Маша и Медведев. Постельный режим (не) предлагать

Глава 14

На следующее утро я влетела в отделение за десять минут до обхода. Сердце колотилось не от бега, а от предвкушения.

«Важный день», «показать себя лучше всех», «сюрприз» — эти слова крутились в голове, как заезженная пластинка, не давая сосредоточиться ни на чём другом.

Обход начался ровно в восемь утра. Медведев, как всегда, был собран, холоден и безупречно вежлив. Никаких следов вчерашней прогулки с собаками или поцелуя у подъезда. Только профессиональная дистанция и чёткие команды. Но когда наши взгляды пересекались, в его глазах на мгновение появлялось что-то тёплое и почти интимное, а затем исчезало под маской строгости.

Мы остановились у пятой палаты. Медведев обвёл взглядом группу студентов, и я затаила дыхание. Он переводил взгляд с одного лица на другое, и вдруг остановился... на мне.

— Красавина, – голос его звучал ровно, но я уловила в нём особые нотки. – Сегодня вы будете ассистировать мне на операции. Аппендэктомия, пациент Петренко. Историю болезни вы знаете?

Я кивнула, чувствуя, как внутри всё переворачивается от радости и волнения. Вот он, сюрприз. Он доверяет мне. Он выбрал меня. Ой, мамочки мои!

Но прежде чем я успела выдохнуть, он добавил:

— И Карпова тоже. Мне нужны две пары рук. Покажете, на что способны.

Я почувствовала, как воздух вокруг наэлектризовался. Аня, стоявшая рядом, дёрнулась так, будто её ударило током. Её глаза вспыхнули – не просто удивлением, а самым настоящим, жгучим азартом.

Остальные студенты смотрели на нас с лёгкой завистью и неподдельным интересом. Две лучшие подруги, которые будут соревноваться за внимание самого красивого хирурга отделения. Лучше любого сериала.

Аня повернулась ко мне, и в её взгляде мелькнуло что-то новое, чего я раньше не видела.

— Ну ты даёшь! – прошептала она, толкнув меня локтем. – Как ты это сделала? Хотя... погоди, сейчас я покажу, кто тут настоящий хирург.

— Аня, это не соревнование, – попыталась я осадить её, но внутри уже закипал ответный азарт.

— О, нет, Маш, это именно соревнование, – она стрельнула глазами в сторону Медведева, который уже уходил в сторону операционных. – И я не собираюсь его проигрывать.

В операционной царила привычная стерильная тишина. Мы обработали руки, надели перчатки, встали по обе стороны стола – я справа, Аня слева. Пациент уже спал под наркозом. Над нами горели яркие лампы.

Медведев вошёл, уже в халате и маске. Его глаза над маской скользнули по нам обеим, и я готова была поклясться, что они задержались на мне на долю секунды дольше.

— Начинаем, – сказал он, и его голос в стерильной тишине звучал особенно низко. – Скальпель.

Аня дёрнулась первой, но я была быстрее. Инструмент уже лежал в его протянутой руке. Я поймала её взгляд – она поджала губы.

Операция началась. Или это началась война.

— Зажим.

— Пинцет.

— Отсос.

Его команды сыпались одна за другой, и мы с Аней соревновались, кто быстрее подаст нужный инструмент. Я работала на автомате, чувствуя, как адреналин кипит в крови. Но главное – я видела, как он работает.

Его движения были быстрыми, точными, безжалостно эффективными. И когда наши взгляды встречались над столом, в его глазах вспыхивало то самое, интимное, что заставляло сердце пропускать удары.

— Карпова, фиксатор, – бросил он, и Аня замешкалась на долю секунды, пытаясь понять, какой именно. Я уже протягивала нужный.

— Красавина, держите край, – его голос прозвучал как похвала.

Аня дёрнула плечом.

Когда операция подходила к концу, случилось неизбежное. Аня, слишком резко потянувшись за инструментом, задела мою руку. Скальпель, который я держала, выскользнул и упал на пол с металлическим звоном.

В операционной повисла тишина. Медведев замер.

— Чёрт, – выдохнула я.

— Прости, Маш, я случайно, – в голосе Ани не было и капли раскаяния. Была плохо скрытая усмешка.

Медведев посмотрел на нас. Его глаза над маской стали ледяными.

— Карпова, замена инструмента и дополнительные десять минут санитарной обработки. Красавина, продолжаем.

Аня вспыхнула и отошла к столику с инструментами. Я чувствовала, как её взгляд прожигает мне спину.

Когда последний шов был наложен, он отступил на шаг и кивнул медсестре:

— Зашивайте.

Потом посмотрел на нас. И, кажется, он прекрасно понимал, что только что произошло между нами.

— Хорошо, девочки. Очень хорошо. Карпова – работаете над координацией. Красавина – останьтесь, нужно заполнить протокол.

Аня сняла перчатки, бросила на меня быстрый, колючий взгляд и вышла, не сказав ни слова. Я осталась одна с Медведевым и бешено колотящимся сердцем.

Через полчаса, когда операционная опустела, я вошла в его кабинет. Он сидел за столом, без халата, в той же рубашке, что и вчера, с расстёгнутым воротником. Перед ним лежал протокол операции.

— Закрой дверь, – сказал он тихо.

Я закрыла. Щелчок замка прозвучал в тишине как выстрел.

— Садись.

Я села на стул напротив. Он смотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом, от которого по коже побежали мурашки.

— Ты молодец, Маш. Хорошо справилась, – произнёс он, и его голос потерял всякую официальность. – Я не ошибся в тебе.

— Спасибо, – прошептала я, чувствуя, как щёки заливает краска.

Он встал, обошёл стол и остановился прямо передо мной. Его пальцы коснулись моего подбородка, приподнимая лицо.

— Знаешь, что самое трудное в операции? – спросил он почти шёпотом. – Не разрезы, не швы. Самое трудное это сохранять холодную голову, когда рядом стоишь ты.

Я замерла, боясь дышать.

Он наклонился и поцеловал меня – не так, как вчера у подъезда, не нежно и осторожно, а жадно, требовательно, сметая все барьеры. Я ответила, вцепившись пальцами в его рубашку.

Он подхватил меня, усадил на край стола, раздвигая мои колени и вставая между ними. Протокол операции полетел на пол. Его губы скользили по моей шее, руки расстёгивали халат, пуговицы блузки.

— Я хочу тебя, – выдохнул он мне в губы. – С первой минуты в том баре. С того самого вечера.

— Я знаю, – прошептала я в ответ, запуская пальцы в его волосы.

Мы целовались исступлённо, забыв, где мы, кто мы, что за дверью – коридор, полный людей, что в любой момент могут войти. Остались только его руки на моём теле, его губы, его шёпот, сводящий с ума.

Вдруг в дверь постучали. Мы замерли.

— Александр Алексеевич! – раздался голос медсестры Тамары. – Там пациент из пятой палаты, давление скачет!

Медведев выдохнул, упёршись лбом в мой лоб. Потом усмехнулся, быстро поправил мою одежду, застегнул свою рубашку.

— Иду, Тамара Ивановна! – крикнул он, уже переключаясь в режим хирурга.

Он посмотрел на меня – растрёпанную, с пылающими щеками, сидящую на его столе.

— Это не конец, Красавина. Даже не начало. Это только проба.

Он наклонился, поцеловал меня коротко и вышел, оставив одну в кабинете, с бешено колотящимся сердцем и пониманием, что игра, наконец, перешла в ту стадию, где правил больше нет.

Я сидела, приводя себя в порядок, когда дверь снова открылась. На пороге стояла Аня. Её лицо было бледным, глаза пылали от ярости.

— Ну что, – сказала она тихо, и в её голосе звенела обида, – протокол заполнили? Или чем вы тут занимались?

— Аня, – начала я, но она перебила.

— Я всё поняла, Маш. Ты думала, я дура? Тот взгляд в лифте, твоё молчание, когда я просила помочь с ним... – она покачала головой. – Ты могла сказать. Могла просто сказать, что он твой. Но ты предпочла играть в молчанку и смотреть, как я мечтаю о том, что уже принадлежит тебе.

— Он мне не принадлежит, – тихо сказала я.

— О, правда что ли? – она усмехнулась. – Тогда почему ты сидишь в его кабинете с помадой, размазанной по губам?

Глава 15

Я машинально провела пальцем по губам, и этот жест стал приговором. Аня дёрнулась, будто я ударила её.

— Ань, послушай, это не то, что ты думаешь...

— Не то? — её голос сорвался на визг. — Я просила тебя помочь мне! Я рассказывала тебе, как мечтаю о нём! А ты... ты просто тихо делала своё дело за моей спиной!

— Я ничего не делала за твоей спиной! Это случилось... само собой.

— Само собой? – она рассмеялась, и в этом смехе не было веселья. – Знаешь что, Маша? Ты была моей лучшей подругой. Я доверяла тебе. А ты… ты оказалась обычной предательницей.

Она развернулась и выбежала из кабинета, хлопнув дверью так, что со стола упала ещё одна папка.

— Аня, стой! – крикнула я, бросаясь за ней.

Я вылетела в коридор и успела увидеть, как её белый халат мелькнул в конце коридора, там, где находилась ординаторская. И где только что скрылся Медведев.

— Аня, не надо! – закричала я, но было поздно. Я побежала за ней, не чувствуя ног, сталкиваясь с медсестрами и ординаторами. Я чуть не уронила тележку с бельем, но вовремя успела остановиться.

Когда я добежала до ординаторской, Аня уже была там, распахнув дверь настежь. Я вбежала следом и застыла на пороге.

В ординаторской было полно народу. Медсестры, ординаторы, пара студентов. И в центре, у стола с чашками, стоял Медведев, ещё не успевший переодеться после вызова к пациенту.

Аня подлетела к нему, схватила за плечи и, прежде чем кто-то успел пошевелиться, впилась в его губы поцелуем.

В комнате воцарилась мёртвая тишина. Чашка упала на пол и разбилась. Кто-то ахнул.

Медведев замер на секунду, а затем резко отстранился, отталкивая Аню.

— Карпова! Вы с ума сошли? – его голос громом прокатился по комнате. – Что вы себе позволяете?

Но Аня уже не слушала. Она стояла, тяжело дыша, с вызовом глядя на него, а потом перевела взгляд на меня, стоящую в дверях.

— Вот, – сказала она громко, на весь отдел. – Теперь все знают. Я люблю его. И мне плевать, что скажете.

Тишина длилась недолго. А потом начался какой-то ад.

Из толпы выступила заведующая отделением – пожилая, властная женщина, которую все боялись. Её лицо было каменным и серым.

— Александр Алексеевич, ко мне в кабинет. Немедленно. А вы, – она перевела ледяной взгляд на Аню, – студентка Карпова, ждите здесь. С вами будет разговор особый.

Медведев, не глядя ни на кого, вышел вслед за заведующей. В ординаторской начался гул, десятки голосов обсуждали случившееся. Кто-то осуждал Аню, кто-то завидовал и поражался ее смелости. Ведь половина группы была влюблена в Медведева, но только Аня решилась прилюдно заявить о своих чувствах.

Аня стояла, бледная, сжав кулаки и смотрела в потолок. Я подошла к ней и взяла ее за руку.

— Зачем ты это сделала? – прошептала я. – Зачем?

— А тебе какое дело? – огрызнулась она и выдернула руку. – Получила своё? Радуйся.

— Дура ты, Аня. Дура.

Через час всё было кончено.

Заведующая вызвала Аню к себе. Разговор был коротким. Официально – «неподобающее поведение, дискредитирующее звание студента-медика и создавшее угрозу репутации отделения». Реально – поцелуй старшего ординатора при свидетелях.

Аню не отчислили. Ее перевели в другую группу и в другую больницу. Все очень быстро и незаметно.

Я узнала об этом, когда увидела её, выходящую из кабинета заведующей с красными, опухшими глазами. Она прошла мимо меня, не глядя, но на секунду остановилась.

— Ты этого хотела? – прошептала она. – Получила. Медведев твой. И совесть теперь твоя чиста.

– Аня, зачем ты так? – сквозь слезы спросила я. – Он правда этого не стоит. Ни один мужик этого не стоит. Это же твоя карьера. А что теперь?

Она ухмыльнулась, поправила волосы, развернулась и ушла.

Я стояла в пустом коридоре, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Внутри было пусто и холодно. Победа, которую я должна была чувствовать, превратилась в пепел.

— Маша.

Я обернулась. Позади стоял Медведев. Уставший, с тёмными кругами под глазами, в мятой рубашке.

— Ты как? – спросил он тихо.

— Я? – я усмехнулась. – Это не я только что лишилась подруги и будущей карьеры хирурга.

— Она сама выбрала свой путь, – спокойно ответил Медведев.

— Она выбрала, потому что я ей врала. Потому что я не сказала правду.

— И что бы ты сказала? Что между нами что-то есть? А есть?

Я посмотрела на него.

В его глазах была та самая глубина, от которой у меня подкашивались колени. Но сейчас в ней была ещё и усталость. И вопрос.

— Я не знаю, – честно ответила я. – Я знаю только, что сегодня я потеряла подругу. А что я приобрела? Пока не понимаю.

Он молчал долго. Потом кивнул.

— Иди работай, Маша. Нам сегодня предстоит тяжелая и долгая смена, поэтому не расслабляемся и пашем.

Глава 16

Я посмотрела на этого человека, из-за которого моя жизнь за несколько дней превратилась в американские горки. Красивый. Умный. Недосягаемый. И такой... чужой сейчас.

— Хорошо, Александр Алексеевич, – сказала я тихо, пряча руки в карманы халата, чтобы он не видел, как они дрожат. – Буду пахать.

Я развернулась и пошла по коридору, чувствуя спиной его взгляд. Каждый шаг давался с трудом. Ноги будто налились свинцом. Перед глазами стояла Аня. Её опухшие глаза и дрожащие губы. И её слова: «Медведев твой. И совесть теперь твоя чиста».

Смена тянулась бесконечно. Я заполняла карты, разносила анализы, проверяла истории болезней – делала всё, лишь бы не думать. Но мысли возвращались снова и снова.

Аня.

Поцелуй Медведева в кабинете.

Ее поцелуй с Медведевым в ординаторской.

Моя размазанная помада на лице.

Ближе к ночи, когда отделение затихло и остались только дежурные, я сидела в ординаторской одна.

За окном моросил дождь, и капли сбегали по стеклу, как слёзы. Где-то в коридоре раздавались шаги, но я не оборачивалась. Свет настольной лампы выхватывал из полумрака только стопку историй болезней и мои руки, всё ещё дрожащие.

Дверь открылась.

— Не спишь? – Медведев вошёл без стука, с двумя стаканчиками кофе в руках. Поставил один передо мной, сам сел напротив. Его рубашка была расстёгнута на верхнюю пуговицу, рукава закатаны до локтей, открывая сильные, жилистые предплечья.

От него пахло кофе и тем самым парфюмом, от которого у меня последнее время подкашивались колени.

— Не сплю, – ответила я, обхватив стакан ладонями, чтобы согреться. И чтобы он не видел, как дрожат мои пальцы.

— Думаешь о ней?

— А ты? – резко перевела вопрос на него.

Он помолчал. Взял свой стакан, сделал глоток, и я следила за движением его кадыка.

— Я думаю о том, что один неосторожный шаг может разрушить всё. Кем бы ты не был, это может разрушить твою жизнь и карьеру. В миг. По щелчку пальцев.

Я подняла на него глаза.

В полумраке ординаторской его лицо казалось высеченным из мрамора – резкие тени, жёсткая линия челюсти, и только глаза живые, тёмные, смотрящие на меня так, будто я единственное, что имеет сейчас для него значение.

— Ты жалеешь?

Он смотрел на меня долго, очень долго. Потом медленно покачал головой. Встал, обошёл стол и сел рядом. Совсем близко. Так, что я чувствовала тепло его бедра через ткань халата.

— Нет. Не жалею.

В его голосе было столько уверенности, что на секунду мне стало легче. Но только на секунду.

— Аня тоже не жалела. И где она теперь?

— Аня сделала выбор сама. Ты здесь ни при чём.

— Я здесь при всём, – я встала, не в силах больше сидеть. Подошла к окну, прижалась лбом к холодному стеклу. — Если бы я сразу сказала ей правду, она бы не бросилась к тебе. Не опозорилась бы при всех. Не потеряла бы место в больнице.

— И что бы изменилось? Она бы перестала испытывать ко мне чувства?

— Она бы не выглядела дурой.

Он тоже встал. Подошёл сзади – я почувствовала это по тому, как напряглась кожа на затылке. Его руки легли мне на плечи, мягко, но настойчиво разворачивая к себе.

— Посмотри на меня, Маша.

Я подняла глаза.

Он стоял так близко, что между нами не осталось расстояния. Только тонкий слой воздуха, нагретого нашим дыханием.

— Ты не виновата, – сказал он тихо. – В том, что чувствуешь ко мне, ты тоже не виновата.

— А что я чувствую к тебе? – спросила я шёпотом, глядя ему в глаза. В них сейчас не было игры. Не было хищного блеска. Была только та самая глубина, в которой так легко утонуть.

Он не ответил. Просто наклонился и поцеловал меня. Медленно. Осторожно. До мурашек.

И я ответила.

Этот поцелуй отличался от всех предыдущих. В нём не было той жадной, почти отчаянной страсти, что в лифте. Не было нежности у подъезда. В нём было что-то новое. Медленное, глубокое узнавание.

Его губы двигались по моим так, будто он изучал их, запоминал каждую линию, каждый изгиб. Я чувствовала вкус кофе, смешанный с чем-то неуловимым, терпким, мужским, опьяняющим.

Его руки скользнули с моих плеч вниз, по спине, притягивая ближе. Я упёрлась ладонями ему в грудь, не чтобы оттолкнуть, а чтобы почувствовать, как под тонкой тканью рубашки бьётся его сердце.

Часто. Сильно. Не так спокойно, как он пытался казаться.

Он углубил поцелуй, и я открылась ему навстречу, позволяя его языку коснуться моего. По телу пробежала дрожь, когда его пальцы нашли край моего халата и скользнули под него, обхватив талию поверх тонкой блузки. Тёплая ладонь на обнажённой коже – и я выдохнула ему в рот что-то неразборчивое, похожее на стон.

— Тише, сладкая, – прошептал он, отрываясь от моих губ всего на миллиметр. – Здесь тонкие стены.

Его губы сместились на мою щёку, на уголок глаз, на висок. Потом ниже. На шею, туда, где билась жилка. Я запрокинула голову, позволяя ему исследовать эту чувствительную кожу. Его дыхание было горячим, влажным, и каждый поцелуй оставлял след, от которого по позвоночнику бежали мурашки.

— Ты пахнешь дождём и чем-то сладким, – выдохнул он мне в ключицу. – Каждый раз по-разному. И каждый раз я схожу от этого с ума.

Его руки продолжали своё путешествие, по спине, по пояснице, очерчивая каждый изгиб. Он прижимал меня к себе всё сильнее, и я чувствовала, как напряжено его тело, как тяжело он дышит. Мои пальцы сами собой потянулись к его воротнику, расстегнули ещё одну пуговицу, коснулись горячей кожи у основания шеи.

Он замер на секунду, потом перехватил мою руку и поднёс к губам. Поцеловал запястье, туда, где бился пульс. Медленно… томно.

— Я не хочу тебя терять, – повторил он свои слова, глядя мне прямо в глаза. –Не после всего, что было.

— А что было? – спросила я, сама удивляясь своей смелости. – Разве, между нами что-то было?

Он провёл большим пальцем по моей нижней губе, чуть оттягивая её вниз.

— Я не знаю, как это назвать, – признался он. – Но я знаю, что когда ты рядом, я забываю как дышать. Что я ищу тебя глазами в коридоре. Что мне плевать на правила, на риски, на всё, кроме того, чтобы ты была в безопасности.

Я смотрела на него и видела, что он не врёт.

Этот человек, который всегда всё контролировал, сейчас стоял передо мной беззащитный. И это было сильнее любого признания в любви.

Я потянулась к нему сама.

Поцеловала его нежно, почти робко. И почувствовала, как он выдохнул с облегчением, как его руки сжали меня крепче, будто я могла исчезнуть.

Мы целовались снова и снова, забыв о времени, о том, где мы, о том, что за дверью больница, полная людей. Мир сузился до размеров этой тесной ординаторской, до его губ, его рук, его шёпота.

Когда мы наконец оторвались друг от друга, он прижался лбом к моему лбу. Мы оба тяжело дышали, и в тишине это дыхание звучало громче любого разговора.

— Я не знаю, что будет завтра, – сказал он тихо. – Не знаю, кто ещё пострадает. Но одно я знаю точно.

— Что? – выдохнула я, чувствуя, как внутри разливается тепло.

— Я не хочу тебя терять. Ни завтра. Никогда.

В этот момент в коридоре раздался шум. Крики, топот ног, чей-то истеричный плач. Мы отпрянули друг от друга, как нашкодившие подростки. Дверь распахнулась, и на пороге появилась медсестра Тамара. Бледная, с трясущимися руками, в накинутом на плечи халате поверх ночной рубашки.

— Александр Алексеевич! – голос её срывался. – Там... там Карпова... Её привезли на скорой. В приёмный покой. Передоз... Она пыталась... – Тамара всхлипнула и закрыла лицо руками. – Пыталась покончить с жизнью.

Глава 17

Я почувствовала, как земля уходит из-под ног. Комната качнулась, и я, неудачно облокотившись о стол, случайно опрокинула стаканчик с кофе, который так и не попробовала, на пол. Кофе разлился на паркете безобразной лужей и мне показалось, что мой мир рухнул.

— Где она? – голос Медведева был резким, собранным, без тени той нежности, что секунду назад. Он уже переключился в режим хирурга. – Что с ней?

— В реанимации... Давление падает... Пульс нитевидный... – Тамара всхлипывала. – Говорят, нашла какие-то таблетки... Мать её не доглядела...

Я стояла, вцепившись в подоконник, потому что ноги отказывались держать. Перед глазами стояла Аня, живая, горячая, с её сумасшедшими идеями и преданным сердцем. Аня, которая час назад смотрела на меня с ненавистью. Аня, которая сейчас боролась за жизнь где-то в реанимации.

Медведев рванул к двери, но на пороге остановился. Обернулся. Посмотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом, в котором я прочитала казалось все, что можно. И тревогу за жизнь своей недавней студентки, и решимость сделать все, что в его силах, и обещание… которого он не мог мне дать, потому что не был Богом.