Маша и Медведев. Постельный режим (не) предлагать

Глава 22

Я сидела на траве, прижимая к себе плачущего ребёнка, и не могла остановить слёзы. Руки дрожали, в ушах гудело, а перед глазами всё ещё стояла та страшная тишина, когда я пыталась нащупать пульс.

— Девушка, вы как? — ко мне подбежал какой-то мужчина, кажется, из нашего автобуса. Лицо расплывалось перед глазами. — Скорая едет, уже вызвали! Держитесь!

Я кивнула, не в силах говорить. Ребёнок всё плакал, и этот плач был самой прекрасной музыкой на свете.

Через несколько минут приехала скорая. Две машины, мигалки, суета. Врачи выскочили, оценили обстановку, начали грузить пострадавших. Ко мне подбежал молодой фельдшер.

— Ребёнка давайте! Что с ним?

Я с трудом разжала руки, передавая ему малыша. Голос сорвался, пришлось прокашляться.

— Я врач, – сказала я хрипло. – Точнее, студентка-медик, четвёртый курс, – соврала я. – У него была остановка сердца, я делала массаж. Сейчас дышит, пульс есть, но нужна полная диагностика, возможны внутренние повреждения.

Фельдшер удивлённо посмотрел на меня, но спорить не стал. Забрал ребёнка, уложил на носилки.

— А вы? – спросил он. – Едете с нами? Нам пригодится помощь, если вы правда врач.

Я на секунду замерла. Алина. Мне надо к Алине. Но этот малыш... Я не могла его бросить.

— Еду, – решительно сказала я.

В машине скорой было тесно, пахло кровью и лекарствами. Рядом со мной лежал ребёнок, подключённый к капельнице, с кислородной маской на лице. Его мать везли в другой машине, отец был без сознания.

Я взяла его за руку — маленькую, холодную, с синими ноготками. И зашептала, сама не зная зачем:

— Всё будет хорошо, маленький. Слышишь? Ты сильный. Ты справился. Твоя мама поправится, и папа поправится, и вы будете жить долго-долго. Я тебе обещаю. Я врач, я знаю.

Он смотрел на меня сквозь маску, и в его глазах постепенно таял ужас. Или мне просто хотелось так думать.

В больницу мы въехали минут через двадцать. За окнами мелькали незнакомые улицы, какие-то магазины, остановки. Я даже не успела заметить, что это была за больница — просто типовое серое здание, обшарпанное, с кучей пристроек, приёмный покой, суета.

— Девочка, ты с нами? – крикнул фельдшер, вытаскивая носилки.

— Да!

Я вбежала следом. В приёмном уже суетились медсёстры, кто-то кричал, кто-то бежал с каталкой. Меня никто не спрашивал, кто я и откуда — в такой суматохе это было неважно.

— Хирурга! Срочно хирурга! — закричала толстая медсестра в очках. — У нас двое тяжёлых, один критический!

Я увидела, как мужчину с разбитой головой повезли в операционную. Женщину – в соседнюю операционную. А ребёнка...

— Малышу нужно УЗИ брюшной полости и рентген грудной клетки! – выпалила я, подбегая к медсестре. – У него была остановка сердца на месте аварии, я делала массаж.

— А вы кто? — строго спросила она, окинув меня взглядом с ног до головы. Я представила, как выгляжу: растрёпанная, в окровавленном халате, с разводами грязи на лице.

— Я врач, – соврала я. Ну, почти. Студентка четвёртого курса – почти врач, правда?

— Помогайте тогда. Второго хирурга у нас нет, один в отпуске, второй уже в операционной. Ассистировать сможете?

— Да!

Я даже не думала. Просто побежала за ней.

Операционная была маленькой, провинциальной, но чистой. Оборудование старое, лампы гудят, кафель местами треснул. Мужчина лежал на столе под общим наркозом, хирург — пожилой, уставший мужчина с седыми висками и мешками под глазами — уже делал разрез брюшной полости. Кровь хлестала, салфетки намокали мгновенно.

— Кто это? – рявкнул он, увидев меня. – Не помню, чтобы нанимал ассистента на сегодня.

— Ассистент, – ответила медсестра, уже подавая ему зажим. – Больше некого, Иван Петрович. Вся смена занята, а у нас ещё двое в приёмном.

— Чёрт с ним, становись! Перчатки, халат! Руки мойте. Ну вы знаете.

Я кивнула и побежала мыться и одеваться.

Я натянула перчатки, встала напротив. Руки ещё дрожали после всего, но когда я взяла инструмент, дрожь ушла. Тело работало само, на мышечной памяти. Спасибо бесконечным тренировкам в морге, спасибо ночным дежурствам, спасибо Медведеву с его жёсткой школой.

Хирург посмотрел на меня оценивающе.

— Справишься, студентка? Или в обморок упадёшь?

— Справлюсь, – твёрдо сказала я. – Давайте уже работать, Иван Петрович. Кровотечение не ждёт.

Он хмыкнул, но спорить не стал.

Операция длилась два часа. Два часа ада, два часа концентрации, два часа борьбы за жизнь незнакомого человека. У мужчины была разорвана селезёнка, пришлось удалять, и повреждена печень, там накладывали швы с ювелирной точностью. Я подавала инструменты, держала края раны, зажимала сосуды, отсасывала кровь. Руки делали всё сами, на автомате, а в голове было пусто и ясно, как в операционной под лампой.

Хирург сначала поглядывал на меня с сомнением, потом перестал замечать. Просто работал, иногда бросая короткие команды. Медсестра удивлённо качала головой, но молчала.

Когда последний шов был наложен, и на мониторах установился ровный ритм, Иван Петрович выдохнул и снял маску. Лицо у него было мокрое от пота, но довольное.

— Молодец, девочка. Где училась?

— В Москве, – выдохнула я, чувствуя, как адреналин отпускает, и наваливается дикая усталость. – В Сеченовке. На четвёртом курсе.

Он присвистнул.

— А руки уже как у профи. И глаз намётанный. Оставайся у нас, а? У нас хирургов не хватает, такие руки пригодятся.

Я улыбнулась, но улыбка тут же сползла с лица. Алина. Я совсем забыла про Алину.

— Скажите, – спросила я, срывая перчатки, – а у вас тут есть детское отделение? У меня сестра... её сегодня привезли с пневмонией...

— Есть, – кивнула медсестра. – Третий этаж. А ты чего, местная?

— Почти, – я уже бежала к выходу.

Третий этаж. Детское отделение. Я влетела туда, всё ещё в окровавленном халате, с растрёпанными волосами. Медсёстры шарахались от меня, как от привидения.

— Где Красавина Алина? – крикнула я. – Двенадцать лет, пневмония!

— А вы кто?

— Я сестра! Где она?!

— Третья палата, но туда нельзя, у неё...

Я не дослушала. Ворвалась в палату и замерла.

Алина лежала на койке у окна. Бледная, с синевой под глазами, с капельницей в руке, с кислородной маской на лице. Рядом на стуле сидела бабушка, вся в слезах, сжавшаяся в комок. Увидев меня, она вскочила, чуть не уронив стул.

— Машенька! Доченька моя! – и тут же осеклась, увидев мой вид. Глаза её расширились от ужаса. – Господи, а ты что вся в крови? Что случилось?! Ты ранена?

— Потом, бабуль, потом, – я подбежала к Алине, упала на колени перед кроватью, взяла её за руку. Тоненькие пальчики, холодные.

Она открыла глаза. Слабые, мутные, с трудом фокусируясь. Но узнала меня. Улыбнулась едва заметно, уголками губ.

— Маша... приехала... – прошептала она так тихо, что я едва расслышала сквозь маску.

— Приехала, маленькая, – я прижалась губами к её ладони, чувствуя, как по щекам текут горячие слёзы. – Приехала, моя хорошая. Я здесь. Я теперь никуда не уеду.

— Я скучала... – выдохнула она и закрыла глаза, проваливаясь в сон.

Я стояла на коленях, держа её за руку, и слёзы текли и текли, размывая кровь на моём халате. Бабушка тихонько всхлипывала рядом, гладила меня по голове, причитала что-то. А я смотрела на Алину и видела нашу маму, такую же бледную, такую же уставшую в те последние дни. Видела дедушку в гробу. Видела всё, что мы потеряли.

А потом вдруг вспомнила.

Медведев.

Я обещала звонить каждый час. Каждый час, мать его. А прошло уже... сколько? Часа четыре? Пять? Я потеряла счёт времени. На улице уже стемнело, в палате горел тусклый ночник. Сколько же я была без связи?

Я похлопала себя по карманам. Телефона нет. Рюкзака нет. Он остался в автобусе. А автобус…

Вот же зараза!

Глава 23

— Бабуль, – голос сорвался, я с трудом выдавила слова. – У тебя телефон есть? Мне позвонить надо. Срочно.

— Есть, есть, доченька, – бабушка засуетилась, полезла в свою старенькую сумку, которую помнила с детства. Коричневый дерматин, потёртые углы, сломанная молния. — Держи, вот.

Она протянула мне кнопочный телефон, древний, с выцветшим экраном и стёртыми цифрами. Я смотрела на него и чувствовала, как внутри нарастает паника, ледяная, липкая, вытесняющая воздух из лёгких.

Я не помнила номер Медведева наизусть. Совсем. Если честно, я его даже не запоминала. А зачем? Все же в телефоне записано.

В моём смартфоне, оставшемся в рюкзаке, были все контакты. Тысячи номеров, вся жизнь, все связи. А в голове… только пустота. Я пыталась вспомнить цифры — хоть что-то. 8, потом 9... или 9, потом 8? Нет. Только обрывки, только ощущение, что я должна знать, но не знаю.

— Маш, ты чего? – бабушка смотрела на меня испуганно. – Кому звонить-то хочешь? Может, я знаю? Может, бабушке Нюре? Или тёте Зине?

— Никому, бабуль, – я опустилась на стул рядом с Алиной и закрыла лицо руками. Вдох – выдох. Сердце колотится где-то в ушах. – Я просто... я обещала позвонить… одному человеку. А теперь не могу. У меня в рюкзаке телефон остался. В автобусе, на трассе.

— Мужчине? – бабушка прищурилась, и даже в её возрасте, даже сквозь усталость и слёзы, в глазах блеснул знакомый огонёк. Тот самый, с которым она когда-то встречала дедушку с работы. – Тот про которого ты рассказывала? Хирург?

Я кивнула, не поднимая головы.

Перед глазами стояло его лицо. Его глаза, тёмные и горячие, когда он смотрел на меня. Его голос в трубке несколько часов назад: «Я скучаю по тебе». Его обещание приехать, если что. А я даже не могу сказать ему, где я, что со мной, жива ли.

Он будет звонить. Снова и снова. Сначала сдержанно, потом всё более нервно. Потом начнёт обзванивать больницы, морги, полицию. Потом сядет в машину и поедет искать – не зная куда, не зная, где я. И будет сходить с ума от неизвестности.

— Он будет волноваться, – прошептала я. – Он с ума сойдёт.

— А ты не переживай, – бабушка погладила меня по голове, как в детстве, когда я разбивала коленки и ревела от боли. Её рука была тёплой, шершавой, родной. – Найдётся твой рюкзак. Не иголка в стоге сена. Завтра в полицию сходим, в автопарк позвоним. Всё будет хорошо, дочка.

— Он не знает, где я, бабуль. Он не знает даже, в каком я городе. Я не успела сказать. Только про Тулу, но не про эту больницу.

— А мужик, если он настоящий, найдёт, – твёрдо сказала бабушка. – Если у него голова на плечах есть, он найдёт. Если любит, то найдёт.

— Он настоящий, бабуль, – я подняла глаза. – Он самый настоящий. И я... кажется, я люблю его.

Бабушка вздохнула, покачала головой.

— Эх, Машка, Машка... Влюбилась, как я в твоего деда когда-то. Тоже всё бегала, переживала. А он нашёлся. Всегда меня находил.

Алина шелохнулась во сне, сжала мои пальцы. Я посмотрела на неё, бледную такую, худенькую, с тёмными кругами под глазами, с капельницей в вене. Рядом пикал аппарат, измеряя сатурацию, капала капельница, пахло больницей и лекарствами. И вдруг я поняла, что сейчас, в эту минуту, важнее ничего нет. Медведев подождёт. Он сильный. Он справится. А Алина здесь, и ей нужна я.

Я поцеловала её в лоб, прошептала:

– Спи, малыш. Я рядом.

Поправила одеяло, проверила, не пережата ли трубка капельницы. И только тогда, когда она снова задышала ровно, я позволила себе подумать о нём.

Где он сейчас? Что делает? Звонит ли мне снова и снова, срывая голос в пустоту? Или уже сел в машину и едет, не зная куда, не зная, где искать, сжимая руль так, что кости трещат?

Я сидела, глядя на спящую Алину, и чувствовала, как внутри всё сжимается от беспомощности. Бабушка рядом тихонько вздыхала, гладила меня по плечу своей тёплой, морщинистой рукой.

— Маш, да не убивайся ты так, – сказала она тихо. – Найдётся твой Медведев. Такие мужики не теряются.

— Откуда ты знаешь, какой он? – я усмехнулась сквозь слёзы.

— А по глазам твоим вижу, – бабушка улыбнулась. – У тебя сейчас такой же взгляд был, как у меня когда-то, когда я про твоего деда рассказывала. Помню, мы с ним познакомились на танцах в парке. Он в военной форме был, такой красивый, высокий. Я вся извелась, пока он ко мне подошёл. А потом три года встречались, пока он служил. Письма писал каждый день. Каждый день, Машка! Я их в шкатулке храню до сих пор.

— Вы так любили друг друга, – прошептала я.

— Любили, – бабушка вздохнула, и в её глазах заблестели слёзы. – Сорок лет вместе прожили. И каждый день он меня находил. Даже когда ссорились, всегда первый приходил мириться. Говорил: "Верунчик, ты моя половинка, как я без тебя?" А когда его не стало... – она замолчала, сглотнула комок. – Я три года без него, а всё кажется, что он рядом. Выйду на кухню, а там чай его любимый стоит. Или в огороде грядки пропалываю и слышу, как он меня зовёт: "Варь, иди обедать".

Я взяла её за руку. Бабушка вытерла глаза краешком платка.

— Так что ты, Маш, за своего держись. Если он такой, как ты говоришь, то он обязательно тебя найдёт. Настоящая любовь всегда дорогу найдёт.

Я смотрела на неё и думала о том, сколько же она пережила. Война, голод, потеря мужа, теперь вот Алина в больнице. А она всё равно держится, всё равно улыбается, всё равно находит силы, чтобы утешить меня.

— Бабуль, а ты не хочешь домой? – спросила я. – Я тут посижу.

— Куда я пойду? – она махнула рукой. – Я тут с вами. Я своё место знаю.

Мы сидели в тишине, слушая, как пикает аппарат и дышит Алина. За окном давно стемнело, в палате было тихо и спокойно. И вдруг меня осенило.

— Бабуль! – я подскочила, чуть не уронив стул. – Бабуль, я знаю, что делать, – уже тише продолжила я.

— Что? – она испуганно уставилась на меня.

— Я же могу позвонить в больницу. В мою московскую больницу. Там же круглосуточный пост, там всегда есть дежурные медсёстры. Я попрошу их передать Медведеву, что я жива и где я.

— А номер-то знаешь? – с сомнением спросила бабушка.

— Номер больницы я знаю! – выпалила я. – Я его сто раз набирала, он в голове застрял!

Бабушка протянула мне телефон, и я дрожащими пальцами начала набирать. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пусть кто-то ответит.

— Городская клиническая больница №1, приёмный покой, – раздался усталый женский голос.

— Здравствуйте, – затараторила я. – Это Маша Красавина, студентка второго курса, я прохожу практику в отделении хирургии у Александра Алексеевича Медведева. Мне очень нужно, чтобы ему передали сообщение. Это срочно!

— Девушка, ночь на дворе вообще-то, – недовольно сказала медсестра. – Я не знаю никакого Медведева, я вообще из приёмного...

— Пожалуйста! – взмолилась я. – Это вопрос жизни и смерти! Ну, не жизни, но это очень важно. Передайте в отделение хирургии, чтобы ему сказали: Маша жива, она в Туле, в детской областной больнице, с сестрой. У неё нет телефона, но с ней всё хорошо. Пусть не волнуется! Запишите, умоляю.

— Ладно, ладно, – сдалась медсестра. – Продиктуй ещё раз, я запишу. Тула, детская областная, Маша... как фамилия?

— Красавина! Маша Красавина! И передайте, что я люблю его! – выпалила я и сама покраснела.

Медсестра хмыкнула.

— Романтика у вас, молодёжь. Ладно, передам. Доброй ночи.

Я сбросила вызов и откинулась на спинку стула, чувствуя, как по щекам текут слёзы облегчения.

— Всё, бабуль. Теперь он узнает.

— Молодец, дочка, – бабушка погладила меня по голове. – А теперь давай-ка поспи немного. А я покараулю.

Я послушно закрыла глаза, пристроив голову на краю Алининой кровати. В голове крутились мысли о Медведеве, о том, как он получит сообщение, как выдохнет с облегчением, как, может быть, всё-таки сорвётся и приедет. И где-то глубоко внутри, под усталостью и страхом, теплилась надежда.

Глава 24

Медведев

Телефон зазвонил в два часа ночи.

Я рванул к нему, едва не опрокинув чашку с остывшим кофе. На экране высветился незнакомый номер, но не Машин.

Я уже час набирал её снова и снова, срывая голос в пустоту. Сначала спокойно, потом с нарастающей тревогой, потом с отчаянием, которое приходилось запихивать глубоко внутрь, потому что рядом были пациенты, студенты, работа.

— Да? — рявкнул в трубку, даже не поздоровавшись.

— Александр Алексеевич? — голос женский, усталый, с лёгким раздражением. — Это из приёмного покоя. Тут какая-то студентка звонила, просила передать. Красавина, кажется.

Сердце пропустило удар.

— Что с ней? Где она? - я вскочил, заметался по кабинету, сжимая трубку так, что кости захрустели.

— Жива, не волнуйтесь. Сказала, что в Туле, в детской областной больнице. С сестрой. Телефон потеряла, рюкзак в автобусе остался. Просила передать, что с ней всё хорошо и чтобы вы не волновались. И ещё... — медсестра запнулась. — Сказала, что любит вас. Ну, это она так сказала, я просто передаю.

Я замер. Весь мир сузился до этих слов. «Любит вас». Она сказала, что любит. Не «скучаю», не «жду», а именно — любит.

— Спасибо, — выдохнул я, и голос дрогнул, чего не случалось со мной очень давно. — Спасибо вам большое.

— Да не за что, — хмыкнула медсестра. — Вы там это... берегите её, что ли. Редко сейчас такое бывает, чтоб девушки вот так звонили посреди ночи.

Я сбросил вызов и рухнул обратно в кресло. Сердце колотилось где-то в горле, руки дрожали. Она жива. Она в безопасности. Она меня любит.

Но адреналин уже сделал своё дело. Мысль о том, что она там одна, без денег, без документов, без телефона, в чужом городе, с больной сестрой, жгла изнутри.

Я посмотрел на часы. Два ночи. До Тулы часа три езды, если без пробок.

Аня в реанимации, но состояние стабильное, врачи сказали, утром переведут в обычную палату. Студенты разобраны по отделениям, дежурный хирург есть, завтра у него выходной по графику.

— Чёрт с ним!

Через десять минут я уже сидел в машине, набирая сообщение заведующему: «Срочные семейные обстоятельства, завтра меня не будет. Отделение на Рыкова».

И выжал педаль газа в пол.

Трасса ночью была пустой, только редкие фуры и его фары, выхватывающие из темноты белую разметку.

Я гнал, не сбавляя скорости, сжимая руль так, что костяшки побелели. В голове крутилось одно: она там одна. Она там, и ей страшно. И она сказала, что любит.

— Дурак, — прошептал сквозь зубы, стукнув ладонью по рулю. — Надо было сразу с ней ехать. Не надо было отпускать.

Телефон пискнул, сообщение от заведующего:

«Удачи, Александр Алексеевич. Передавайте привет».

Он усмехнулся. Передавать привет. Он собирался сделать кое-что поинтереснее.

Городская детская больница нашлась быстро. Серое трёхэтажное здание с тусклым светом в окнах. Я влетел в приёмный покой, чуть не сбив с ног сонную медсестру.

— Где Красавина Алина? Двенадцать лет, пневмония? — выпалил я, протягивая удостоверение.

— А вы кто? — испуганно спросила она.

— Я из Москвы. Хирург. Мне нужно к сестре пациентки. Срочно.

Медсестра посмотрела на мои красные глаза, на взлохмаченные волосы, и, видимо, решила не спорить.

— Третий этаж, палата триста шесть.

Я не стал ждать лифта. Взлетел по лестнице, перепрыгивая через ступеньки. Сердце колотилось где-то в ушах. Коридор, палаты, цифры на дверях. 306.

Я распахнул дверь и замер.

Маша спала. Сидела на стуле, положив голову на край больничной койки, и спала. Растрёпанная, в окровавленном халате, с разводами грязи на лице, с красными от слёз глазами. Рядом на кровати лежала девочка, бледная, худенькая, с капельницей.

Я стоял в дверях и смотрел на неё. На свою Машу. На свою Красавину. На единственную, ради которой готов был гнать три часа ночью по пустой трассе, бросив всё.

Я тихо подошёл, опустился на корточки рядом с ней. Протянул руку, убрал прядь волос с её лица.

— Маша, — прошептал я.

Она вздрогнула, открыла глаза. Сначала испуганно, потом радостно, узнав кто перед ней.

— Саша? — выдохнула она. — Саша... ты...

— Я приехал, — сказал просто. — Я же обещал.

Она всхлипнула и бросилась мне на шею, чуть не сбив с ног. Я обнял её, прижал к себе так крепко, будто боялся, что она снова исчезнет.

— Ты приехал, — шептала она сквозь слёзы. — Ты приехал, ты приехал, ты приехал...

— Я всегда буду приезжать, — прошептал в ответ. — Всегда, слышишь? Куда бы ты ни уехала.

Рядом завозилась ее сестра. Открыла глаза и посмотрела сначала на меня, потом на Машу.

— Маша... это тот самый? — прошептала она.

Маша оторвалась от него, вытирая слёзы, и улыбнулась сквозь мокрые щёки.

— Тот самый, Алин. Это Саша. Это мой... — запнулась, посмотрела на меня.

— Это я, — сказал Медведев, глядя на девочку. — Я приехал вашу Машу спасать. И заодно с вами познакомиться.

Алина улыбнулась совсем по-детски, по-счастливому.

— А мне можно вас Сашей называть? — спросила она слабым голосом.

— Можно, — кивнул. — И даже нужно. А теперь спи, маленькая. Мы рядом.

Алина закрыла глаза и почти сразу провалилась в сон. А я повернулся к Маше, взял её лицо в ладони, вытер большими пальцами слёзы с её щёк.

— Ты как? — спросил тихо.

— Теперь хорошо, — прошептала она. — Теперь очень хорошо.

– Я больше никогда и никуда тебя одну не отпущу. Поняла, — сурово произнёс, и посмотрел ей в глаза.

Она улыбнулась и прижалась ко мне, стало тепло. Но на душе, почему то скребли кошки.

Я не сказал ей, что люблю ее, не сказал.

Глава 25

Я проснулась от того, что кто-то гладил меня по голове. Открыла глаза и увидела Сашино лицо, уставшее, небритое, но такое родное, что сердце пропустило удар.

— Доброе утро, соня, – улыбнулся он. – Твоя сестра уже завтрак просит.

Я резко села, чуть не стукнувшись лбом о его подбородок.

Алина сидела на кровати, бледная, но с легким румянцем на щеках. Она с аппетитом ела больничную кашу, словно это был изысканный ресторанный деликатес.

— Маш, тут Саша говорит, что вы сегодня в Москву собираетесь, – прожевывая, сообщила она.

— Вообще-то, – я перевела взгляд на Медведева, мы еще это не обсуждали...

— Обсудили, – перебил он. – Я всё решил. Твоей сестре уже лучше, врачи говорят, что через пару дней выпишут. Бабушка с ней посидит. А тебе завтра на обход, между прочим. Или ты забыла, что ты у нас будущий хирург?

Я закатила глаза.

Ну конечно, он уже всё распланировал..

— Саша, я не могу бросить Алину...

— Маш, – Алина дотронулась до моей руки, – езжай. Правда. Мне уже лучше, бабушка рядом. А ты потом приедешь на выходные. Или мы с бабушкой к тебе приедем, когда я поправлюсь. Хочу на тебя в Москве посмотреть, в твоей больнице.

Я посмотрела на сестру, потом на бабушку, которая кивала из угла, на Медведева, который смотрел на меня с тем особенным выражением, от которого у меня подкашивались колени. И сдалась.

— Ладно, уговорили.

Сборы были быстрыми. Бабушка вручила мне пакет с пирожками: «Чтоб в дороге не голодали». Алина чмокнула в щёку и прошептала на ухо: «Он замечательный, Маш. Смотри не упусти».