Второй шанс для Громова

Глава 1. Бокал на свадьбе

На свадьбу человека, чью фамилию я девять лет вычёркивала из своей жизни, меня привёл подписанный договор — и привычка отмерять семь раз оказалась бессильна.

Договор лежал в папке, папка — в моей сумке, а сумка билась о бедро на каждом шаге, пока я шла по гравийной дорожке усадьбы «Соколиное» и уговаривала себя, что это обычная сдача эскизного проекта. Обычный заказчик. Обычный вторник.

По обычным вторникам над обычными заказчиками не летают белые голуби и не играет струнный квартет.

Я остановилась у поворота аллеи и посмотрела на всё это великолепие глазами человека, которому через двадцать минут показывать чертежи. Шатёр на двести персон — каркас арочный, тент натянут безупречно, кто-то не поскупился на монтаж. Гирлянды между вековыми елями — крепёж на стяжках, не на гвоздях, спасибо хоть деревья пожалели. Белые розы в таком количестве, что их хватило бы задекорировать фасад трёхэтажного особняка.

И только потом я увидела арку, а под аркой — жениха и невесту.

Жених был высокий, тёмный, в идеальном костюме, и держал невесту за руки так, будто вокруг не двести человек, а вообще никого. Невеста была в платье цвета топлёного молока и смеялась сквозь слёзы.

Свадьба. Я приехала сдавать проект реконструкции — в день свадьбы владельцев.

— Вика, — сказала я в телефон, очень тихо и очень отчётливо, — почему в календаре стоит «сдача эскиза, „Соколиное“, четырнадцать ноль-ноль», а передо мной двести гостей и священник?

— Ой, — сказала Вика.

— Развёрнутый ответ.

— Письмо от их ассистента пришло вчера в одиннадцать вечера. «Подтверждаем встречу, семья будет в сборе». Я подумала, ну, в сборе, семейный совет, у богатых так принято…

— Семья будет в сборе, — повторила я. — Вика, у них тут вся Москва в сборе.

— Может, это знак? — с надеждой спросила Вика, у которой на любую катастрофу находился знак судьбы. — Приедешь, вольёшься, торта поешь…

Я нажала отбой, потому что к торту прилагался человек, ради которого я девять лет объезжала стороной целый район Москва-Сити, чтобы даже случайно не увидеть буквы «Громов Групп» на стеклянной башне.

Уехать было нельзя. Тендер мы выиграли месяц назад — маленькая студия «Ветер» против трёх сетевых бюро, я до сих пор не понимала, как. Контракт на эскизную часть подписан, аванс получен и уже частично потрачен на зарплаты и аренду. Сегодняшняя сдача стояла в графике отдельным пунктом, с пометкой заказчика: «присутствие обязательно». В моём мире, где кредит на оборудование съедал каждый месяц кусок выручки, слова «присутствие обязательно» от заказчика такого калибра означали одно: присутствуй.

Я поправила жакет, перехватила сумку и пошла к шатру — по краю, по самой кромке праздника, как ходят подрядчики: незаметно, вдоль линии обслуживания, там, где официанты и провода.

Не помогло.

— Вы к кому? — Девочка-подросток выросла передо мной из-за колонны роз, как контролёр из-за турникета. Лет двенадцать-тринадцать, платье подружки невесты, взгляд следователя по особо важным делам. В руке — бокал с чем-то оранжевым и трубочкой.

— Я по работе, — сказала я. — К Аркадию Ильичу. У меня встреча.

— На свадьбе не бывает встреч. На свадьбе бывают гости и халявщики. — Она отпила из трубочки, не сводя с меня глаз. — Вы недостаточно нарядная для гостьи и слишком нарядная для халявщицы.

— Я архитектор интерьеров. Мы будем реконструировать восточное крыло. — Я кивнула на дом, и рука сама дёрнулась показать: вон там трещина по карнизу, там водосток убил отмостку, у вас флигель гуляет по фундаменту, у него цоколь дышит. Я вовремя остановилась. — Меня зовут Лера.

Девочка склонила голову набок.

— Ника, — сказала она. — Сестра невесты. А вы пахнете правдой, но улыбаетесь как врунья. Так бывает, когда человек боится. Вы кого тут боитесь?

Мне бы позвать её к нам в студию, сажать напротив заказчиков на первой встрече, пусть считывает. Сэкономили бы кучу денег на этапе «а потом выяснилось».

— Я боюсь опоздать на встречу, — сказала я ровно настолько твёрдо, чтобы это могло сойти за правду.

— Врёте, — удовлетворённо кивнула Ника и вдруг взяла меня за рукав. — Ладно. Пойдёмте, провожу к дедушке Аркадию. Только имейте в виду: если вы очередная охотница за громовскими деньгами, я вас вычислю за один день. У меня уже есть опыт. Одну такую с совета директоров выносили.

— Верю, — сказала я совершенно искренне.

Она повела меня не по краю, а напрямик, сквозь праздник, и праздник расступался перед ней, как вода перед катером. Я шла в кильватере и смотрела по сторонам ровно столько, сколько нужно, чтобы не споткнуться о чей-нибудь шлейф.

Поэтому его я увидела раньше, чем он меня. На три секунды раньше. Эти три секунды я потом вспоминала всю осень.

Артём стоял у стола с высокими бокалами, вполоборота, и что-то рассказывал двум смеющимся мужчинам — легко, свободно, дирижируя рукой с бокалом. Девять лет добавили ему разворота в плечах и убрали из лица всё мальчишеское, но манеру я узнала раньше самого лица: он всегда рассказывал так, будто мир — это его набросок, и он вправе поправить любую линию. Шрам на левой брови — тонкий, белый — не исчез. Я знала этот шрам на ощупь. Я его бинтовала, когда он, студент, сорвался с лесов на практике, потому что полез показывать монтажникам, «как надо», и с тех пор у меня к бинтам отношение нежное, а к лесам — нет.

Три секунды кончились.

Он повернул голову — обычное движение человека, который ищет глазами официанта, — и увидел меня.

Бокал не разбился эффектно, вдребезги, как в кино. Он просто выскользнул у Артёма из пальцев, ударился о паркетный настил ножкой, подпрыгнул и лёг набок, и шампанское вытекло тонкой шипящей лужицей, и один из смеющихся мужчин сказал: «Оп-па», — и наклонился поднять, а Артём даже не заметил, что у него больше нет бокала. Он смотрел на меня. Через весь шатёр, через двести человек, через девять лет.

— Интересно, — сказала Ника, переводя взгляд с него на меня и обратно, тоном исследователя, у которого сошлась формула. — Дядя Тёма уронил бокал. Дядя Тёма никогда ничего не роняет. Он однажды поднос с шотами через всю кухню пронёс на одной руке, на спор.

— Пол скользкий, — сказала я.

— Ага, — сказала Ника. — Пол. Конечно.

Идти через шатёр под его взглядом было упражнением по сопротивлению материалов, и материалом была я. Семь шагов до Аркадия Громова я отсчитала, как ступени: раз — спина прямая, два — лицо нейтральное, три — ты подрядчик, четыре — ты просто подрядчик, пять — у тебя договор в сумке, шесть — у тебя кредит и три человека зарплаты, семь — здравствуйте.

— Аркадий Ильич. Валерия Ветрова, студия «Ветер». У нас назначена сдача эскизного проекта.

Патриарх семьи Громовых оказался крупным стариком с тяжёлыми руками и глазами, которые никакой праздник не делал добрее. Он пожал мне руку — по-мужски, всей ладонью, — и держал на секунду дольше, чем требовало приличие, рассматривая меня в упор.

— Ветрова, — повторил он. — Точна, как отец. Тот тоже приезжал минута в минуту, хоть часы сверяй.

Пол качнулся у меня под ногами — совсем чуть-чуть, на миллиметр, но я строю интерьеры и знаю: миллиметр в основании — это трещина по всему фасаду.

— Вы знали моего отца?

— Знал. — Он не стал разворачивать. Хозяин положения всегда решает, какую дверь открыть, а какую придержать. — Пойдёмте. Раз уж вы приехали работать в день, когда все нормальные люди пьют, — уважаю. Показывайте, что придумали.

— У вас свадьба, Аркадий Ильич. Сын женится.

— Женится старший. А холдингом займётся жизнь. — Он усмехнулся каким-то своим мыслям. — Свадьба идёт своим ходом, невеста прекрасна, тамада в ужасе от моих поправок к сценарию. Полчаса у нас с вами есть. Библиотека. Ника, стрекоза, скажи Дани, чтобы шёл туда же с бумагами.

В библиотеке пахло старым деревом, воском и немного — сигарами, хотя пепельниц я не увидела: значит, курили здесь давно, запах впитался в дуб, такой не выветришь, только шлифовать. Я разложила планшеты на столе, включила визуализации и на сорок минут — Аркадий Ильич соврал про полчаса, ему стало интересно — забыла обо всём, что не было восточным крылом.

Это я умею. Это моё убежище с двадцати одного года: когда мир рушится, бери рулетку и меряй. Мир врёт, люди врут, а размеры не врут. Отец говорил: «Семь раз отмерь», — и я отмеряю. Семь раз. Иногда семьдесят.

— Тут несущая стена, её трогать нельзя, но и не нужно: смотрите, если раскрыть анфиладу вот так, свет пойдёт с юго-востока насквозь… Лепнина родная, тысяча девятьсот седьмой год, реставрируем, а вот это — позднейший гипсокартон, тут его лепили в девяностые, под ним ещё одно перекрытие… У каждого интерьера есть своё враньё, Аркадий Ильич. У вашего восточного крыла враньё — гипсокартон под лепниной. Уберём — крыло вздохнёт.

— Враньё, значит, — сказал Аркадий Громов и посмотрел на меня тяжело и одобрительно. — Уберём. Я, Валерия Павловна, в моём возрасте только этим и занимаюсь: убираю враньё, которое налепили за жизнь. Не всегда успеваю.

Дверь открылась. Я почувствовала это раньше, чем услышала, — по сквозняку на щиколотках и по тому, как у меня между лопаток прошёл ток, старый, знакомый, девятилетней выдержки.

— Звали, отец? — сказал Артём от двери. Голос у него был лёгкий. Голос у него всегда был лёгкий. По голосу у него никогда ничего нельзя было понять — это по рукам надо было смотреть, а руки он держал в карманах.

— Звал. Заходи. Знакомься — хотя что я, вы же вместе учились. Валерия Ветрова, студия «Ветер». Её эскиз победил в тендере по восточному крылу.

— Я в курсе, — сказал Артём. — Я был в тендерном комитете.

Вот теперь качнуло не на миллиметр.

Тендер. Наш невозможный, невероятный выигрыш — маленькая студия против сетевых монстров. Я месяц рассказывала себе сказку про то, что мы просто лучшие. Я почти поверила.

— Здравствуй, Лера, — сказал он.

— Здравствуйте, Артём Аркадьевич, — сказала я.

Бровь со шрамом дрогнула — на два миллиметра, я меряю такие вещи автоматически. Девять лет назад он ненавидел, когда я звала его по отчеству, даже в шутку. Судя по тому, как закаменела лёгкая линия рта, за девять лет ничего не изменилось.

— Вот и славно, — сказал Аркадий Ильич, который смотрел на нас обоих с видом человека, отлично понимающего, что за пьесу он поставил и зачем. — Тогда к делу. Валерия Павловна, ваш эскиз я принимаю. Целиком, без поправок совета, поправки будут мои личные и по ходу. Реконструкция восточного крыла — мой подарок. К рождению первого внука крыло должно стоять готовым: детская, семейное крыло, зимний сад — всё по вашему проекту. Соня носит наследника, срок у нас с вами, стало быть, декабрь. Подряд на реализацию — студии «Ветер».

Я услышала цифры раньше смысла: декабрь, семь месяцев, объём работ на полтора года, сжатый втрое. Потом дошёл смысл: полный подряд. Не эскиз — реализация. Для «Ветра» это был не контракт, это был другой класс жизни: закрыть кредит, набрать людей, три года портфолио одним объектом.

— Это очень сжатые сроки, — сказала я, потому что врать заказчику — последнее дело, отцовская школа. — Реализуемо, если решения принимаются быстро и без комитетов.

— Поэтому куратором от семьи будет один человек, с правом подписи по всем вопросам объекта. — Аркадий Ильич кивнул на сына. — Артём. Он архитектор, у него глаз, и у него, единственного в этой семье, есть вкус к дому, а не к квадратным метрам. Все решения — вы двое. Ежедневно. На объекте.

Тишина в библиотеке встала такая, что стало слышно, как за окнами оркестр играет что-то весёлое, из другой жизни.

— Отец, — сказал Артём ровно, — у меня сеть, у меня запуск в Питере в сентябре…

— Вот и совместишь. — В голосе патриарха мягкости было столько же, сколько в бетоне М500. — Или тебе есть что возразить по существу? По существу кандидатуры подрядчика, например?

Артём посмотрел на меня. Впервые за девять лет — прямо, долго, не через шатёр, а с двух метров, и я выдержала этот взгляд, хотя внутри у меня падали леса, этаж за этажом.

— Нет, — сказал он наконец. — По существу возражений нет. Проект сильный.

— Тогда бумаги. — Аркадий Ильич хлопнул ладонью по столу. — Дани!

Дмитрий Северов, юрист холдинга — я помнила его смутно, по студенчеству, он уже тогда ходил за Громовыми с папкой, — вырос в дверях так быстро, будто стоял за ними всё это время. Скорее всего, стоял.

— Дополнительное соглашение о реализации, — сказал он, выкладывая передо мной документы веером, как крупье. — Объём, сроки, эскроу по этапам. И стандартный пакет: конфиденциальность, регламент взаимодействия. Подписать можно сегодня, аванс по первому этапу уйдёт завтра.

Я взяла ручку. Своя, всегда своя — отец не подписывал чужими ручками, говорил: чужая ручка — чужие условия.

Я читаю договоры целиком. Всегда. Даже когда напротив сидят три Громова и ждут, даже когда за окном двести гостей и оркестр. Страница третья, раздел «Регламент», пункт четырнадцатый.

«Исполнитель и уполномоченные представители Исполнителя обязуются воздерживаться от личных отношений с представителями Заказчика на весь срок действия договора. Нарушение пункта является основанием для одностороннего расторжения с удержанием обеспечительного платежа».

Я прочитала его дважды. Потом подняла глаза.

Аркадий Ильич смотрел на меня со спокойным, стариковским, всё понимающим интересом. Дани смотрел в стол с профессиональной пустотой в лице. А Артём стоял у окна, спиной к свадьбе своего брата, и смотрел, как я держу ручку над пунктом четырнадцать.

— Это стандартный пункт, — сказал Дани в стол. — После одной истории с подрядчиком совет настоял…

— Подписывайте, Валерия Павловна, — сказал Аркадий Громов, и было решительно непонятно, чего в его голосе больше — предупреждения или азарта. — Или вам есть что возразить? По существу.

Ручка была холодная. Пункт — в шести миллиметрах от моей будущей подписи, я на глаз беру такие расстояния без рулетки. За окном оркестр доиграл и начал новую — ту самую, под которую мы с Артёмом Громовым танцевали на третьем курсе в общаге на проспекте Вернадского, сто лет назад, в другой стране, в другой жизни, где мой отец был жив и звался лучшим инженером «Гром-Плазы».

— Дайте вторую копию, — сказала я. — Я подписываю оба экземпляра сразу. Привычка: семь раз отмерь, один раз отрежь.

И отрезала.

Подпись легла ровно, буква к букве. Руки у меня не дрожат — руки у меня последние девять лет вообще самая надёжная часть организма.

— Ну и славно, — Аркадий Ильич сгрёб свой экземпляр, поднялся тяжело, по-медвежьи, и вдруг накрыл мою ладонь своей, горячей и сухой. — Работайте, Ветрова. И вот ещё что. То, что я про отца вашего сказал, — это не для красного словца было. Будет время — поговорим. Не сегодня. Сегодня у меня старший сын женится, и я намерен напиться так, как положено человеку, которому врачи запретили.

Он вышел, и Дани с папками испарился следом — юристы умеют исчезать из комнаты, где становится лишним любое третье лицо, это у них в почасовой ставке прописано.

Мы остались вдвоём. Я собирала планшеты дольше, чем их можно собирать, — провод от зарядки вдруг стал очень непослушным.

— Значит, студия «Ветер», — сказал Артём от окна. — Три человека, лофт на «Курской», кредит на плоттер и лазерный нивелир.

— Изучал конкурсную документацию?

— Я был в тендерном комитете, — повторил он. — Я всё изучил, Лера. Портфолио хорошее. Особенно ресторан на Пятницкой — свет грамотный.

— Спасибо.

— Я голосовал против.

Провод замер у меня в руках. Я обернулась. Артём стоял против света, и лица было не разобрать — только контур плеч и этот его наклон головы, чуть влево, как всегда, когда он говорил вещи, которые дорого ему стоили.

— Против, — повторила я. — А выиграли мы.

— Отец продавил. У него контрольное слово в семейных объектах. — Он помолчал. — Я считал, что нам с тобой не надо работать вместе. Я и сейчас так считаю. Но проект действительно лучший из четырёх, тут я на комитете не соврал ни слова.

— Ценю прямоту. — Я застегнула сумку. Молния прошла все зубцы, ни один не заело, маленькое бытовое чудо. — Что-то ещё по регламенту, Артём Аркадьевич? Или до понедельника?

— Понедельник, восемь утра, объект. — Он отлепился от окна и открыл мне дверь — жест старомодный, отцовской школы, у Громовых это семейное. Когда я проходила мимо, он сказал очень тихо, не мне, а куда-то в дубовую панель: — Девять лет, Ветрова. Ни звонка, ни строчки. А теперь ты просто подписываешь бумаги в моём доме.

— Пункт четырнадцатый, — сказала я. — Личное — за рамками договора.

И вышла, пока счёт был в мою пользу, потому что уже в коридоре меня начало трясти — мелко, позорно, от лопаток к локтям, и рулетку отца в кармане сумки я сжала так, что царапина-молния на её стальном боку отпечаталась у меня на пальцах.

Праздник тем временем набрал ту стадию, когда никто уже не следит за периметром: тамада что-то кричал про конкурс для свидетелей, у сцены танцевали дети. Я почти дошла до аллеи, когда меня перехватила невеста.

Вблизи Соня Громова оказалась тёплой, румяной и совершенно не парадной, несмотря на платье ценой в мой годовой оборот. Она держала тарелку с куском торта и решительно вручила её мне.

— Вы Лера, да? Дизайнер? Ника доложила. Ника всем доложила, у нас в семье теперь новостное агентство. — Она засмеялась и тут же посерьёзнела. — Возьмите торт. Я кондитер, мне важно. И… приезжайте в понедельник, ничего не бойтесь. Дом хороший. Люди тут тоже хорошие, просто у всех бронежилеты поверх сердца. Профессиональное.

— Спасибо, — сказала я. — Торт восхитительный. Малина и фисташка?

— И капля розовой воды. — Она просияла. — Первая, кто угадала. Всё, бегу, меня украли фотографы. С меня — экскурсия по дому!

Она умчалась, шурша шлейфом, а я стояла с тарелкой посреди чужого праздника и думала, что заказчики никогда не дарят подрядчикам торт — заказчики дарят подрядчикам сроки и штрафные санкции. Кажется, у этой семьи вообще были проблемы с соблюдением дистанции.

У самых ворот меня догнала Ника. Молча пошла рядом, загребая туфлями гравий, потом сказала:

— Я посчитала. Дядя Тёма за вечер посмотрел в вашу сторону тридцать два раза. Это статистика, а не сплетня, я специально считала.

— Может, он смотрел на выход, — сказала я, — и прикидывал, когда можно будет сбежать со свадьбы.

— Ага, — сказала Ника. — На выход. Тридцать два раза. За сорок минут. — Она остановилась у ворот и протянула мне мизинец. — Давайте так: я вам буду говорить правду про них, а вы мне — про восточное крыло. Там в стене что-то есть, я слышала, как простукивается. Пустота на месте, где пустоты быть не должно. На мизинчик?

Я посмотрела на серьёзный тонкий палец, на упрямый лоб и на глаза, которые видели людей насквозь лучше любого тепловизора.

— На мизинчик, — сказала я.

Знала бы я, что именно найдётся в той стене и во что обойдётся нам всем эта пустота на месте, где пустоты быть не должно, — развернулась бы я тогда у ворот? Села бы в свою машину, вернула аванс, отдала проект любому сетевому бюро?

Ни за что.

Потому что в стене восточного крыла девять лет ждала меня каска моего отца.

Глава 2. Пункт четырнадцатый

В понедельник в семь сорок пять утра я стояла в переговорной на пятьдесят втором этаже «Громов-Тауэр» и мерила её шагами — не от нервов, а по привычке: переговорная была двенадцать на семь, стол из цельного ореха на шестнадцать персон, и всё в этой комнате было спроектировано, чтобы человек с той стороны стола чувствовал себя маленьким.

Я не чувствовала. Я выросла на стройках, где отец брал меня за руку и вёл по монолиту двадцатого этажа без окон и перил, и говорил: «Не смотри вниз, смотри в узел. Кто смотрит в узел — не падает». С тех пор небоскрёбы для меня — не власть, а набор узлов, и половина из них сделана с экономией на анкерах.

Вошёл Дани Северов с двумя папками и лицом человека, который спит четыре часа в сутки и гордится этим.

— Валерия Павловна. Кофе?

— Воду. И давайте по регламенту сразу: у меня в десять замерщики на объекте.

— Ценю. — Он разложил бумаги. — Дополнительное соглашение о реализации. Ваш юрист присылал правки в пятницу, почти всё учтено. Почти.

«Почти» — любимое слово юристов холдингов. В нём помещается всё: от запятой до пункта, из-за которого через год подрядчик продаёт почку.

Артём вошёл в восемь ноль-ноль, минута в минуту, с кофейной чашкой в руке — не из кофейни, своей, керамической, с щербинкой по краю. Он ставил её на чертежи ещё в студенчестве, и я узнала чашку раньше, чем поздоровалась с хозяином. Девять лет, другая жизнь, другой этаж — чашка та же.

— Ветрова. — Он кивнул, сел напротив и открыл свой экземпляр с закладками. Восемь закладок, я посчитала. — Начнём с графика. Декабрь — это не обсуждается, поэтому обсуждать будем всё остальное.

И мы начали.

Если кто-то думает, что торг по строительному контракту — это скучно, тот никогда не сидел напротив человека, которого когда-то любил, и не спорил с ним о штрафных санкциях за срыв промежуточных этапов. Шекспиру не снилось. У нас на столе лежали графики производства работ, а под столом — девять лет молчания, и каждый пункт мы проговаривали на двух языках сразу.

— Пункт шесть-два: заказчик вправе вносить изменения в проектные решения на любом этапе, — читал Артём. — Стандартная формулировка.

— Вычёркиваем «на любом этапе». После закрытия этапа изменения — новым соглашением с новыми сроками. Иначе вы мне в ноябре передвинете стену, а крайней останусь я.

— «Вы» — это заказчик или лично я?

— Заказчик, Артём Аркадьевич. Лично вы фигурируете в пункте девять как куратор с правом подписи.

— Кстати, о девятом. — Он перелистнул. — Право подписи куратора по отклонениям до двух процентов сметы. Мало. Ставим пять, иначе я тебе… вам… буду согласовывать каждый саморез через совет.

— Три. И лимит на разовое решение.

— Четыре.

— Три с половиной, и я не спрашиваю, почему архитектор сети ресторанов так рвётся согласовывать саморезы лично.

Дани кашлянул в кулак. Артём посмотрел на меня поверх чашки, и в глазах у него на секунду мелькнуло то самое, студенческое: азарт игрока, которому наконец-то попался достойный стол.

— Три с половиной, — согласился он. — Зафиксировали.

А потом я достала свой лист. Один-единственный пункт, набранный двенадцатым кеглем, я его формулировала всё воскресенье и переписала шесть раз.

— Дополнение исполнителя. Пункт пятнадцать: любые изменения смет, объёмов, материалов и технических решений оформляются письменно за подписью уполномоченных лиц обеих сторон до начала исполнения. Устные распоряжения не имеют силы независимо от того, кем отданы. Без этого пункта я не подписываю.

Дани поднял бровь — на языке юристов это истерика.

— Валерия Павловна, регламент и так предусматривает документооборот…

— Регламент предусматривает, а жизнь — нет. — Я положила лист на середину стола. — Я дочь инженера. Я знаю, чем заканчивается «делай, потом оформим». Сначала устное распоряжение, потом экономия на крепеже, потом авария, а потом виноват тот, чья подпись стоит на исходной смете, а не тот, кто командовал через голову. Письменно — или никак.

Стало тихо. Дани смотрел на Артёма, Артём смотрел на меня — долго, внимательно, и лёгкости в этом взгляде больше не было. Он знал, о чём я. Конечно, он знал. Вся Москва строительная когда-то знала фамилию Ветров, просто у Москвы короткая память, а у меня — нет.

— Принимается без правок, — сказал Артём негромко. — Дани, вноси. И продублируй этот пункт во все субподрядные договоры программы. Во все, по всем объектам холдинга.

— Все — это сорок два договора, — сказал Дани.