подумать о том, что нужно дойти до дивана. Сон пришёл мгновенно – тяжёлый, вязкий, без сновидений, как всегда бывало после таких дней. Но организм даже во сне не давал ей покоя. Её мозг, измученный и разогнанный адреналином, продолжал работать, перерабатывать информацию, искать связи там, где их не было, и сны приходили сами собой, смешивая реальность с кошмарами.

Ей снилась гостиная на улице Магнолий. Всё было точно так же, как несколько часов назад: старинная мебель красного дерева, пианино в углу, камин с мраморной полкой, два бокала на столике. Она снова видела Викторию, стоящую у камина в голубом платье, улыбающуюся в объектив, и мужчину с прозрачными глазами, обнимающего её за плечи. А потом комната изменилась, как меняются сны, без логики, без предупреждения – и в кресле, где только что сидел невидимый гость, оказался Тоби.

Он был бледным, в своей больничной пижаме, с катетером в руке и трубками, тянущимися куда-то в темноту. И он улыбался в камеру – той самой улыбкой, которой улыбалась Виктория на фотографии, счастливой и беззаботной, будто не понимал, что происходит. А Хемсфорт стоял рядом – Нора видела его отражение в зеркале, но не могла разглядеть лица, только силуэт, только камеру в руках и медленно затягивающуюся серебряную проволоку вокруг тонких Тобиных запястий.

– Улыбнись, – шептал маньяк голосом её матери, тем самым холодным, бесстрастным голосом, которым она говорила о деньгах и аппаратах. – Ты в кадре, Элеонора. Ты всегда в кадре.

Она проснулась от собственного крика. Или не от крика? В комнате было тихо, только серый предрассветный свет сочился сквозь пыльные окна, и Нора сидела на полу, тяжело дыша, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, пытаясь вырваться наружу. Телефон показывал 06:47. У неё был час, чтобы привести себя в порядок и ровно в восемь быть в агентстве, как приказал Арно.

Она поднялась на ватных ногах, прошла в ванную, включила холодную воду и долго смотрела на своё отражение в зеркале. Лицо было серым, под глазами залегли синие тени, губы потрескались, волосы торчали в разные стороны спутанными прядями. В своей мешковатой футболке она выглядела как подросток, которого забыли забрать из школы после ночной смены. Она выглядела старше своих лет и одновременно младше – странная смесь измождения и той хрупкой, почти детской уязвимости, которую она так старательно прятала за колкостями и сарказмом.

– Ты справишься, – сказала она своему отражению. – Ты всегда справлялась. Ради Тоби.

-–

08:00.

Дверь агентства «Темная сторона» открылась ровно со звонком будильника, который Нора выставила на телефоне. Она вошла в офис – подтянутая, в свежей (ну, относительно свежей) футболке, с волосами, кое-как собранными в тугой узел, который открывал её бледное лицо и делал черты ещё острее. Тени под глазами никуда не делись, но она хотя бы умылась и причесалась, что уже можно было считать победой. Лицо – непроницаемая маска, за которой никто никогда не увидит ни ночного кошмара, ни разговора с матерью, ни пяти тысяч, которые нужно найти до конца недели, ни Тоби, который звал её во сне.

В агентстве уже кипела работа. Лео сидел за своими мониторами, окружённый пустыми банками из-под энергетиков, и вид у него был такой, будто он вообще не ложился. Калеб развалился в кресле, делая вид, что изучает какие-то бумаги, но на самом деле просто пытался казаться занятым. Арно сидел за своим столом, и по его лицу Нора поняла, что он тоже не спал – ждал результатов, прокручивал в голове варианты, искал выходы.

Она прошла прямо к директору, игнорируя Калеба, который открыл было рот, чтобы отпустить какую-то шутку, но, встретившись с её взглядом, передумал и закрыл обратно. Вид у неё был такой, что шутки отменялись.

– Доброе утро, сэр, – произнесла она, останавливаясь перед столом Арно с той же дистанцией в два метра, что и прошлой ночью. Голос её звучал ровно, без тени усталости, будто она не спала положенные восемь часов в нормальной кровати, а не провела ночь на холодном полу в прихожей. – Я готова продолжать.

Арно посмотрел на неё долгим взглядом, и Нора увидела в его глазах то самое выражение, которое появлялось всегда, когда он сомневался, стоит ли давить на неё или лучше оставить в покое. Потом он улыбнулся – той самой ленивой, тёплой улыбкой, от которой у неё всегда становилось спокойнее на душе, даже когда вокруг рушился мир.

– Доброе утро, Нора, – сказал он, и в голосе его слышалась лёгкая насмешка пополам с гордостью. – Выспалась? Судя по лицу – не очень. Под глазами такие круги, что можно в них зеркала вставлять. Но выглядишь боеспособной. Лео, показывай, что накопал. И без воды, только факты.

Нора почувствовала, как уголки губ сами собой дрогнули в ответной улыбке – она ничего не могла с этим поделать, Арно всегда действовал на неё так, разряжал обстановку одним своим присутствием.

Лео подскочил, будто его ударило током, и забарабанил по клавиатуре с такой скоростью, что пальцы замелькали, как крылья колибри. На главном мониторе развернулось досье.

– Это Эдриан Хемсфорт, – начал он, и голос его звучал взволнованно, но чётко. – Родился в Сент-Ивере, тридцать девять лет. Ученик академии искусств Сент-Ивера, выпуск с отличием. Выдающийся портретист, ещё в студенческие годы его работы отмечали на конкурсах. Специализация – арт-портрет, съемки в необычных локациях, работа со светом. Вёл студию «Экспозиция» последние пять лет. Клиенты – состоятельные люди, которые хотели не просто фото, а произведение искусства.

Нора слушала, впитывая каждое слово, но чувствовала, что Лео ведёт к чему-то главному, потому что слишком уж тщательно он раскладывал биографию.

– Но есть проблема, – Лео сделал паузу, и Нора внутренне подобралась. – Три года назад Эдриан Хемсфорт официально погиб. При пожаре в своей студии. Возгорание произошло ночью, предположительно из-за неисправности электропроводки. Тело нашли на месте, обгоревшее до неузнаваемости. Опознали по стоматологической карте. Она полностью совпала с его данными.

В кабинете повисла такая тяжёлая, душная тишина, что стало слышно, как гудит вентилятор в Леошкином компьютере. Калеб перестал делать вид, что читает, и уставился на экран. Арно медленно отложил ручку, которую вертел в пальцах.

Нора замерла. В голове пронеслась тысяча мыслей, одна безумнее другой, но она заставила себя мыслить логически, отсекая эмоции.

– Сэр, – сказала она медленно, поворачиваясь к Арно. – Вы слышали? Стоматологическая карта. Не ДНК, не отпечатки пальцев, не личные вещи. Зубы.

– Да, Нора, – Арно кивнул, и в его голосе прозвучало то же понимание, которое уже зрело в голове Норы. – Это исключает ошибку опознания. Стоматология – это кости. Это то, что не врёт.

– Именно, – Нора сделала шаг к столу, чувствуя, как внутри закипает тот самый холодный азарт, который всегда приходил, когда пазл начинал складываться. – Стоматологическая карта – это биологический факт. Это не татуировка, которую можно изменить, не шрам, который можно свести. Если три года назад в огне погиб человек, чьи зубы совпали с картой Хемсфорта, значит, настоящий Эдриан Хемсфорт мёртв. Он лежит в земле. Его кремировали? Похоронили?

– Кремировали, – тихо ответил Лео. – Родственников не было, тело кремировали за счёт города, прах развеян.

– Удобно, – Нора усмехнулась, но в усмешке не было веселья. – Очень удобно. Никакой могилы, никаких останков, которые можно перепроверить. Только бумажка от стоматолога, которая всё подтвердила.

Она резко указала на снимок из дома Виктории, который всё ещё лежал на столе Арно.

– Но тогда кто на этом фото? Кто обнимает Викторию за плечи? У этого человека лицо Эдриана Хемсфорта, его рост, его телосложение, его почерк – мы знаем, что он фотограф, что он заказывал оборудование у Вейна, что он приезжал к Виктории. Он пользуется его именем. Но если настоящий Эдриан сгорел… значит, три года назад в той студии погиб кто-то другой, кого все приняли за Хемсфорта.

Нора почувствовала, как по спине пробежал холод – тот самый, который бывал только в моменты настоящих открытий, когда реальность переворачивалась с ног на голову.

– Либо тот, кого мы ищем, украл не только имя Эдриана Хемсфорта, но и его смерть. Он создал себе идеальное алиби. Человек, которого мы ищем, официально мёртв уже три года. Он может делать что угодно, его никто не ищет, у него нет прошлого, нет связей, нет ничего, что могло бы его выдать.

Арно медленно поднялся из-за стола, и Нора увидела, как осунулось его лицо за ночь – видимо, он тоже не спал, тоже прокручивал варианты, тоже искал выход.

– Ты хочешь сказать, что мы охотимся на призрака, который сам себя «похоронил» три года назад? – спросил он тихо.

– Я хочу сказать, сэр, что человек на этом фото гораздо умнее, чем мы думали. Он планировал всё это задолго до первого убийства. Он подготовил себе путь к отступлению, прежде чем начал снимать. Он не просто маньяк-одиночка. Он стратег.

Нора повернулась к Лео.

– Лео, найди мне имя того стоматолога, который проводил опознание. И узнай, жив ли он ещё. И если жив – где он сейчас. У меня есть очень нехорошее предчувствие, что наш подозреваемый не любит оставлять свидетелей, которые знают, как выглядят его настоящие зубы. Если стоматолог подтвердил личность по карте, значит, либо он участвовал в подлоге, либо его тоже больше нет.

Лео побелел, но кивнул и уткнулся в клавиатуру.

– И ещё, – добавила Нора, не оборачиваясь. – Пробей все кремации за тот месяц. Кого ещё сжигали в те дни. Если наш убийца так тщательно готовился, он мог подложить вместо себя чужое тело. Бомжа, пропавшего без вести, кого-то, кого никто не хватится.

В кабинете повисла тишина, нарушаемая только стуком клавиш и тяжёлым дыханием Калеба, который наконец-то понял, что это не просто очередное дело, а что-то гораздо более масштабное и страшное.

Нора стояла у окна, глядя на серое утро Сент-Ивера, и думала о том, что где-то в этом городе ходит человек, который три года назад инсценировал свою смерть, чтобы получить полную свободу. Человек, который не просто убивает, а создаёт искусство из чужой боли. Человек с прозрачными глазами и самым обычным лицом, которого она теперь должна найти раньше, чем он сделает следующий кадр.

И ещё она думала о пяти тысячах, которые нужно найти до конца недели, и о Тоби, который звал её, пока задыхался, и о матери, которая назвала её машиной.

Машины не чувствуют боли, думала Нора. А я чувствую. Значит, я ещё не совсем машина.

Она сжала руки в кулаки, пряча дрожь, и повернулась к остальным.

– Работаем, – сказала она ровно. – У нас мало времени.

Глава 7: Цифровой пепел

В офисе «Темной стороны» было неестественно тихо – та особенная, гнетущая тишина, которая возникает, когда люди перестают дышать и просто смотрят на экраны, надеясь увидеть там хоть что-то, хоть какую-то зацепку, хоть маленькую трещинку в броне человека, который оказался неуловимее, чем они могли себе представить. Лео сидел, обхватив голову руками, и его пальцы, такие уверенные обычно, сейчас дрожали, вцепившись в собственные волосы, будто он пытался выдернуть из головы хоть одну рабочую мысль, а на его мониторах плясали красные окна системных ошибок, одна после другой, как насмешливые смайлики, дразнящие его беспомощностью.

Но перед ним, в отдельном окне, горела и другая информация – та, которую он всё-таки сумел найти за бессонную ночь, пока Нора пыталась вырвать у сна хотя бы пару часов. Имя, адрес, годы работы, даже фотография с сайта клиники. Доктор Элиас Торн, стоматолог, шестьдесят три года, частная практика на окраине города, стаж сорок лет. Тот самый человек, который три года назад подписал заключение об опознании тела Эдриана Хемсфорта по стоматологической карте. Жив, здоров, до сих пор принимает пациентов – Лео проверил по соцсетям, по записям в регистратуре, даже по отзывам на городском форуме, где благодарные пациенты хвалили его золотые руки. Это была единственная хорошая новость за всю ночь: свидетель существовал, и его можно было допросить, можно было посмотреть в глаза человеку, который видел зубы мертвеца и подтвердил, что они принадлежали Хемсфорту.