Контракт на жену

Глава 1. Сахар и сталь

К десяти утра я задолжала трём людям, одному банку и собственной совести — и всё равно взбивала крем так, будто от этого зависела чья-то жизнь.

Хотя, если честно, именно от этого она и зависела. Не моя — Никина.

Торт стоял на рабочем столе моей крохотной студии «Сахарная пудра» как маленький белый собор: три яруса, обтянутые тонким, почти прозрачным кремом, по которому я всё утро вела кистью золотую вязь. Заказ был на юбилей холдинга «Громов Групп» — двадцать пять лет, четыреста гостей, верхний этаж стеклянной башни в Сити. Мне за него платили столько, что я могла закрыть проценты за два месяца вперёд. Если довезу. Если не уроню. Если меня вообще пустят в их сияющий аквариум с моим фургончиком, у которого правая дверь открывается только если по ней ласково ударить коленом.

— Соня, он не упадёт? — Ника подъехала к столу на своём кресле, вытянула шею. Двенадцать лет, косичка набок, глаза матери. Два года назад в эти глаза смотрел врач и говорил слова, которые я до сих пор повторяю по ночам как таблицу умножения. — Если упадёт, ты заплачешь?

— Я никогда не плачу над тортами, — соврала я. — Я плачу только над счетами. Торты — это святое.

— А счета?

— А счета — это математика. Над математикой плакать глупо, её надо решать.

Я решала её уже два года. С тех пор как машина на пешеходном переходе решила, что у Ники нет права идти по своему зелёному, а у меня нет права на спокойный сон. Операция, которая могла поставить сестру на ноги, делалась в одной клинике под Мюнхеном и стоила как квартира. Моей квартиры как раз хватало — в залог. И студии. И ещё немного моей гордости, которую я заложила людям, чьи визитки лучше не показывать приличным знакомым.

Телефон зажужжал на столе, подполз к миске с кремом. «Банк». Я смотрела на экран, пока он не устал и не сдался. Перезвонят. Они всегда перезванивают. У них работа такая — звонить и напоминать человеку, что он должен. Как будто человек способен об этом забыть.

— Грузимся, — сказала я Нике. — Тётя Валя придёт через пять минут, посидит с тобой. Я отвезу собор, получу деньги, и мы закажем ту дурацкую пиццу с ананасами, которую ты любишь вопреки здравому смыслу и моей репутации кондитера.

— Ананасы на пицце — это смело, — серьёзно сказала Ника. — Как ты в людях.

— В людях, — поправила я машинально и поцеловала её в макушку. От неё пахло яблочным шампунем и немного — больницей, этот запах не выветривается, сколько ни мой. — Я не смелая. Я просто упрямая. Это разные вещи, запомни.

Тётя Валя пришла, как обещала, пахнущая корицей и чужими сериалами, и сразу увела Нику смотреть, как «эти двое наконец объяснятся в сто пятидесятой серии». Я загрузила собор в фургон, подоткнула его полотенцами, будто ребёнка в мороз, и поехала через весь город — туда, где деньги растут вверх, в стекло, а не вниз, в проценты. Всю дорогу я репетировала улыбку. Улыбка — мой главный рабочий инструмент, важнее венчика и термометра для карамели. Когда за спиной у тебя долг размером с чужую жизнь, ты учишься улыбаться так, чтобы никто не догадался, сколько эта улыбка весит.

Башня «Громов-Тауэр» встретила меня так, как стекло вообще встречает людей вроде меня: холодно и с лёгким недоумением. Сорок этажей сапфирового стекла, в которых отражалось серое московское небо и моё лицо — встрёпанное, в муке, с тортом на вытянутых руках. Охранник на ресепшене оглядел меня снизу вверх, потом сверху вниз, будто искал, где у меня выключается звук.

— Доставка — со служебного, — сказал он.

— Я не доставка. Я автор, — сказала я и тут же поняла, как это прозвучало. — В смысле — я везу торт на юбилей. Лаврова, «Сахарная пудра», нас вносили в списки.

Он искал меня в планшете так долго, что крем начал подтаивать у меня под пальцами, а гордость — где-то под рёбрами. Наконец кивнул на грузовой лифт в дальнем конце, и я поехала наверх в металлической коробке, считая этажи и пытаясь не думать о том, что весь этот стеклянный храм построен на деньгах, рядом с которыми мой долг — крошка с того самого торта.

Банкетный зал на сороковом был сделан так, чтобы человек в нём чувствовал себя гостем у собственной мелкости. Потолки в два этажа, панорама на полгорода, официанты в одинаковых серых жилетах двигались бесшумно, как рыбы. Я выкатила тележку с тортом к центральному столу, выдохнула — довезла, не уронила, мир ещё держится, — и в эту секунду мимо пронёсся официант с башней бокалов, кто-то его толкнул, бокалы качнулись, он шарахнулся в сторону — прямо на мою тележку.

Я успела. Не знаю как — поймала верхний ярус ладонями, прижала к себе, золотая вязь смазалась о мой фартук, но собор устоял. Зато поднос с шампанским ушёл в свободный полёт и приземлился ровно туда, где этого совсем не ждали: на светлые брюки немолодой пары у окна. Женщина ахнула. Мужчина застыл с лицом человека, которого окатили не шампанским, а личным оскорблением.

И тут стало тихо. Той особой тишиной, которая бывает, когда в зале есть кто-то, на кого все привыкли оглядываться.

Он шёл от лифтов — высокий, в тёмно-сером костюме, под цвет этих стен, будто его специально сюда вписали дизайнеры. Лицо красивое и закрытое, как дверь сейфа. Я не знала тогда, что это Максим Громов, генеральный директор всего этого стекла. Я знала только, что от него по залу шёл холод — не злой, просто холод, как от витрины с мороженым, мимо которой идёшь в июле и зачем-то ёжишься.

— Что здесь происходит, — сказал он. Без вопросительного знака. Вопросы задают те, кто не уверен, что им ответят.

Облитый мужчина начал говорить, женщина — промокать брюки салфеткой, официант побелел и, кажется, мысленно уже паковал вещи. А я смотрела на эту пару у окна и понимала одну простую вещь, которую в наших краях называют чутьём, а на самом деле это просто опыт: они не злятся из-за брюк. Они злятся, потому что им неловко. Потому что четыреста человек смотрят, как два пожилых уважаемых гостя стоят мокрые и нелепые, и сейчас кто-то должен сделать так, чтобы они снова стали главными в этой комнате, а не смешными.

Я поставила собор на стол. Сняла фартук — тот самый, в золотых разводах. И пошла к окну.

— Это я виновата, — сказала я громко и весело, перекрывая шёпот зала. — Выкатила тележку поперёк фарватера, как баржа. У меня дома сестра говорит, что я везде вношу хаос с улыбкой. Можно ваш пиджак? Сейчас всё спасём.

Женщина растерянно посмотрела на меня. Я уже накинула ей на колени свой фартук — золотой стороной наружу.

— Вот, — сказала я. — Теперь вы не в шампанском. Теперь вы в дизайнерском. Это ручная роспись, между прочим, я её три часа вела. Носите на здоровье, вам идёт золото.

Кто-то рядом фыркнул. Женщина — против воли — улыбнулась. Мужчина крякнул, и каменное его лицо дало трещину.

— Дерзкая, — сказал он. Но уже без льда. — А торт ваш?

— Мой. Хотите, расскажу, что внутри? Там не просто бисквит. Там грецкий орех, который я жгла на сухой сковородке, пока соседи не вызвали пожарных, и солёная карамель, которую варят, как нервы, — до последнего, на грани. Вот прямо как сегодня.

Женщина засмеялась уже в голос. Зал выдохнул и зашевелился, тишина расклеилась, официанты ожили, и катастрофа превратилась в забавный эпизод, который эти двое будут рассказывать знакомым: «А помнишь ту девочку с тортом?»

— А вы откуда такая, деточка? — спросила Северова, всё ещё держа мой фартук на коленях, как пригревшуюся кошку. — Кто вас научил так гасить пожары?

— Жизнь, — сказала я. — И младшая сестра. С ней либо научишься смеяться над катастрофами, либо в них утонешь. Я выбрала смеяться. У меня и лицо для этого подходящее, круглое.

Старый Северов оглядел меня так, как разглядывают хороший коньяк перед тем, как одобрить, и наконец крякнул довольно. Я не знала тогда, что для Громова в этом зале не было гостей важнее этих двоих и что я только что, сама того не подозревая, отработала ему то, чего за деньги не купишь.

И только тогда я почувствовала на себе взгляд — отдельный от всех. Максим Громов стоял в трёх шагах и смотрел на меня так, как смотрят не на человека, а на цифру в отчёте, которая внезапно не сошлась. Внимательно. Холодно. И с чем-то ещё, чему я тогда не нашла названия.

— Вы знаете, кто это? — тихо спросил он, кивнув на пару у окна.

— Гости, которым было неловко, — сказала я. — Теперь не неловко.

— Это Северовы. «Северная гавань». Без их денег половины этой башни бы не было. — Он смотрел на меня. — Вы только что сделали то, что мой отдел по связям не может сделать за три встречи.

— Я просто дала тёте свой фартук, — сказала я. — У меня большой опыт в неловких ситуациях, мистер…

— Громов, — сказал он. И от того, как он это сказал — будто фамилия всё объясняла, — я наконец сложила два и два. Громов. «Громов Групп». Стекло, башня, юбилей, четыреста человек. И я, в подтаявшем креме, объясняю ему про солёную карамель.

— Ой, — сказала я с большим достоинством. — Тогда с вас деньги за торт. По договору — после мероприятия. Я подожду внизу, у меня там фургон, в нём дверь надо бить коленом, это долго.

Что-то дрогнуло в углу его рта. Не улыбка. Так, репетиция улыбки, которую отменили на полпути.

— Останьтесь, — сказал он. — Разрежете торт. Северовы захотят, чтобы это сделала «та девочка».

Я осталась. Резала собор под прицелом четырёхсот телефонов, рассказывала про орех и пожарных, и пожилая Северова держала меня за локоть и называла «деточкой», а её муж требовал, чтобы я непременно сделала им что-нибудь на годовщину. И всё было бы почти прекрасно, если бы я не поймала ещё два взгляда.

Первый — женский. Высокая брюнетка в платье цвета бордо стояла у колонны и смотрела на меня с той вежливой брезгливостью, с какой смотрят на муку под чужими ногтями. Рядом с ней — мужчина, гладкий, улыбчивый, в светлом костюме, совершенно неуместном среди этого графита. Он поднял в мою сторону бокал, будто мы знакомы. Мне стало холодно, как от витрины.

Брюнетка наклонилась к гладкому и что-то сказала, не сводя с меня глаз, и оба засмеялись — тихо, для своих. Потом она перевела взгляд на Громова, и в нём было столько общего прошлого, что мне стало неловко, будто я подсмотрела в чужое окно. Так не смотрят на чужого. Так смотрят на того, кого когда-то держали в руках и выронили — нарочно.

Второй взгляд — Громова. Он смотрел не на меня. Он смотрел на этих двоих у колонны. И лицо у него стало такое, что я порадовалась, что я — всего лишь девочка с тортом, а не тот, на кого так смотрят.

Деньги мне отдали в конце, в конверте, у лифтов. Ровно столько, сколько по договору. Я сжала конверт, как спасательный круг, и поехала вниз, и в животе всё ещё дрожало от чужого богатого мира, в который меня случайно занесло с грузом сахара.

Фургон я нашла там, где бросила. Ударила коленом по двери — без толку. Ударила ещё раз, уже не так ласково.

— Бьёте имущество, — сказал голос за спиной. — Это покрывается страховкой?

Я обернулась. Тот самый, гладкий, из светлого костюма. Вблизи он был ещё глаже — будто его отлили из чего-то, что не мнётся.

— Виктор Залесский, — представился он и протянул руку. Я не подала свою — у меня обе были в креме, и это был отличный повод. — А я вас знаю, Софья Андреевна. Точнее, знаю ваш долг. Цифры запоминаются лучше лиц.

Вот теперь стало по-настоящему холодно. Не от витрины. От того, что кто-то из этого мира знал моё имя и мою цифру и произносил их вслух между делом, у грузового лифта, как погоду.

— Это вы, — сказала я. Не вопрос. Я уже научилась обходиться без вопросительных знаков, насмотрелась сегодня. Кредит я брала не у банка с вывеской. Я брала у конторы, за которой, как мне намекали, кто-то стоит. И вот этот кто-то стоял передо мной и улыбался.

— Не пугайтесь, — сказал Залесский мягко. — Я не за деньгами. Деньги — это потом и само собой. Я к вам с предложением, которое сделает вашу жизнь… проще. Вы умная женщина, я видел там, наверху. Мне нужны умные женщины рядом с определёнными людьми. Например, рядом с Максимом Громовым. Совсем рядом. И тогда — никаких процентов. Никакого Мюнхена в долг.

Он знал и про Мюнхен. Про Нику. У меня всё внутри стянуло в один холодный узел.

— Я кондитер, — сказала я ровно. — Я делаю торты, а не то, что вы предлагаете. Какое бы это ни было.

— Подумайте, — он положил визитку на капот моего фургона, прижал монеткой, чтоб не сдуло. — Все думают. Все соглашаются. Вопрос времени и суммы.

— А если не соглашаются? — спросила я.

— Тогда сумма растёт, — улыбнулся он. — Время работает на меня, Софья Андреевна. И проценты тоже.

Он ушёл. Я стояла, смотрела на визитку и на монетку и думала, что вот так, наверное, и начинается падение — кто-то прижимает твою совесть монеткой, чтоб не сдуло.

Телефон зазвонил снова. Не банк. Клиника. Я взяла — руки в креме, неважно.

— Софья, добрый день, — сказал знакомый вежливый голос координатора. — По поводу Вероники. К сожалению, у нас сдвиг по очереди и по курсу. Чтобы сохранить за вами место в графике на осень, нужно внести вторую часть до конца месяца. Иначе мы вынуждены будем предложить ваш слот следующему. Я понимаю, это непросто.

Непросто. Я смотрела на конверт с деньгами за торт. Этих денег хватало на проценты. Не на Мюнхен. На Мюнхен не хватало ничего из того, что я могла заработать сахаром за год. До конца месяца оставалось одиннадцать дней.

— Я внесу, — сказала я. — Конечно внесу. Держите слот. Спасибо.

Я положила трубку и постояла, держась за тёплый ещё капот фургона. Где-то наверху, в стеклянной башне, четыреста человек ели мой торт и не знали, что для женщины, которая его испекла, ноги её сестры стоят дороже всего этого стекла. И что у этой женщины ровно одиннадцать дней и ни одной законной идеи.

Идею мне принесли в тот же вечер. Незаконную я уже отвергла на парковке. А вот эту — я не знала ещё, к какой категории отнести.

Я закрывала студию, когда у дверей остановилась машина, которой здесь нечего было делать, — длинная, тёмная, бесшумная, как тот зал наверху. Из неё вышел Максим Громов. В моём дворе, среди мусорных баков и кота Бориса, он смотрелся как айсберг в луже.

— Вы потеряли клиента? — спросила я. — Торт был наверху.

— Я нашёл кое-что другое, — сказал он. И вошёл, не дожидаясь приглашения, в мою пахнущую ванилью и долгами берлогу. Оглядел полки, противни, фотографию мамы над кассой, рисунок Ники на стене — «торт до неба». — Софья Андреевна, я навёл о вас справки. Это заняло сорок минут. Я знаю про вашу сестру, про клинику, про сумму и про то, кому вы должны. И знаю, что у вас одиннадцать дней.

— Вы навели справки за сорок минут, — повторила я. Голос у меня сел. — А я-то думала, у меня личная катастрофа. Оказывается, это публичный отчёт.

— Я предлагаю сделку, — сказал он, не услышав иронии. Или услышав и решив, что она нерентабельна. — Мне нужна жена. На год. Официальная, убедительная, без чувств. Совет директоров и инвесторы должны видеть, что во главе холдинга — не машина, а человек с семьёй. Вы сегодня за десять минут сделали то, на что у моей компании уходят месяцы. Северовы вас запомнили. Это редкость. Это ценно.

Я держалась за край стола. Ваниль, долги, айсберг и слово «жена», сказанное тем же тоном, каким заказывают торт.

— Вы предлагаете мне выйти за вас замуж, — сказала я очень медленно, чтобы услышать это самой. — По контракту.

— Да. Год. Все расходы. Закрытый долг. Оплаченная клиника — полностью, не в рассрочку, не «слот на осень», а операция и реабилитация, лучшая, какая есть. Взамен — год вашей убедительной игры. После — развод, выходное содержание, и вы свободны. Никаких других обязательств. Пункт двенадцатый я допишу отдельно: никаких чувств.

В студии стало так тихо, что я слышала, как капает кран и как в груди у меня стучит то, что я весь день старательно называла математикой.

Я думала о Нике. О её зелёном свете, который у неё отняли. О Мюнхене, до которого мне было как до луны, и о человеке, который стоял в моём ванильном дворце и протягивал мне луну, завернутую в договор без чувств.

— Почему я? — спросила я, оттягивая то, другое слово. — В этом городе очередь из женщин, которые сыграют вам жену и без всякой клиники. Красивее, удобнее, без сестры в кресле и без долга нехорошим людям.

— Поэтому и вы, — сказал он. — Тем, другим, всегда нужно что-то после. Вам нужно до и конкретно. С вами я знаю цену. С вами всё честно: я плачу — вы играете. Никаких иллюзий, никаких сюрпризов. Это и есть идеальная сделка — когда обе стороны точно знают, чего хотят.

— Вы говорите о браке так, будто это поставка цемента, — сказала я.

— Брак и есть поставка, — ответил он спокойно. — Просто обычно люди забывают подписать спецификацию, а потом удивляются недостаче. Я не удивляюсь. Я подписываю.

И я возненавидела себя за то, что спросила. Но я спросила.

— Сколько? — сказала я.

Глава 2. Двенадцать пунктов

Контракт на собственную жизнь оказался на восьми страницах, и пах он не ванилью, а свежей типографской краской и большими деньгами.

Я не спала почти всю ночь. Сидела на кухне студии, грела ладони о кружку с давно остывшим какао и считала. Не деньги — их-то я считать умела, у меня в голове калькулятор работал быстрее, чем касса. Я считала другое: сколько во мне осталось гордости и по какому курсу я её сейчас сдаю. Выходило, что курс грабительский, но выбора рынок мне не предлагал.

К утру я выбрала. Точнее, его за меня выбрала Ника — тем, как она спала, сбив одеяло, закинув здоровую ногу на ту, которую обещали починить в Мюнхене. Я постояла в дверях её комнаты, посмотрела на эту ногу и поняла, что подпишу что угодно. Хоть на восьми страницах, хоть на восьмидесяти.

Тёте Вале я сказала полуправду: нашёлся выгодный долгий заказ, с проживанием, у одного очень закрытого клиента, поэтому мы с Никой на время переедем в хорошие условия. Тётя Валя, святая женщина, прижала руки к груди и спросила только, кормят ли там. Я сказала, что кормят. В этом я была уверена больше всего.

Ника, конечно, почуяла, что что-то не так. Она всегда чуяла — болезнь обострила в ней слух на враньё, как у слепых обостряется слух на шаги.

— Ты выходишь за того дядю с тортом? — спросила она за завтраком, болтая ложкой в каше.

Я чуть не подавилась чаем.

— С чего ты взяла?

— Тётя Валя сказала «закрытый клиент» голосом, каким говорят про женихов. И ты всю ночь не спала, гремела какао. Ты гремишь какао, когда решаешь большое. — Ника посмотрела на меня прозрачными мамиными глазами. — Он хороший?

— Он… надёжный, — сказала я, выбрав самое безопасное слово.

— Это не то же самое, что хороший, — заметила моя двенадцатилетняя сестра, и я опять поразилась, в кого она такая умная. Точно не в меня: я в её годы верила, что марципан полезнее моркови.

Юридический этаж «Громов-Тауэр» был ещё холоднее банкетного. Если наверху хоть гости создавали тепло своими телами и шампанским, то здесь, среди стеклянных переговорных, тепло, кажется, вычитали из воздуха при проектировании. Меня встретил мужчина лет сорока с лицом усталого, но доброго пса — из тех, что всю жизнь верно охраняют чужой двор.

— Дмитрий Северов, — представился он. — Можно Дмитрий. Я юрист холдинга и… скажем так, семейный громоотвод. Максим Аркадьевич сейчас подойдёт. Кофе? Воды? Валидола?

— А валидол тут к чему? — насторожилась я.

— К контракту, — вздохнул он и положил передо мной те самые восемь страниц. — Читайте внимательно. Я редко советую людям читать внимательно — обычно это вредит сделке. Вам — советую. Вы мне симпатичны, а я плохо сплю, когда симпатичные люди подписывают не глядя.

Я начала читать. И поняла, почему он плохо спит.

Пункт первый: стороны заключают брак сроком на двенадцать месяцев с возможностью пролонгации по обоюдному согласию. «Пролонгация», — подумала я. Как абонемент в спортзал.

Пункт второй: супруга обязуется поддерживать публичный образ счастливого брака — совместные выходы, мероприятия холдинга, общение с прессой по согласованным темам. Иными словами, улыбаться по графику. Это я умела.

Пункт третий: размер вознаграждения. Я прочитала цифру и почувствовала, как у меня холодеют пальцы. Этой цифры хватало на Мюнхен, на долг, на закрытие студии без позора и ещё немного — на то, чтобы Ника никогда больше не слышала слово «слот».

Я смотрела на эту цифру и почти ненавидела её — за то, как легко она решала всё, над чем я билась два года. Два года я считала каждую упаковку ванилина, экономила на себе, откладывала на Никину ногу по копейке, — а тут одна строчка в чужом договоре стирала весь мой подвиг, как мокрая тряпка стирает мел с доски. Унизительно, когда твою войну выигрывают чужой подписью за полминуты.

Пункт четвёртый: все расходы на лечение Вероники Лавровой — обследование, операция, реабилитация — оплачиваются стороной заказчика отдельно и в полном объёме, вне зависимости от вознаграждения по пункту три.

Я перечитала четвёртый дважды. Подняла глаза на Дмитрия.

— Это значит, что лечение Ники — отдельно от моей… зарплаты?

— Это значит, — раздался голос от двери, — что ваша сестра не залог. Залогом будете вы.

Максим Громов вошёл так, как, наверное, входил всюду, — будто помещение только и ждало, когда он наконец появится и придаст ему смысл. Тёмный костюм, ни одной лишней складки, лицо отдохнувшее. Он-то спал прекрасно. Люди, у которых всё имеет цену, всегда хорошо спят: им не из чего собирать совесть по ночам, она у них в сейфе.

— Доброе утро, — сказала я. — Вы всегда заходите в комнату с готовой фразой, или сегодня в честь меня?

— Я готовлюсь к встречам, — сказал он, садясь напротив. — Это экономит время. У вас, кстати, мука на воротнике. Опять.

Я не стала её стряхивать. Пусть будет. Это была моя мука, единственная честная вещь в этой стеклянной комнате.

— Можно вопрос? — сказала я. — Раз уж мы почти муж и жена. Зачем вам всё это? У вас башня, миллиарды, совет директоров. Неужели нельзя просто сказать им: я взрослый мужчина, отстаньте от моей личной жизни?

— Нельзя, — сказал Максим. — Через два месяца совет утверждает меня председателем вместо отца. Часть совета считает, что мужчина, который в тридцать пять женат только на работе, ненадёжен: сегодня холдинг, завтра новая блажь. Им нужна картинка — семья, корни, преемственность. А ещё есть человек, который очень хочет, чтобы меня не утвердили. И бить он будет именно сюда. В то, что я один.

— Залесский, — сказала я. Имя само выпало изо рта.

Максим посмотрел на меня внимательно.

— Вы знакомы?

— Шапочно, — сказала я. — Он вчера подержал мою совесть монеткой на парковке. Обаятельный. Как глазурь на просроченном торте.

Что-то мелькнуло в его лице — не удивление. Расчёт. Он отложил это куда-то, где у него хранилось всё важное.

— Тем более, — сказал он. — Значит, вы понимаете, с кем мы играем.

— Я понимаю, с кем я пеку, — поправила я. — Играть я не умею, честно предупреждаю. Делать вид, что всё хорошо, — умею, это любая женщина с долгами умеет. Но играть страсть к человеку, который считает чувства плохо просчитанными версиями эффективности, — это будет мой самый сложный заказ.

— Справитесь, — сказал он. — Вы сегодня сыграли любовь к моему торту так, что Северовы прослезились. А это был обычный торт.

— Это был не обычный торт! — возмутилась я, и Дмитрий снова закашлялся, и в кои-то веки в стеклянной комнате стало почти тепло — от моего возмущения, единственного источника тепла в радиусе сорока этажей.

— Читайте дальше, — сказал он. — Самое интересное в конце.

Я читала. Пункт пятый — режим конфиденциальности: ни одна живая душа не должна знать, что брак фиктивен; за разглашение — штраф, от которого у меня снова похолодело всё, что ещё не успело. Пункт шестой — внешний вид и гардероб супруги обеспечивается стороной заказчика. «Меня оденут, как ёлку», — подумала я. Пункт восьмой — по истечении срока стороны разводятся без взаимных претензий, супруге выплачивается выходное содержание. Пункт девятый, десятый, одиннадцатый — про имущество, про молчание после развода, про то, что я не имею прав на холдинг, будто я мечтала ночами о его стекле.