Настоящий мужчина для разведёнки с прицепом

Глава 14. Работа в этом направлении ведется.

Я распахнула дверь, пытаясь придать своему лицу хоть какое-то подобие уверенности. Катя с совочком в руках – это одно. Ярослав Викторович на пороге в десять вечера – это совсем другой уровень стресса.

— Ярослав Викторович? – произнесла я, и голос мой прозвучал скрипуче. – Что-то случилось?

Он стоял на пороге, и даже в тусклом свете я видела, как он напряжён. Его взгляд скользнул за мою спину, где маячила фигура мамы, и он слегка кивнул.

— Коври… хм… Ольга, прошу прощения за поздний визит. Мне… нужно было передать вам кое-что срочно.

Он протянул папку.

— Это проект контракта с новым поставщиком сантехники. Тот самый, что может снизить закупочные цены. Вы проявили себя как ценный специалист, и я решил, что ваше мнение будет полезно. Нужно ознакомиться до завтрашнего утреннего совещания.

Я взяла папку, ощущая её неестественную тяжесть. Срочный контракт с поставщиком в десять вечера? Звучало как откровенная, ничем не прикрытая отмазка. Но зачем?

— И… это всё? – неуверенно спросила я и хмыкнула.

Он заколебался. Казалось, гранитная уверенность, с которой он обычно действовал, дала трещину.

— Нет, не всё… – он сделал паузу, снова глянул в сторону кухни. – Мне… нужен был ваш ответ.

Мои щёки залились краской. Так вот в чём дело! Он не выдержал и не стал ждать до утра.

В этот момент мама, оставив в покое вытирание стола, решительно направилась к нам.

— Дочь, что же ты гостя в дверях держишь? Мужчина с работы, поздно, наверное, устал. Проходите, Ярослав Викторович, проходите, – сказала она таким тоном, каким обычно зазывала на кухню соседок. – Чайник только скипел, чай свежий. Садитесь, отдохните пять минут.

Лицо Ярослава Викторовича выдало лёгкую, но явную растерянность. Он, привыкший командовать в стерильном кабинете, явно не был готов к такому стремительному гостеприимству в десять вечера.

— Благодарю, но я не хочу беспокоить, – начал он, но мама уже махнула рукой.

— Какое беспокойство? Чай заварила, варенье своё, вишнёвое. В ногах правды нет.

Он бросил на меня взгляд – не начальника, а человека, ищущего спасения. Но мама уже взяла его за рукав пальто (смелость, достойная ордена!) и слегка потянула в сторону кухни.

— Проходите, проходите, тут особо не разгуляешься, но у нас уютно.

Ярослав Викторович, слегка ошеломлённый, позволил себя провести. Он снял пальто, повесил его на вешалку с такой тщательностью, будто разгружал хрупкий товар, и проследовал на кухню.

Честно говоря, он выглядел нелепо огромным и чужеродным в нашей маленькой, заставленной цветами и детскими стульчиками кухне.

— Просто… я тут услышал от Петра, что у вас проблемы в детском саду, – тихо продолжил он, уже сидя за столом и принимая от мамы кружку. Он держал её так осторожно, будто это была хрустальная ваза. – Решил, что, возможно, вам сейчас нужна не столько папка с контрактом, сколько… моральная поддержка. Но приехать с пустыми руками было бы странно.

В его словах, произнесенных под одобрительный взгляд мамы, раскладывающей варенье, была такая неожиданная, почти неуклюжая человечность, что у меня внутри всё ёкнуло.

А еще я подумала, что у заместителя Ярослава слишком длинные уши, раз он слышит все что нужно и не нужно.

В этот момент, я услышала как дверь детской приоткрылась, и оттуда появилась... Катя. В одной пижаме, с растрёпанными волосами и крепко держа на бедре полуспящего Сережу, который безвольно свесил на её плечо голову. Она явно утащила его из кроватки, что было её любимым «помогающим» занятием.

— Мамочка, Силожа плоснулся и плачет, – с серьёзным видом доложила Катюша, ковыляя под тяжестью брата в сторону кухни. – Я его успокоила… кажется.

Увидев за столом незнакомого высокого мужчину, Катя замерла на пороге. Её сонные глаза широко раскрылись. Сережа, почувствовав, что движение прекратилось, приподнял голову. Его взгляд, сонный и туманный, остановился на Ярославе. Он моргнул, потом ещё раз, и вдруг глаза прояснились. С радостной улыбкой он потянулся к нему ручонками, всё ещё сидя на бедре Кати.

— Папа? – чётко и вопросительно произнёс Сережа.

Время замерло.

Язык прилип к гортани.

Ярослав Викторович застыл с кружкой в руке, глядя на эту сюрреалистичную картину: четырёхлетнюю девочку-носильщицу и её подопечного, который только что назначил его отцом. Выражение его лица было таким, будто ему подкинули живую гранату вместо вишнёвого варенья, да ещё и в комплекте с носильщиком.

И тогда он сделал невероятное.

Поставив кружку с таким звоном, что мама вздрогнула; Затем медленно встал и сделал два шага к детям. Он не опустился на корточки – Катя с Сережей на руках была для этого слишком высокой «конструкцией». Он просто склонился к ним, став с ними почти на один уровень.

— Пока ещё нет, дружок, – тихо, но очень чётко сказал он, глядя на Сережу, - но работа в этом направлении ведется.

Потом его взгляд перешёл на Катю, которая смотрела на него с бездной детского любопытства.

— А ты, я слышал, сегодня проявила себя как первоклассный переговорщик. И телохранитель. Уважаю.

Катя, никогда не слышавшая таких серьёзных слов от взрослых (кроме воспитательницы, которая обычно говорила «не дерись»), смущённо потупилась и крепче обняла брата. Это было высшей оценкой.

Потом он поднял взгляд на меня. И в его глазах, при полном свете кухонной лампы, я увидела не только искорку, но и лёгкую, несвойственную ему растерянность от всей этой ситуации: чай, мама, ребёнок, назвавший его папой. Он был выбит из своей колеи, и это странным образом делало его ближе.

— Кажется, мне уже пора, – сказал он. Вид у него был такой, будто он только что провёл важные переговоры в нестандартных условиях. – Изучите контракт. И… подумайте. Я завтра жду.

Он кивнул маме, которая сияла, как новогодняя ёлка:

– Спасибо за чай, Валентина Андреевна. Очень вкусное варенье.

И он исчез, оставив после себя лёгкий запах парфюма и ощущение полного переворота в моей маленькой вселенной.

Мама подошла ко мне, посмотрела на закрытую дверь.

— Ну что, дочка? – спросила она, забирая Сережу у Кати. – Кажется, этот твой директор только что не только контракт привёз. Он и чай пить сел, и с детьми твоими познакомился. Для «фиктивного» жениха – очень даже реальные поступки. Что скажешь?

Глава 15. Устал. Не могу. Прости.

После того как дети наконец уснули (во второй раз, с большим трудом), а мама отправилась спать, я осталась одна в тишине, которую нарушало только тиканье часов.

Папка с контрактом лежала на столе, как обвинительный приговор – или как договор о капитуляции на самых выгодных условиях. Я взяла её, но не открыла. Просто сидела, обхватив холодный картон пальцами, и смотрела в темноту за окном.

И эта тьма почему-то оживила другую тьму – из прошлого.

Ту, что копилась годами и в конце концов поглотила мой первый брак.

… когда-то всё было иначе.

Алексей не был «этим подонком». Он был просто Лешей – весёлым, амбициозным парнем, который носил меня на руках (буквально!), когда мы узнали о беременности Кати. Помню, как он приклеил мои УЗИ к приборной панели своей машины и показывал всем:

– Смотрите, это моя наследница!

Он мечтал о большом доме, о путешествиях вчетвером (мы уже планировали второго), о своём бизнесе. Мы были командой.

Первые трещины появились с первыми же трудностями. Его маленький бизнес-проект прогорел, унося с собой наши скромные сбережения и, что хуже, его веру в себя. Он не привык проигрывать. Вместо того чтобы искать новую работу, он стал искать виноватых. Сначала в партнёрах, потом в кризисе, потом… во мне.

– Ты меня не поддерживаешь, Оль! – кричал он, и от его дыхания уже пахло пивом. – Сидишь тут со своим животом, как королева, а я пашу!

Я молчала, гладила живот и верила, что это просто стресс, что он одумается, когда увидит дочь.

Но после рождения Кати стало только хуже. Он всё чаще задерживался «на делах», от которых пахло чужими духами. Зарплата таяла в его карманах – то на «важные переговоры» в барах, то на «инвестиции» в сомнительные азартные игры на телефоне. Когда я робко спрашивала про деньги на памперсы, он кричал, что я «денежный мешок» и «душу из него вытягиваю».

Потом родился Сережа. Нежданный, но желанный – для меня. Для Алексея это стало последней каплей.

– Ещё один рот?! Да ты с ума сошла! Я не потяну!

Он не потянул. Он просто… ушёл. Сначала эмоционально, перестав замечать нас, потом физически – задерживаясь на сутки, двое. А однажды просто не вернулся, оставив на столе записку: «Устал. Не могу. Прости».

«Прости».

Как будто это слово могло стереть годы унижений, когда он сравнивал меня с «ухоженными стервами» из его нового окружения. Как будто оно могло залечить шрам от того, как он назвал маленького Сереженьку «очередной обузой». Как будто оно компенсировало детские глаза, с тоской смотрящие в закрытую дверь в ожидании папы, который обещал зоопарк.

Я выдохнула, и звук вышел сдавленным, будто рыдание. Я сжала папку так, что картон затрещал. Вся эта боль, весь этот пепел прошлого – именно от этого он, Ярослав Викторович, предлагал меня защитить. Не романтическим порывом, а холодным, железным контрактом. Щитом.

Он не обещал любви. Он обещал стабильность.

Не обещал счастья — обещал безопасность.

Он не говорил о чувствах — он говорил об уважении и партнёрстве.

И в этой чудовищной, деловой трезвости его предложения было что-то невероятно честное. После сладких лживых сказок Алексея о «большой любви», которые обернулись горькой правдой о его слабости, эта честность была как глоток ледяной, чистой воды. Она обжигала, но хорошо так прочищала голову.

Я посмотрела на спальню, где тихо посапывали двое моих самых главных людей. Ради них я тащила этот воз. Ради них я выдержала всё. А теперь этот «воз» грозился раздавить нас всех – банк, бывший, этот мир, который не прощает слабости.

Я медленно открыла папку. Не контракт с поставщиком, который был лишь предлогом. Я открыла свою память, своё сердце, зашитое грубыми нитками после прошлых ран. И стала взвешивать.

С одной стороны – страх новой зависимости, пусть и фиктивной, ужас от слова «брак», которое уже однажды стало синонимом тюрьмы. С другой – спасительная рука, протянутая не для того, чтобы погладить по голове и сказать «бедняжка», а для того, чтобы помочь встать и дать оружие для боя.

И самое странное… я верила ему. Верила его «уважаю». Верила его неловкости на нашей кухне. Верила даже его растерянности, когда мой сын назвал его папой. В этой растерянности не было фальши.

Я закрыла папку, встала и потушила свет. Перед тем как закрыть глаза, последней мыслью, проплывшей в уставшей голове, был не страх. Была слабая, но упрямая надежда.

«Первый брак научил меня, каким муж не должен быть. Быть может, второй… даже самый странный, фиктивный и договорной… покажет, каким он может быть. Хотя бы в деловом партнёрстве. Хотя бы в уважении. А там… посмотрим».

И с этой мыслью, одновременно пугающей и невероятно обнадёживающей, я наконец погрузилась в сон. Завтра нужно было дать ответ. И впервые за долгое время я чувствовала, что у меня есть не только долги и проблемы, но и выбор. Настоящий.

Глава 16. Ты обычный потаскун, Леха!

Сон был коротким и тревожным. Я просыпалась от каждого шороха, каждую минуту подсознательно ожидая, что прозвенит будильник. А когда он наконец зазвенел тем самым жизнерадостным «Улыбнись и маши ручкой!», казалось, я и не спала вовсе. Голова была тяжёлой, мысли – вязкими.

Утро началось с привычного хаоса, но сегодня в нём была какая-то лихорадочная спешка. Сегодня был день Х. День ответа. Мне нужно было успеть всё: отвезти Катю в сад, пережить разговор с заведующей после вчерашнего скандала, добраться до работы и… войти в кабинет Ярослава Викторовича. От мысли об этом в животе всё сжималось в тугой, твёрдый комок.

Пробка на нашем обычном маршруте встала монументальная. Авария. Две скорые, мигалки, полиция. Я сидела, бессильно стуча пальцами по рулю, и смотрела, как тают драгоценные минуты. Катя на заднем сиденье капризничала:

– Мама, мы опоздаем на завтлак! Мне дадут холодную кашу! И Лабубу снова останется голодным!

– Всё успеем, солнышко, всё успеем, – автоматически отвечала я, сама в это не веря.

Когда поток наконец дрогнул, я рванула с места, нарушая все мыслимые скоростные ограничения на наших задворках. В сад мы ворвались, когда завтрак уже заканчивался. Я, запыхавшаяся, с Катей за руку, почти вбежала в раздевалку её группы.

И тут я увидела его.

В коридоре, у кабинета заведующей, стоял Алексей. Мой бывший муж. Он был в том самом дорогом костюме, в котором когда-то пытался производить впечатление успешного человека, и о чём-то оживлённо беседовал с Мариной Геннадьевной. Заведующая, увидев меня, сделала виноватое лицо и что-то тихо сказала ему. Алексей медленно обернулся. На его лице расцвела та самая сладкая, ядовитая улыбка.

— Оленька! Какая встреча! – протянул он, делая шаг навстречу. – Как раз о нашей дочке беседовали. Слышал, вчера тут разборки были. Драчунья растёт, да? Вся в маму.

Вся кровь отхлынула от лица, а потом прилила обратно, горячей волной ярости. Он пришёл сюда. Специально. Чтобы надавить, чтобы напомнить о своём «родительском праве», чтобы испортить мне утро перед самым важным разговором в жизни.

— Ты чего здесь делаешь? – прозвучало у меня хрипло. Я не отпускала Катину руку, чувствуя, как та притихла и прижалась к моей ноге.

— Отец беспокоится о своём ребёнке, – парировал он, разводя руками. – Мне Марина Геннадьевна как раз рассказывает, как наша Катюша другим детям головы совками разбивает. По-моему, надо срочно заняться воспитанием дочери. Может, ей не хватает мужского влияния? Могу забирать почаще. На выходные, например.

В его глазах читался не интерес к дочери, а чистое, непотребное удовольствие от того, что он снова дергает за ниточки, причиняет боль.

— Ты… – я задыхалась от гнева. – Ты собрался ее воспитывать? Ты, который последний раз видел её три месяца назад на пять минут у подъезда? Ты, который называет её «обузой»? Ты будешь её воспитывать игрой в покер на телефоне и рассказами про своих новых «тёток»? Да ты… ты обычный потаскун, Леха! У тебя ни на кого и ни на что не хватит внимания, кроме как на собственную жалкую персону!

Слова вырывались сами, горячие и острые, как осколки разбитого стекла.

В коридоре воцарилась тишина.

Воспитательницы замерли с тряпками в руках. Марина Геннадьевна закатила глаза, предвидя новый скандал. Лицо Алексея исказилось от злости. Он шагнул ко мне, снизив голос до опасного шипения:

— Ты поменьше разевай рот в мою сторону, Ольга. Ты сама-то на краю пропасти стоишь, с ипотекой-то. Кто тебе поможет-то, когда совсем прижмёт? Я что ли?

Или этот твой новый… работодатель, за которым ты, как сука, бегаешь? Думаешь, я не вижу, как ты на него пялишься? Только он на такую, как ты, плевать хотел. Использует тебя по полной, а потом, глядишь, ногой под зад полетишь.

Каждый удар попадал точно в цель. Было больно, унизительно, страшно. Но где-то глубоко внутри, под этим слоем грязи, который он на меня выливал, вспыхнула крошечная, яркая искра сопротивления. Именно из-за таких, как он, мне и нужен был этот «щит».

— Убирайся, Алексей, – сказала я тихо, но так, чтобы слышали все в тихом коридоре. – И не приходи сюда больше. Твоё «воспитание» моим детям не нужно. У них теперь… есть на кого равняться. И это не ты.

Я резко развернулась, подхватила на руки Катю (которая смотрела на папу большими, испуганными глазами) и почти побежала к её группе. За спиной я слышала его сдавленное ругательство и гневный шёпот заведующей:

– Алексей, пожалуйста, только не здесь.

Сердце колотилось так, что звенело в ушах. Я наспех поцеловала Катю, сунула ей в руку Лабубу и вылетела из сада, не оглядываясь. В машине я несколько минут просто сидела, уткнувшись лбом в руль, пытаясь отдышаться и сдержать предательскую дрожь в руках. Потом взглянула на часы.

Блин. Блин. БЛИН.

Я снова опаздывала. Уже на двадцать минут. После вчерашнего идеального прихода и сегодняшнего разговора – это был полный провал.

Я рванула в сторону «Уюта», лавируя между машинами с отчаянием загнанного зверя. В голове гудело: «Он придёт в сад, он будет давить, он будет вредить… А я опаздываю, я всё порчу, Ярослав подумает, что я ненадёжная… а потом возьмет и уволит меня».

Я влетела в служебный вход, проскочила мимо охранника, не отвечая на его приветствие, и помчалась по коридору к кабинету директора. Мне нужно было объясниться. Сейчас. Пока у меня ещё хватало духу.

Я подбежала к его двери, подняла руку, чтобы постучать… и замерла. Из-за двери доносились голоса. Женский, слегка истеричный, взвинченный. И его. Низкий, спокойный, но с той самой ледяной сталью внутри.

— …не понимаю, Ярик, как ты можешь?! Мы же семья! У нас взрослая дочь и скоро будет ребенок! А ты тут с какой-то… разведёнкой из своего магазина крутишь! Я всё знаю. Мне Петя рассказал.

Глава 17. Нашей семьи больше не существует.

Я стоял за своим столом, глядя на Алису, и чувствовал, как привычное раздражение перерастает во что-то большее. В холодную, чистую ярость. Она приехала сюда – в мой рабочий храм, где всё подчинено логике и порядку, – чтобы устроить истерику. И в своих криках задела не только меня.

— Ты всё знаешь, – повторил я её слова, и мой голос звучал на удивление тихо. Но в кабинете стояла такая тишина, что её громкое дыхание казалось почти криком. – Что именно рассказал тебе Пётр? Что у меня есть сотрудница, которая работает лучше всех? Которая в трудной ситуации не заплакала, а взяла и всё исправила? Это и есть твоя Алиса. Человек, который вызывает у меня уважение. А вот про некоторых других такого не скажешь.

Она фыркнула, сделав театральный жест рукой, сверкнув новым кольцом, купленным, очевидно, тем самым «спонсором».

— Уважение? Да ты просто от скуки развлекаешься! Ты же всегда таким был – холодным, бесчувственным! Тебе нужна только видимость порядка! И ты нашёл себе такую же…

— Замолчи. – Я не повысил голос. Просто произнёс это слово с такой окончательной интонацией, что её рот остался полуоткрытым. Я обошёл стол и встал перед ней, глядя сверху вниз. – Ты перешла черту. Ты позволяешь себе говорить о человеке, которого не знаешь. Позволяешь себе являться сюда и ставить под угрозу репутацию моего сотрудника. И делаешь это намеренно. Потому что ты, как всегда, думаешь только о себе.

— Я думаю о нашей семье! – выкрикнула она, но в её голосе уже не было уверенности, только привычная манипуляция.

— Нашей семьи больше не существует. Есть наша дочь Лика, которую ты сейчас пытаешься использовать как разменную монету. И есть ты, беременная от другого мужчины и пришедшая шантажировать меня этим. Ты не хочешь семью. Ты хочешь комфорт и статус, которые у тебя были. Но они закончились.

Я видел, как меняется её лицо. Злость сменялась паникой. Она поняла, что старые рычаги не работают.

— Я… я расскажу всем! Как ты издеваешься над беременной женщиной! Один мой звонок в СМИ…

— Звони Алис.., – перебил я её и, развернувшись, подошел к окну. Встал к ней спиной, показывая, что мне всё равно. – Расскажи всем, как, будучи замужем, ты забеременела от любовника. Как ты пыталась вернуться, а когда это не вышло, пришла орать в мой офис. У журналистов, поверь, отличное чувство юмора. А юристы моей компании с удовольствием подготовят встречный иск о клевете и вмешательстве в частную жизнь. Твоему… спонсору, – я сделал ударение на слове, - это вряд ли понравится.

В кабинете повисла гробовая тишина. Я слышал, как она глотает воздух.

— Ты… ты ничтожество, – прошипела она уже без сил.

— Возможно. Но это моя территория. И мои правила. – Я обернулся и посмотрел ей прямо в глаза. Взгляд был ледяным и бескомпромиссным. – Вот твои правила: ты никогда больше не переступаешь порог этого магазина. Не звонишь мне без крайней, жизненной необходимости, касающейся только Лики. И забываешь дорогу к садику, где воспитывается дочь моей сотрудницы. Если я узнаю, что ты хоть как-то пытаешься вредить Ольге Ковригиной или её детям – через сплетни, через своего Петю, которого я сегодня же выгоню к чертям собачьим, через что угодно – ты очень пожалеешь. У меня достаточно ресурсов, чтобы сделать твою жизнь очень неудобной. И твоего нового друга – тоже. Ясно?

Она молчала, побелевшая, сжимая сумку так, что костяшки пальцев побелели.

— А теперь… уходи. У меня запланирована важная встреча. И я не люблю, когда мне мешают.

Она ещё секунду постояла, словно парализованная, затем резко развернулась и, не сказав больше ни слова, выбежала из кабинета, громко хлопнув дверью.

Я остался один. Дышал ровно, стараясь погасить адреналин, пульсирующий в висках. И в этот момент услышал за дверью сдержанный, но отчётливый звук – три чётких стука.

Моё внимание мгновенно переключилось. Я знал, кто это. Я ждал этого стука всё утро. После только что произошедшего разговора её появление было и долгожданным, и пугающим. Она слышала? Если да, то какую часть?

Я разгладил ладонью складку на пиджаке, сделал глубокий вдох и вернул лицу привычную, непроницаемую маску.