- -
- 100%
- +
Неужели отец прав — и никакого подвига в этом нет?
Эйден перелистнул страницы, погружаясь в биографию деда, лорда Кирана Третьего, прозванного Открывателем. О его жизни Эйден был наслышан немало, но вот о смерти… отец никогда не рассказывал, как он умер.
Вот, последние строки: «Скончался тридцатого дня месяца Золотого Серпа тысяча триста четырнадцатого года». Ни обстоятельств смерти, ни иных подробностей. Только это и эпитафия, написанная твёрдой рукой лорда Бреннара:«Он прошёл дальше карты. Пусть потомки пройдут дальше страха».
Эйден задержал взгляд на эпитафии. Вполне в его духе — коротко, но неоднозначно. Молодой лорд прочитал надпись несколько раз, запоминая.
Взгляд поднялся выше на странице, остановился на последней предсмертной записи в самой верхней части страницы: «Сделал последнее открытие. Отправился в лес». Почерк, коим были написаны эти слова, отличался от предыдущих заметок. Но был похож на почерк эпитафии. Запись внёс Бреннар — не писарь Университета.
Отец нарушил правило.
Эйден замер, пожирая глазами строки на пергаменте, проговаривая их про себя, впечатывая в память. Затем со свистом втянул воздух, будто собирался нырять — и стал быстро переворачивать страницы, задерживаясь лишь на последних записях. «Внезапно», «скоропостижно», «по воле Всесущего» — большинство жизнеописаний заканчивались примерно так, без указания обстоятельств. И всё это выглядело странно на фоне подробных описаний подвигов и деяний.
Хватит. Он захлопнул книгу, шумно выдохнул и навис над талмудом, опустив голову. И вдруг тихо засмеялся. «Вписывать в неё истину». Ха! Да вся эта книга — сплошные умолчания!
Последние слова он произнёс вслух. Они вознеслись под потолок, прозвенели там и затихли. Исмар поднял взгляд от своей книги, едва слышно вздохнул. Всё же Эйден был истинным сыном Янтарного Пламени — импульсивным, вспыхивающим каждый раз, когда видел несправедливость. И железное спокойствие самого Исмара иногда помогало его заземлять.
— И кого они защищают? — он встал за правым плечом друга и задал вопрос тихим, ровным голосом. Эйден медленно повернул голову, озадаченно взглянул на Исмара.
— Ложь может защищать только того, кто её породил. — Голос Эйдена был тихим, полным горечи. Он постучал пальцем по обложке книги. — Всех этих людей.
Исмар вздохнул, сокрушённо покачал головой.
— Весь этот мир построен на лжи. Кто-то спасает себя, кто-то — своих близких. Подумай, для чего и для кого всё это было сделано. А я пока поделюсь с тобой своими находками. Идём присядем.
Исмар подхватил несколько книг, провёл Эйдена к креслу у камина. Тот рухнул на мягкое сиденье.
— Я нашёл фразу, она повторяется во всех этих рукописях. — Исмар разложил перед Эйденом книги, открыл их, по очереди ткнул в каждую. — Вот, посмотри. «Стабилизировал обстановку и восстановил безопасность лесных рубежей». В каждой книге есть эти слова. И всё это — о подвигах разных лордов. Эти слова… они будто печать, не просто запись, не находишь?
Эйден медленно наклонился к книгам. Взгляд по очереди зацепился за одинаковые слова, написанные разными руками.
— Я уже видел эти строки, — сказал он, кивнул на родословную книгу. — Там. Слово в слово.
— Значит, это не один человек. Не один писарь. Это система. — Исмар тихо добавил то, что крутилось у Эйдена в голове. Он закрыл книги, отодвинул их на край стола, поднял взгляд на друга.
— Ох, — Эйден резко отстранился от стола, словно от жара, провёл рукой по лицу, потёр пальцами переносицу. — Они даже ложь пишут одинаковыми словами. Чтобы никто не задавал вопросов.
— Но мы их зададим. Ты их задашь. И найдёшь ответы. — Исмар уверенно кивнул, собрал книги, прижал к груди. — Давай сделаем по уму. Выпишем, в каких годах встречается эта фраза и у кого именно. Потом — к университетскому писарю.
Эйден слушал друга и понимал: он хочет как лучше. Но прямо сейчас эти подбадривания, эти попытки воззвать к рассудку не то, что не работали, они только делали хуже. А вот что точно могло помочь, так это дело. Дело, изнуряющее разум и тело.
— Нет, сейчас по уму не выйдет. — Наконец сказал Эйден, резко встал. Исмар заметил, как напряжены его плечи, как ходят желваки под острыми скулами. — Сначала нужно привести себя в чувства.
Он расправил складки на тёмно-бордовом кафтане и поправил воротник — механически, нарочито ровными движениями.
— Я в оружейную. Спущу пар и продолжим.
— Хорошо. Я буду здесь. — Исмар кивнул. — И… Эйден, не делай глупостей.
Молодой лорд остановился уже у самой двери, обернулся, холодно улыбнулся:
— Я не глупый. Я злой.
Он вышел, оставив друга одного. Исмар взглянул на не запертый родовой талмуд, на одинаковые слова в разных книгах — и впервые за вечер нахмурился. Потом сел, взял лист пергамента, перо, чернила и вывел первую строку «Опись лжи Янтарного Пламени».
Рассудительность всегда была сильной стороной Эйдена. По крайней мере, он привык так о себе думать. Но сегодня от знаний, что вскрылись в библиотеке, внутри всё бурлило и жгло — так, что хотелось ударить даже не человека, а воздух.
Он шёл на автопилоте и, чтобы не сорваться, отсчитывал шаги — ровно, упрямо, как будто этим мог удержать себя в границах.
… Сто семьдесят три…
Он сбился дважды, но пересчитывать не стал — это не играло роли. Важно было другое: пока он считает — он не сорвётся.
Вот дверь покоев. Ключ в кармане. Пальцы непослушные: попали в замочную скважину только с третьего раза. Два поворота — открыто.
Нужны чертежи и янтарный порох. Работа вернёт разум на место.
Четырнадцать шагов. Стол. Ящик. Замок. Листы на стол. Нужный — в руку. Колба — во внутренний карман. Остальное — обратно под замок. И в мастерскую.
Он насчитал больше тысячи шагов от замка до оружейной мастерской — массивного каменного строения с высокой куполообразной крышей. Остановился перед тяжёлой деревянной дверью, с силой потянул её на себя. В лицо пахнуло жаром горна, в ноздри ударил запах горячего железа, дыма, угольной пыли и кожи. От этой смеси защипало в глазах — молодой лорд быстро заморгал, смахивая выступившие от едкой гари слёзы.
— Милорд Эйден! — из кузницы показалась лысая голова оружейного мастера. Пышные усы мужчины взъерошились над растянувшимся в улыбке ртом. — Давненько вас не было! Вы проходите, я сейчас!
Оружейник, мастер Роран, был едва ли не единственным человеком во всём замке, разделявшим страсть Эйдена к изобретениям. Он был первым, кто показал тогда ещё совсем юному мальчику, как сушить селитру, и прикрывал перед лордом Бреннаром, когда молодой лорд сбегал с уроков по фехтованию.
То ли жар в кузне, то ли радушный приём Рорана растопили лёд, сковавший сердце молодого лорда. Губы Эйдена тронула улыбка. Он по привычке наклонился, входя в низкий дверной проём, прошёл к чертёжному столу, разложил на нём чертёж, склонился над ним, изучая выверенные линии.
— Предположу, у вас есть новости по янтарному пороху? Надеюсь, хорошие? — Роран приблизился, на ходу снимая кузнечный фартук, заглянул через плечо Эйдена. — А это что? О, позвольте взглянуть!
Эйден с улыбкой шагнул в сторону, пропуская оружейника к чертежу. Всё же, дело было в мастере Роране. В этой его непосредственности, простоте и заинтересованности в Эйдене не как в своём господине, а как в коллеге.
— Ага… мушкетон… — Роран навис над чертежом, потом прищурился. — Постойте. Это не мушкетон. Вы казённик режете. — Он ткнул пальцем в заднюю часть ствола. — Крышка? Клин? А где затвор?
— Верно подметили, мастер, — Эйден лукаво улыбнулся. — Я придумал кое-что новое. Я хочу заряжать оружие не с дула, а с казны. Так быстрее и безопаснее.
— Так, — Роран кивнул и вмиг посерьёзнел. — Значит, казённик укрепляем. И уплотняем. — Мастер постучал ногтем по месту стыка. — Иначе порох ударит не только в металл, но и в лицо.
— Вы правы. — Эйден указал пальцем в линии на пергаменте. — А сверху — обручи, они возьмут нагрузку на себя.
— Полагаю, материал — кованая сталь? — Оружейник искоса взглянул на Эйдена. Тот кивнул и улыбнулся, разглядывая выражение лица Рорана: удивлённое, задумчивое и, вместе с тем, предвкушающее.
— Хм… — Роран почесал затылок. — Сталь я ковал. Но так, чтобы не повело ствол и канал… Это работа тонкая, требовательная. На факт, что сразу дам результат.
— Значит, будем работать пока не получится, — Эйден поднял взгляд. — Начнём с пары «жертвенных» стволов. Мне важнее понять предел, чем сделать сразу красиво.
Роран усмехнулся одними усами:
— Вот за это я вас и уважаю, милорд. Ладно. Такого я не делал. Но хочу попробовать.
Эйден просиял:
— Прекрасно! Предлагаю начать прямо сейчас! И заодно, — он извлёк из внутреннего кармана кафтана колбу с янтарным порохом и покачал ею перед собой. Порох с шелковисто-золотистым мерцанием перекатывался за стеклом. — Придумаем одёжку для этого.
— Оооо, — Роран разулыбался, протянул руку к колбе, и Эйден вложил склянку в его мозолистые пальцы. Мастер покатал колбу в ладони, рассматривая завораживающее мерцание пороха. Он поднял взгляд на Эйдена, в его карих глазах вспыхнуло нечто мальчишеское. — Хорошая работа всегда красивая, милорд. Одёжку этому мы тоже сделаем под стать. И у меня уже есть пара идей. Пустите старика к пергаменту и карандашу — я вам всё покажу!
Глава пятая, ч. 1
Иволга думала, что знает лес. Что он делится с ней своими секретами. Что она может слышать малейший его шёпот. Но лес, кажется, знал её лучше. Поэтому прятал самые сокровенные тайны.
Эльфийка много раз наблюдала, как к нему приходят люди. С дарами и жертвами, с мольбами, таинствами и ритуалами. Лес отпускал их — милостиво, снисходительно, безмолвно обещая исполнить их просьбы. И он держал слово.
Удивительно. Для леса — слишком мягко.
Но все эти люди, приходившие сюда, к алтарям у упавших деревьев и трухлявых пней, неумолимо менялись. Каждый раз в них появлялось что-то новое. Сначала это был навязчивый кашель, будто что-то мешалось в горле. Потом менялся запах: становился едва уловимо сладковатым и усиливался после каждого возвращения. Следом был тонкий зеленоватый узор на коже, будто клеймо, — у всех в разных местах, но одинаковый, похожий на пока не развернувшийся молодой побег. Наконец, с последним визитом менялось поведение — движения заторможенные, речь замедленная, певучая, взгляд стеклянный.
Это не было милостью леса. Это было всего лишь отсрочкой — меткой. И Иволга поняла это слишком поздно.
Лес изменился. Ему потребовалось всего двадцать девять лет — ничтожный срок по эльфийским меркам. Раньше он действовал в лоб. Теперь — хитрее, терпеливее. А ещё он научился обманывать — даже Слышащих. Это было хуже всего.
И вот лес начал действовать. Корни и топи расползались даже там, где вчера была вымощенная камнем дорога. Ростки просыпались в деревнях — и звали родителя.
Потом он стал брать людей. Патрули в белом, студентов после попойки, парочку на лугу у молодой поросли. Он их проглотил.
Единственным, кто вышел живым, был возничий, что убил своего господина с лебедем на гербе. Его вывела Иволга — и начала сомневаться, что поступила тогда правильно.
Теперь она его ищет. Не для того, чтобы убить. А чтобы попытаться спасти — если не его, то хотя бы тех, кто окажется рядом.
Иволга стояла на границе чащи. Лес кричал ей в спину. Требовал остановиться. Но она притворялась глухой. Шаг — и боль прошила тело, точно заноза: от щиколоток к сердцу. Шрамы на коже вспыхнули зелёным, раскалились, словно кто-то насыпал на них тлеющие угли.
Это значило «Ты моя». И это правда. Но в этот раз она не может остаться в стороне. То, что лес делает, слишком жестоко даже для него.
Эльфийка с шипением втянула воздух сквозь зубы.
— Только не снова. Не так, — выдохнула она. Перед глазами всё плыло. Но девушка знала: боль отступит. На время. Главное — успеть.
Иволга пошла вперёд — медленно, едва переставляя ноги, затем всё быстрее. Лес хлестал её болью, словно пронзая тело острыми шипами, цеплялся за лодыжки ползучими корнями. Но, едва различая дорогу из-за застлавшей глаза пелены, она продолжала идти и только ускоряла шаг, пока не сорвалась на бег.
Лес крикнул в последний раз — надрывно, тысячами мёртвых голосов. А потом в груди будто лопнула струна. И боль прошла. Слишком легко. Лес отпустил её, но не потому, что она победила.
Он понял: болью её не остановить.
В предрассветных сумерках мелькнул силуэт — кто-то быстро пересёк дорогу, нырнул в лес. Иволга остановилась:
— Стой!
Но силуэт уже скрылся.
Морок или человек?
Из редколесья донёсся кашель. Она прислушалась. Кашель не прекращался. Она уже слышала его не раз — хриплый, с надрывом. Так кашляли те, кого «помиловал» лес. Проверить?
Эльфийка сделала шаг, и лес зашевелился — в ветвях зашумели птицы, ветер ворвался в кроны, со звоном перебирая золотые и багряные листья. Он пытался помешать ей услышать. Убедиться.
Иволга сделала несколько шагов, замерла, закрыла глаза и задержала дыхание — так слух становился острее. Кончики острых ушей шевельнулись, улавливая звуки: треск ветвей, шорох лесной подстилки под мышиными лапками, шелест чешуи змеиной кожи. И кашель. Сухой, повторяющийся, монотонный. Неправильный кашель. Слишком ровный. И неживой — без судорожного вдоха, дрожи горла, пауз, рывками выталкиваемого воздуха.
Это не человек. Морок. Лес хотел, чтобы она повернула не туда.
Эльфийка опустилась на корточки, коснулась пальцами земли, прислушиваясь уже к ней. Корни там, куда скрылась тень, были слишком живыми — пульсировали, потрескивали. Лес словно хотел привлечь её внимание. И у него получилось. Но Иволга заметила и кое-что другое: в противоположной стороне царила тишина. Вязкая. Тяжёлая. Как болотная вода.
— Играешь, — уголки губ эльфийки едва заметно дёрнулись вверх. Она встала и направилась туда.
Земля скоро стала мягче. Трава сменилась молодым мхом. Под ногами захлюпала вода. Запах сырости смешался со сладостью спор. Топи. Старый приём леса — затопить земли, затем прорасти в мутной вонючей воде.
Впереди показались силуэты домов — деревня. Девушка осторожно приблизилась, осматриваясь. Деревянный частокол покосился, ворота лежали на земле, дома с затопленными порогами зияли чёрными провалами окон, двери — настежь, словно раскрытые в немом крике рты. Повсюду — тошнотворный смрад гниения. Улица залита мутной жижей, поросла молодыми побегами: те тянулись к домам, будто хотели зайти. И ни души. Деревня погибла быстро. Возможно, жители даже не успели понять, что происходит.
Иволга медленно выдохнула. Здесь уже нечего делать, нужно идти дальше. Она обогнула деревню. Вышла на тропу, но та почти сразу затерялась между кочками, утонула в болотной воде. Пришлось идти наощупь.
Ещё немного — и между чёрными кочками проступили ровные ряды деревьев. Яблони. Стволы почернели, на коре поблёскивает зеленоватый узор — как на коже у заражённых. Листья осыпались, плоды сгнили, сморщились. Воздух пахнет не яблоками — сладостью спор.
Иволга знала этот сад. Люди, следящие за ним, приходили в лес, просили не трогать урожай. Лес сдержал обещание по-своему.
Для сада всё было кончено. Но Иволга знала — для леса это только начало. Она подняла голову, рассматривая медленно светлеющее небо. И замерла.
Впереди, за садом, поднимался чёрный столб дыма.
***
Виконт Ирвин, сюзерен и шурин лорда Бреннара из дома Янтарного Пламени, в своей жизни имел две большие страсти: к лошадям и порядку. На первых держалось его собственное здравомыслие, а на втором — всё в его доме: от книг учёта до нужников.
Он очень не любил, когда случалось что-то, что нарушало привычный уклад жизни. Но не мог даже предположить, что однажды весь порядок рухнет из-за лошадей.
Это были две прекрасные зильберрос. Порода, выведенная для правящей семьи Серебряной воды. Компактные, с мощной, высоко посаженной шеей, крепкой спиной, сильным задом, слегка покатым крупом, с выпуклой головой и аккуратными прямыми ушами. И окрас пречудный: белый с небольшими тёмно-серыми пятнами по всему корпусу.
Просто так таких лошадей было не достать, а тут судьба сама преподнесла подарок: жеребец и кобыла в самом расцвете лет! Но владеть такими животными человеку, далёкому от семейства Серебряной воды, было преступлением. Поэтому, как бы Ирвин ни хотел оставить этих великолепных, прекрасных, ладных лошадок, ему пришлось направить в Вассершлот голубя, а продававшего их старика — запереть до разбирательств.
Но не прошло и дня, как тот занемог.
Сначала — кашель. Сухой, надсадный, будто у старика в горле застрял комок пыли. Ирвин велел отметить это в журнале, как отмечали всё в этом доме: время, частоту, характер. Три приступа за утро, два — после воды. Просто кашель, без мокроты или крови.
На вторые сутки появился запах. Не гниль, не лекарственная горечь, а что-то приторно-сладкое, неуместное для конюшни. От него зильберрос в ближайших денниках занервничали: кобыла била копытом в стену, жеребец шёл боком и дёргал шеей. Кони так ведут себя при змее или пожаре, а не при больном старике за перегородкой.
Ирвин распорядился переставить обоих зильберрос в дальний ряд. Лично проверил замки на их денниках. Потом ещё раз прошёлся по конюшне и убедился, что ветер тянет от каморки не в сторону лошадей.
Семейного лекаря звать к оборванцу не стал — это было бы нарушением порядка не меньшим, чем впустить грязного нищего в дом без приглашения. Вместо того велел привести деревенского знахаря: пусть посмотрит и скажет — заразно или нет.
Знахарь пришёл к вечеру. Постоял на пороге каморки, морщась от сладкого духа, попросил воды и тряпицу на рот. Осмотр занял четверть часа и не принёс ничего, кроме тревоги. Знахарь мямлил, часто кланялся, извинялся. Говорил, болезнь неведома. Мол всё повидал на веку, но такое — впервые.
Тогда Ирвин сам заметил метку. На плече старика, ближе к ключице, под грязью проступал тонкий зеленоватый узор — как скрученный побег. Не синяк или ожог. Не след от клейма. Рисунок выглядел так, будто его выгравировали изнутри.
— Это что? — спросил Ирвин ровно.
Знахарь ответил не сразу:
— Плохое, господин.
В следующие дни стало хуже. Носильщик еды — мальчишка из дворовых — докладывал каждый раз одно и то же: старик ходит кругами, по стенам, от двери к углу и обратно. Не ложится. Не говорит. Не просит воды. Только мычит — монотонно, как корова перед забоем.
Ирвин слушал и отмечал в журнале: одно и то же время, один и тот же маршрут, один и тот же звук. Слишком ровно.
Тогда он велел усилить караул у каморки. Не из жалости — из расчёта.
Порядок держится на том, что всё находится там, где ему положено быть.
А этот старик выбивался из этого правила.
Но в один день звуки прекратились. И эта тишина была даже более неправильной, чем предшествовавший ей шум.
Это обнаружил сам Ирвин незадолго до рассвета, во время обхода конюшни. Он проверял, всё ли в порядке с лошадьми, есть ли овёс, вода, закрыты ли денники. И заметил: в конюшне тихо. Слишком тихо и спокойно для места, где стоят две дюжины лошадей. А ещё увидел: все животные жмутся к одной стороне денников. И сторона эта — дальняя от каморки.
Он посмотрел на дверь комнаты, где был заперт старик. Караульный в сине-чёрной форме на месте — только что сонно зевал, но вытянулся в струнку, едва его коснулся взгляд господина. А за дверью — тишина.
В несколько больших шагов хозяин поместья Верхнего Сада преодолел расстояние, отделявшее его от каморки. Остановился перед караульным, снизу вверх строго зыркнул на него из-за толстых стёкол очков.
— Тишина давно?
Караульный удивлённо моргнул, мотнул головой к двери, будто убеждаясь, что она на месте. Снова вытянулся по стойке смирно и ответил:
— Давно, господин!
В царящей тишине эти слова прозвучали особенно звонко. Ирвин поморщился. Не столько от громкости голоса, сколько от того, что кто-то снова отказался соблюдать правила.
— Почему не доложил? — виконт понизил голос, заговорил вкрадчиво, как хитрый змей.
— Так это… — Караульный замялся. — После смены, хотел-с доложить.
В янтарных глазах виконта вспыхнули молнии. Всесущий, кто только берёт на службу этих оболтусов! Нужно немедленно переговорить с командиром стражи. Но до этого…
— Открывай! — рявкнул он, и караульный, вздрогнув, достал ключи, стал судорожно искать в связке нужный. Ирвин смотрел на него, сложив руки на груди и нетерпеливо притоптывая ногой. Затем, картинно вздохнув и закатив глаза, вырвал связку из неуклюжих пальцев охранника, выцепил нужный ключ, вставил в замок и открыл его.
Из распахнутой двери пахнуло гнилостно-сладкой вонью. Мужчина спрятал нос и рот в сгибе локтя, чтобы хоть немного приглушить запах и прогнать подступивший к горлу комок тошноты. Осмотрел помещение. В догорающем пламени свечи увидел силуэт старика — он неподвижным бесформенным комом лежал справа от двери, в углу.
— Свет! — скомандовал виконт. Караульного как ветром сдуло, а всего парой мгновений спустя в протянутую руку господина лёг фонарь.
Ирвин медленно осветил комнату. Отметил детали — как делал всегда. И заметил то, чего в докладах не было.
На стенах — следы человеческих ногтей. На полу — лужи рвоты и испражнений. Старик лежит, выгнув спину дугой, вцепившись окровавленными пальцами в соломенный пол. Дышит, едва заметно раздувая ноздри.
Живой.
Кожа на руках расчёсана до ссадин. Покрыта багровыми волдырями. Голова повёрнута набок, глаза широко открыты, слепо смотрят перед собой, рот приоткрыт, будто пытается улыбнуться.
Странная болезнь. Неправильная. Старик похож на сломанную куклу, а не на человека.
Раздался сухой щелчок, будто сломали ветку. Старик шевельнулся. Ирвин поднял фонарь выше, замер.
Голова старика едва заметно повернулась.
Зрачки, до того стеклянные, резко дёрнулись, двумя точками встали на виконте. Взгляд был нечеловеческим. Не звериным.
Неживым.
Фонарь в руке дрогнул. Пламя заплясало. Виконт резко отпрянул. Уткнулся спиной в грудь охранника. Повернул к нему голову и заметил маску ужаса на побелевшем лице.
— В… выходим, — прохрипел Ирвин. — Быстро. Ну же!
Он толкнул охранника в грудь, тот отшатнулся, выпал в конюшню — и тут же бросился в сторону, к пустому ведру, согнулся в приступе рвоты. Виконт вывалился следом, захлопнул дверь, прижался к ней спиной. Желудок свело, рот наполнился желчью. Сердце бешено колотилось в ямке между ключицами, готовое вот-вот выскочить.
Лошади. Нужно спасать лошадей. Скорее.
Эта мысль вернула ему голову на место. Он отделился от двери, рванул к денникам. Колено предательски хрустнуло, прожгло болью. Но Ирвин даже не поморщился — не до того.
Он шёл быстро, хромая, почти бегом, на ходу дёргая щеколды и распахивая ворота денников. Лошади вытягивали шеи, провожали его взглядом, выходили и, настороженно косясь на каморку, брели в дальний край конюшни.
Ирвин понял неладное на последнем деннике — на зильберрос. Животные не вышли наружу. Они столпились в углу, за спиной самого крупного жеребца. Кобыла‑зильберрос тоже прижалась к табуну.
Шеи натянуты, ноздри раздуваются. Уши у всех смотрели в одну сторону. На каморку.
Раздражение вспыхнуло — и тут же погасло от одной,в спыхнувшей красным в сознании, мысли: я закрыл дверь?
Виконт замер, обратил взгляд на каморку. И увидел щель. Тень.
Он не повернул ключ.
Скрипнули петли. Дверь качнулась.
Старик вышел. Неловко, дёрганно переставляя ноги. Остановился. Поднял голову — не на Ирвина, а в пустоту. И вдруг нашёл его взглядом. Хрустнула шея. Голова резко легла правым ухом на плечо. Воздух задрожал. Рот старика открылся, губы шевельнулись, из горла вырвалось хриплое:
— Seln ves en.1
И старик замертво рухнул в солому.
Ирвин сделал неуверенный шаг к нему. Всё кончилось?
Нет.
События понеслись стремительно — как породистый рысак на бегах. Лохмотья на старике вздыбились. Слух разрезал треск рвущейся… нет, не ткани — человеческой плоти. Волдыри на коже мертвеца завибрировали, взорвались, разбрызгивая кровь, смешанную с гноем.
Треск нарастал, стал резче, будто трещали сухие ветки. Или кости. Мёртвое тело выгнулось — и из-под рёбер, сквозь кожу, проступили корни, как пальцы. Они нащупали солому и ввинтились в землю.
Раздался крик. Это был охранник, стоявший всего в паре шагов от трупа. По лицу, шее, рукам и сине-чёрной униформе тягуче стекала кровь мертвеца, забрызгавшая его при первом всплеске. Он побелел, задрожал, метнулся влево, вправо. И побежал.
Заржали лошади. Стоявший первым жеребец взвился на дыбы, рванул в карьер. Остальные — за ним. Ирвин едва успел отпрыгнуть. Упал, откатился — во что-то вязкое, тёплое, смердящее. Кровь старика.