Тёмная сторона Сент-Ивера

Нора стояла у него за спиной, скрестив руки на груди, и не двигалась уже минут десять – просто стояла, как изваяние, в своей безразмерной худи, которая делала её похожей на подростка, замерзшего на остановке, и это спокойствие пугало больше, чем если бы она крушила мебель или кричала, потому что когда Нора Салливан замирала вот так, значит, внутри неё происходила такая колоссальная работа мысли, что любое внешнее движение могло разрушить хрупкую конструкцию выводов, выстраивающуюся в её голове.

– Сэр, я честно пытался, – голос Лео дрогнул, когда Арно подошел ближе, и в этом дрожании слышалась не просто усталость, а настоящее отчаяние человека, который привык находить ответы в цифровом мире, но вдруг столкнулся с пустотой, с абсолютным вакуумом, где раньше была информация. – Я прогнал имя Эдриана Хемсфорта по всем регистрам, какие только существуют: налоговая, счета за электричество, аренда жилья, даже карты лояльности магазинов, даже подписки на стриминговые сервисы, даже форумы фотографов, где он мог оставлять комментарии. Пусто. Эдриана Хемсфорта не существует в физическом мире уже три года. Ни одного платежа под этим именем, ни одного входа в аккаунты, ни одного движения. Он не просто скрывается – он стер себя полностью, до последней цифровой пылинки.

Лео перевел дух и продолжил, понимая, что должен выложить всё сразу, чтобы не заставлять Нору ждать.

– Та его старая студия, «Светотень», которая сгорела три года назад… я проверил по кадастровой карте. На её месте сейчас парковка. Просто асфальт и размеченные квадраты для машин. Ничего не осталось, ни стены, ни фундамента, ни даже воспоминаний. А новая студия, «Экспозиция», о которой мы узнали от Виктории, была оформлена на подставное лицо – некоего Михаэля Бергера, который, как выяснилось, умер за два года до того, как его имя появилось в документах. И эта студия закрылась неделю назад. Помещение пустует, аренда расторгнута, оборудование вывезено. Он – цифровая пустота, сэр. Его просто нет.

Арно нахмурился, глядя в пустые отчеты на мониторах, в эти строчки с пометками «данные отсутствуют» и «ошибка поиска», и в его глазах читалось то же понимание, которое уже зрело в голове Норы – они столкнулись с кем-то, кто продумал всё до мелочей, кто не оставлял следов, кто готовился к этому задолго до первого убийства.

Калеб, прислонившийся к стене и до этого момента делавший вид, что его всё это не касается, не выдержал и хмыкнул, нарушая тишину своим привычным сарказмом, за которым, впрочем, тоже пряталась растерянность:

– Призрак с камерой, значит. Салливан, признай, мы ищем иголку в стоге сена, который сам же эту иголку и сожрал. Такого даже в детективах не пишут, потому что это слишком неправдоподобно.

Нора ничего не ответила. Она даже не повернулась в его сторону, продолжая смотреть куда-то в одну точку, сквозь мониторы, сквозь стены, сквозь сам город, и в этом взгляде было что-то такое, от чего Калеб мгновенно заткнулся и сделал вид, что изучает узор на обоях. Она посмотрела на Арно, и в её взгляде проскользнуло нечто, чего она никогда не позволяла себе при коллегах – немая просьба, почти мольба, которую она не могла выразить словами при Лео и Калебе, но которую Арно, кажется, прочитал без труда.

– Сэр, – негромко произнесла она, и голос её прозвучал ровно, но с той особенной интонацией, которая бывает, когда человек изо всех сил старается не показать, как ему на самом деле плохо. – Можно вас на минуту? В кабинете.

Арно молча кивнул и жестом указал на дверь, даже не спрашивая, зачем – он знал Нору достаточно хорошо, чтобы понимать: если она просит о разговоре наедине, значит, случилось что-то, что нельзя обсуждать при всех, что-то личное, что-то такое, от чего у неё внутри всё разрывается на части.

Калеб и Лео переглянулись, но Нора уже вошла внутрь, плотно закрыв за собой массивную створку, и этот звук закрывающейся двери прозвучал как финальный аккорд в какой-то очень грустной мелодии.

В кабинете пахло старой бумагой и крепким кофе – тем самым, который Арно варил по ночам, когда не мог уснуть, и этот запах всегда действовал на Нору успокаивающе, напоминая о том, что в этом мире есть хотя бы одно место, где её понимают без слов. Она остановилась перед столом, но не села, потому что сесть значило бы расслабиться, а расслабляться сейчас было нельзя, нельзя было показывать, как сильно ей нужна помощь. Она стояла прямо, вцепившись пальцами в края своей безразмерной футболки, и чувствовала, как дрожат руки, которые она пыталась успокоить усилием воли.

– Сэр, я знаю, что это выходит за рамки протокола, – начала она, и её голос едва заметно дрогнул, совсем чуть-чуть, но для Арно этого было достаточно, чтобы понять, как ей тяжело даются эти слова. – И я никогда не прошу о таком, никогда, вы знаете. Но мне… мне очень нужны деньги. Пять тысяч. До конца недели. Клиника выставила счет за новый курс для Тоби. Если я не оплачу до пятницы, его переведут в общую палату. А вы знаете, что это для него значит. Вы знаете, что в общей палате он не проживет и месяца.

Она замолчала, потому что голос всё-таки сорвался, и пришлось сделать глубокий вдох, чтобы продолжить, но продолжать было нечего – она сказала всё, остальное зависело от Арно.

Арно медленно сел в кресло, и этот жест был таким тяжелым, будто он вдруг постарел на десять лет за одну секунду. Он долго смотрел на неё – на эту худую, измотанную девушку, которая взвалила на себя ношу, непосильную для взрослого мужчины, которая тащила на себе брата, работу, расследование и собственную жизнь, которая никогда не жаловалась и никогда не просила помощи, и вот сейчас, впервые за все годы, она стояла перед ним и просила, и это было так страшно, что у него самого сжалось сердце.

Он тяжело вздохнул, и в этом звуке было столько сочувствия, сколько он никогда не позволил бы себе при других сотрудниках – столько боли за неё, столько гордости и столько бессилия одновременно.

– Я знаю твою ситуацию, Нора, – сказал он мягко, и это «ты» вместо официального «Салливан» прозвучало как объятие, как тёплый плед, которым он укрывал её в самые трудные моменты. – Я всё знаю. Про Тоби, про клинику, про счета. Я всегда знал, просто ждал, когда ты сама скажешь. И я помогу тебе, чем смогу. Ты же знаешь, я бы отдал тебе всё прямо сейчас, если бы мог вытащить это из счетов агентства незаметно для налоговой.

Он открыл ящик стола и достал плотный белый конверт, который, судя по всему, лежал там давно, приготовленный заранее, дожидаясь этого момента. Положил его на стол и пододвинул к ней.

– Здесь три тысячи. Это мой личный резерв, то, что я откладывал на черный день. Больше я сейчас просто не смогу собрать, не обрушив операционные расходы и не привлекая внимание налоговой. Забирай. И не смей отказываться.

Нора посмотрела на конверт, и в горле встал такой ком, что дышать стало почти невозможно. Три тысячи. Еще две. Всего две тысячи отделяют Тоби от общей палаты. Две тысячи, которых у неё нет и которые она не знает, где взять.

– Спасибо, сэр, – сказала она, и голос её прозвучал хрипло, почти шепотом. – Я… я отработаю. Я найду этого ублюдка, чего бы мне это ни стоило. Я принесу вам его голову на блюде, клянусь.

– Ты уже отрабатываешь, Нора, – Арно покачал головой и улыбнулся той самой тёплой, усталой улыбкой, от которой у неё всегда становилось легче на душе. – Ты отрабатываешь каждую минуту, каждую бессонную ночь, каждую зацепку, которую находишь. Просто найди этого ублюдка. Это будет лучшей платой. А деньги… деньги приходят и уходят. Тоби важнее.

Она кивнула, спрятала конверт во внутренний карман куртки, прямо к сердцу, и вышла из кабинета, стараясь не показывать, как дрожат руки. Её лицо, когда она выходила, снова превратилось в непроницаемую маску, за которой никто никогда не увидит ни этой сцены, ни конверта, ни слёз, которые она так и не позволила себе пролить.

– Калеб, подъем, – бросила она, проходя мимо напарника, и голос её звучал так же ровно и холодно, как всегда. – Лео, ты с нами. Едем в архив пожарного департамента. Нужно поднять оригинал дела о пожаре трёхлетней давности. Торн подождёт, сначала мы должны увидеть своими глазами, что там написано.

-–

Здание архива пожарного департамента встретило их запахом плесени, сырой бумаги и той особенной, въевшейся в стены пыли, которая бывает только в местах, где хранят то, что никогда не понадобится, но выбросить жалко. Нора ненавидела такие места – они напоминали ей о том, как быстро всё становится историей, как легко люди превращаются в цифры в папках, как бесследно исчезают даже самые яркие жизни, и только пыль остается, чтобы покрывать эти папки новым слоем.

Пожилой архивариус, похожий на высохший гриб в очках с толстыми линзами, долго ворчал, проверяя удостоверения, и Нора уже приготовилась к долгой бюрократической волоките, но под её ледяным взглядом, которым она умела замораживать даже самых упрямых чиновников, он сдался быстрее, чем можно было ожидать. Через пятнадцать минут, которые показались вечностью в этом затхлом помещении, он вынес папку, такую старую, что бумага на корешке рассыпалась в труху.

– Дело номер 44-Б. Пожар в студии «Светотень», район доков, три года назад. Жертва – Эдриан Хемсфорт, владелец студии. Подписывайте, что получили. И чтоб быстро, у меня обед скоро.

Нора открыла папку прямо на стойке, не в силах ждать ни секунды. Пожелтевшие листы, машинописные отчёты, схемы помещений, фотографии обгоревших конструкций, которые пахли гарью даже спустя три года. Она быстро перелистывала страницы, пробегая глазами протоколы осмотра места происшествия, заключения экспертов, показания свидетелей, пока не нашла то, что искала – вкладыш из клиники доктора Элиаса Торна, аккуратно подшитый к делу как вещественное доказательство опознания.

Снимок челюсти. Рентгеновская плёнка в бумажном конверте, на котором чёрным по белому было написано: «Эдриан Хемсфорт, 39 лет, стоматологическая карта № 1189-А». Рядом – заключение, подписанное доктором Торном, с подробным описанием каждой пломбы, каждого корневого канала, каждой аномалии. Подпись, дата, печать. Всё официально, всё по правилам, всё так, как и должно быть.

– Вот оно, – прошептала Нора, и пальцы её, чуть подрагивающие, замерли над снимком, не решаясь прикоснуться к этой последней улике, которая могла либо подтвердить их теорию, либо разрушить её в прах.

– Ну и что? – буркнул Калеб, заглядывая через плечо и пытаясь разглядеть что-то в этих чёрно-белых разводах, которые для него были просто набором теней. – Сейчас ты скажешь, что зубы не те? Что Торн подделал карту? Потому что если это так, то мы только что нашли сообщника.

Нора молчала, её глаза метались по снимку, анализируя каждую пломбу, каждый изгиб корня, каждую мельчайшую деталь, которую мог заметить только острый глаз, только человек, который провёл сотни часов, изучая медицинские карты жертв. Она сравнивала с тем, что видела в студенческой карте Хемсфорта, которую Лео удалось вытащить из академии, с теми редкими снимками, что сохранились в старых файлах, которые пришлось вытаскивать буквально из небытия.

А потом она медленно выдохнула, и выдох этот был таким долгим, будто она не дышала все эти минуты.

– Нет, Калеб. В том-то и дело. Это его зубы. Абсолютно, стопроцентно его.

– В смысле? – Лео, который стоял чуть поодаль, следя за тем, чтобы никто не вошёл, поправил очки и уставился на неё с таким выражением, будто она только что сказала, что земля плоская. – Но он же жив! Мы видели его фото в доме Виктории! Он убил её! Мы нашли надпись на зеркале!

– Смотрите сюда, – Нора указала на снимок, на характерную трещину на втором моляре, которая на рентгене выглядела как тонкая белая линия, и на специфическую форму корня – чуть изогнутую, нестандартную, такую, какая бывает у одного человека из тысячи. – Это редкая анатомическая особенность, называется «дельта-корень». Я видела её на студенческой медицинской карте Хемсфорта, которую мы подняли из академии. Совпадение стопроцентное. Такую форму корня невозможно подделать, невозможно повторить. Доктор Торн не лгал. Он действительно опознал тело Эдриана Хемсфорта по этим зубам. На пепелище «Светотени» три года назад действительно лежало тело Эдриана Хемсфорта. Мёртвое, обгоревшее, но его.

В комнате повисла такая тишина, что стало слышно, как где-то в глубине архива капает вода из старой трубы – кап, кап, кап, отсчитывая секунды до того момента, когда кто-то нарушит это молчание.

– Салливан, ты сама себе противоречишь, – Калеб развел руками, и в жесте этом было столько растерянности, сколько он никогда не позволял себе показывать. – Если он сгорел три года назад, то кто, мать его, убил Викторию Рэй? Кто обнимает её на том фото, которое ты показывала? Кто заказывал оборудование у Вейна? Кто приезжал к ней на темной легковушке и пил с ней вино?

Нора закрыла папку. Движение было медленным, почти торжественным, как будто она хоронила последнюю надежду на простое объяснение. Её лицо было бледным, даже бледнее обычного, и синие тени под глазами казались особенно глубокими в тусклом свете архивных ламп.

– Сэр был прав, Калеб, – сказала она тихо, и голос её звучал глухо, как из глубокого колодца. – Мы охотимся на призрака. Эдриан Хемсфорт – гений света, талантливый фотограф, который мог бы стать великим, если бы не сгорел в своей студии – мёртв. Это медицинский факт, подтверждённый документами. А тот, кого мы ищем… тот, кто называет себя его именем, кто разъезжает на темной легковушке с кофрами в багажнике, кто пьёт вино с одинокими женщинами и обещает им вечность в кадре… это кто-то другой.

Она сделала паузу, собираясь с мыслями, потому что то, что она собиралась сказать дальше, звучало как сценарий дешёвого триллера, но от этого не переставало быть правдой.

– Кто-то, кто знал Эдриана настолько близко, что смог занять его место. Кто-то, кто изучил его жизнь, его привычки, его манеру говорить, его подход к фотографии. Кто-то, кто сам устроил тот пожар три года назад, чтобы «похоронить» оригинал и стать его идеальной копией. Мы ищем не Хемсфорта. Мы ищем подражателя, который три года назад надел чужую кожу и теперь живёт чужой жизнью, убивая чужих женщин и подписывая свои работы чужим именем.

Она выскочила на улицу, жадно глотая холодный воздух, который после затхлой атмосферы архива казался почти сладким, почти живительным, но даже он не мог прогнать тот холод, что поселился внутри. Две тысячи. Ей нужно ещё две тысячи, а дело превратилось в такой кошмар наяву, что даже она, привыкшая к самым тёмным уголкам человеческой души, чувствовала, как внутри закипает что-то похожее на отчаяние.

Калеб и Лео выбежали за ней, что-то говоря, перебивая друг друга, но она не слышала их – слова тонули в гуле крови в ушах, в этом бешеном стуке сердца, которое отсчитывало секунды до дедлайна, до момента, когда Тоби переведут в общую палату, до момента, когда она может не успеть.

И в этот момент её телефон в кармане завибрировал – коротко, резко, требовательно. Незнакомый номер, скрытый определителем, просто цифры, которые ничего не значили, но от которых по спине пробежал холод.

Нора приняла вызов, поднеся трубку к уху, и даже не спросила «алло», просто ждала, потому что какое-то шестое чувство подсказывало ей, что этот звонок изменит всё, что после него уже ничего не будет как прежде.

– Знаете, Нора… – раздался в трубке мягкий, вкрадчивый голос, такой спокойный и бархатистый, что от него по спине побежали мурашки, несмотря на холодный воздух. – В архиве был очень плохой свет. Жёлтый, тусклый, совершенно непрофессиональный. Вам не идет этот оттенок, он делает ваше лицо безжизненным, как у восковой фигуры в дешёвом музее. А я хочу видеть в нем искру. Я хочу видеть жизнь. Я хочу видеть ту самую Нору Салливан, которая не спит ночами, чтобы спасти брата.

Нора замерла. Калеб и Лео, всё ещё говорившие что-то, врезались в неё, но она не шелохнулась, не моргнула, не сделала ни одного движения. Тело превратилось в соляной столб, только сердце колотилось где-то в горле, пытаясь вырваться наружу, только лёгкие отказывались вдыхать.

– Кто это? – спросила она, и голос её прозвучал ледяным шепотом, в котором не было страха – только готовность к бою, только холодная ярость, которую она с трудом сдерживала.

– Тот, кто знает о вас всё, – ласково ответил голос, и в этом «ласково» было столько холода, сколько не бывает даже в зимнем море, даже в самом сердце Арктики. – Тот, кто знает, что вам не хватает ровно двух тысяч, чтобы ваш брат Тобиас дожил до понедельника – спасибо вашему разговору с матерью, я всё слышал, очень трогательно, почти до слёз. Тот, кто знает, что вы спите на полу в прихожей, потому что у вас нет сил дойти до дивана – квартира тридцать семь, дом четырнадцать по улице Портленд, да? Я правильно запомнил? Тот, кто знает, что вы носите в кармане пластинку с номером два и гладите её пальцами, когда думаете, что никто не видит. Я всё вижу, Нора. Я всегда рядом.

Нора почувствовала, как земля уходит из-под ног. Он следил за ней. Он знал, где она живёт. Он слышал разговор с матерью – тот самый разговор, который она вела, сидя на холодном полу в полной темноте. Он знал про пластинку. Он знал про Тоби. Он знал всё.

Калеб и Лео смотрели на неё, не решаясь спросить, не решаясь пошевелиться, потому что по её лицу было видно – случилось что-то такое, после чего мир уже не будет прежним, после чего всё, что они знали об этом деле, перестало иметь значение.

– Хотите заработать? – продолжил голос, и в нём послышалась улыбка – та самая улыбка, которой улыбался мужчина на фотографии в доме Виктории, та самая, от которой у Норы внутри всё сжималось. – Мне как раз нужна модель для нового проекта. Модель, которая понимает цену жизни. Которая готова на всё ради тех, кого любит. Которая не побоится заглянуть в объектив и увидеть там вечность. Я давно за тобой наблюдаю, Нора. Ты особенная. Ты не такая, как те, другие. В тебе есть свет.

Пауза. Тишина в трубке. Нора слышала только своё дыхание и биение сердца, которое, казалось, можно было услышать даже на том конце провода.

– Улыбнитесь, Нора, – прошептал голос, и в этом шёпоте было столько нежности, сколько бывает только у очень жестоких людей, у тех, кто знает, что их жертва уже никуда не денется. – Вы же знаете, что камера вас любит. А я люблю тех, кого любит камера. До встречи. Скоро. Очень скоро. Я сам выберу время и место. И тогда мы сделаем самый лучший кадр в твоей жизни. Обещаю.

Связь оборвалась.

Нора стояла посреди улицы, прижимая телефон к уху, и смотрела на серое небо Сент-Ивера, по которому плыли тяжёлые дождевые тучи, готовые пролиться на город новым потоком воды и грязи. Калеб и Лео смотрели на неё, не решаясь спросить, не решаясь пошевелиться, потому что по её лицу было видно – случилось что-то такое, после чего мир уже не будет прежним.

– Салливан? – осторожно позвал Калеб, и в голосе его впервые за всё время не было ни сарказма, ни насмешки – только настоящая, живая тревога. – Ты чего? Кто звонил?

Нора медленно опустила руку с телефоном и повернулась к ним. Лицо её было белым как мел, но глаза горели тем самым холодным огнём, который бывает только у людей, решившихся на всё, у людей, которым больше нечего терять, кроме тех, кого они любят.

– Он, – сказала она коротко, и голос её звучал ровно, несмотря на то, что внутри всё дрожало. – Он сам вышел на связь. Хемсфорт. Или тот, кто им притворяется. Тот, кто убил Викторию. Тот, кто теперь хочет убить меня.

Она спрятала телефон в карман, туда же, где лежал конверт с тремя тысячами, и посмотрела на часы. Четыре часа дня. До конца недели оставалось два дня. Две тысячи. И маньяк, который обещал ей встречу.

– Лео, когда вернёмся в агентство, пробей этот номер. Всё, что сможешь – геолокацию, имя, историю звонков, всё. Калеб, готовься к ночной смене. И проверь, есть ли у тебя в запасе чистые магазины для пистолета. Кажется, нас пригласили на фотосессию, и я не собираюсь быть просто моделью.

Она развернулась и пошла к машине, не оборачиваясь, и в её походке было столько решимости, столько злости, столько отчаяния, что Калеб и Лео переглянулись и молча последовали за ней, понимая, что сейчас начнётся самое страшное.

Где-то в городе человек с прозрачными глазами улыбался, глядя на экран своего телефона, где застыло фото Норы, сделанное сегодня утром у входа в архив. Он приблизил изображение, разглядывая её лицо, её глаза, её губы.

– Скоро,– прошептал он. – Скоро ты будешь в моём кадре, Нора. И это будет шедевр.

Он убрал телефон в карман и посмотрел на стену, увешанную фотографиями. Десятки лиц. Десятки женщин. И одно пустое место в центре – самое главное, самое идеальное. То, которое он ждал три года.

То, которое теперь носило имя Норы Салливан.

Глава 8: Тени на набережной

Прошло три дня с того звонка, три дня, которые растянулись в бесконечность, в вязкое болото бездействия и отчаяния, где каждая минута весила тонну, а каждый час оставлял на душе новую трещину. Сент-Ивер окончательно погрузился в серую хмарь – низкое небо давило на город, как крышка гроба, и даже днём приходилось включать свет в офисах и квартирах, потому что солнце, кажется, забыло дорогу в этот промозглый уголок побережья.

В офисе «Темной стороны» за эти дни не прибавилось ни одной улики, ни одной зацепки, ни одной ниточки, за которую можно было бы потянуть – Фотограф был безупречен, его следы растворялись быстрее, чем капли дождя на раскалённом асфальте, и это бессилие сводило с ума сильнее, чем любые угрозы. Лео просидел за мониторами все семьдесят два часа почти без перерыва, только иногда отключаясь на короткие минуты тревожного сна прямо в кресле, и результат его работы лежал сейчас на столе Норы – тонкая папка с одной-единственной бумагой внутри.

Экспертиза подтвердила: фотография Виктории Рэй с мужчиной, которую они нашли на камине в её доме, – не монтаж, не нейросеть и не фотошоп. Это физический снимок, сделанный на реальную камеру, с реальной плёнки, с реальным человеком в кадре. Никаких следов цифровой обработки, никаких наложений, никаких аномалий. Человек, стоящий рядом с Викторией, существовал в тот момент, когда щёлкнул затвор.

Но как мертвец мог стоять в кадре?

Этот вопрос висел в воздухе агентства все три дня, отравляя всё вокруг, как невидимый газ, который нельзя ни увидеть, ни понюхать, но от которого постепенно задыхаются все, кто находится в помещении. Нора перебирала в голове сотни вариантов, от самых реалистичных до откровенно бредовых, но ни один не подходил идеально. Близнец? Двойник? Родственник, похожий как две капли воды? Почему тот, кто называет себя его именем, так тщательно скрывает своё настоящее лицо?

Она сидела за своим столом, уронив голову на руки, и чувствовала, как внутри неё что-то неумолимо разрушается – день за днём, час за часом, слово за словом. Три ночи подряд, ровно в 21:00, её телефон оживал, и тот самый голос – мягкий, вкрадчивый, обволакивающий – читал ей лекции об искусстве, о свете, о вечности. Он не угрожал, не давил, не требовал – он просто говорил, и это было страшнее любых угроз.

«Ты понимаешь, Нора, что твоя проблема в излишней привязанности к материальному миру? -шептал он вчера, и его голос звучал почти отечески. – Ты думаешь, что спасаешь Тобиаса, но на самом деле ты просто продлеваешь его агонию. Истинное милосердие – это дать уйти красиво. Как я даю уйти своим моделям».

Нора тогда ничего не ответила – просто слушала, сжимая телефон так, что костяшки пальцев побелели, и считала про себя секунды, чтобы не сорваться, не закричать, не разбить трубку об стену.

«Если ты попробуешь отследить мой сигнал через своего хакера, – добавил он напоследок, и в голосе его послышалась улыбка, – я узнаю об этом раньше, чем твой Лео нажмет Enter. Я контролирую систему подачи кислорода в палате твоего брата, мисс Салливан. Одно моё движение – и Тобиас перестанет дышать. Бесплатно. Без боли. Просто остановка. Как в хорошем кадре».

Она не проверяла. Не могла рисковать. И это чувство бессилия разъедало её изнутри быстрее любой кислоты.

Дверь офиса приоткрылась, и на пороге возник Харпер. Он не влетел, как обычно, с новостями или отчётами. Он замер, не решаясь переступить черту, и его взгляд тут же нашёл Нору – будто она была единственным источником света в этой серой комнате, единственным ориентиром в пространстве, которое вдруг стало чужим и враждебным.

Глядя на неё, Харпер против воли провалился в воспоминания, которые за последние полгода стали почти навязчивыми. Полгода назад, когда он впервые увидел эту девчонку в мешковатой одежде, с тёмными кругами под глазами и вечно растрёпанными волосами, он хотел не думая развернуться и уйти. Подумал: очередная истеричка, решившая поиграть в детектива. Шарашкина контора, зачем меня сюда послали вообще? А потом она заговорила.