Настоящий мужчина для разведёнки с прицепом

Глава 18. У тебя теперь есть тыл.

Я сделала шаг в кабинет. Дверь тихо закрылась за мной, отсекая внешний мир с его банками, бывшими, скандалами в саду.

— Я готова, — сказала я. И голос мой, к моему собственному удивлению, не дрогнул. Он прозвучал чётко, ясно, как будто я отчитывалась о выполненном плане.

Мой начальник не двинулся с места, только слегка приподнял бровь, давая мне закончить.

— Я обдумала ваше предложение, Ярослав Викторович, — продолжала я, сжимая пальцы в кулаки, чтобы они не тряслись. — Все «за» и «против». И я принимаю ваши условия.

В воздухе что-то дрогнуло. Казалось, даже его каменная уверенность дала микроскопическую трещину. В его глазах мелькнуло что-то быстрое, неуловимое — облегчение? Удивление? Предвкушение?

— Вы уверены? — спросил он так же тихо. — Это необратимо. Это контракт. Со всеми вытекающими… публичными обязательствами.

— Я прекрасно понимаю, что это контракт, — кивнула я. И вдруг, совершенно неожиданно для себя, я почувствовала, как уголки губ сами собой тянутся вверх. Не в улыбку. В нечто большее — в оскал выжившего, в котором было и отчаяние, и дерзость. — У меня как раз богатый опыт работы с невыполнимыми условиями. С просрочками, долгами и… недобросовестными партнёрами. Справилась. Справлюсь и с этим. При условии, что мой новый партнёр, — я сделала едва заметное ударение на слове, — будет честным и надежным.

На его лице наконец-то появилась настоящая улыбка. Не та холодная и натянутая, как на корпоративах, а живая. Немного усталая и слегка ироничная, но настоящая. Он медленно обошел стол и остановился передо мной, на расстоянии вытянутой руки.

— Тогда, Ольга Антоновна, — он протянул руку, — давайте заключим сделку.

Я посмотрела на его ладонь. Ту самую, что вчера случайно оказалась не там, где надо. Точнее моя ладонь вдруг коснулась не того… а может и того. Я быстро отбросила эту мысль от себя, потому что вчера наше неслучившееся рукопожатие перевернуло весь мой день. Сегодня это был просто жест. Деловой. Чёткий.

Я вложила свою руку в его. Его пальцы сомкнулись вокруг моих — тёплые, сухие, сильные. И в этот раз — абсолютно контролируемые.

— По рукам, — сказала я и посмотрела ему в глаза. Он тоже не сводил своих уставших глаз с меня.

Так мы и стояли, несколько секунд, скреплённые рукопожатием, которое было больше, чем просто формальность. Это была печать. Точка невозврата.

Он отпустил мою руку первым.

— Отлично. Тогда действуем по плану. Сегодня после работы едем к моему юристу. Завтра — подаём заявление в ЗАГС. Через месяц мы официально женимся. До тех пор — полная конфиденциальность. На работе — всё как обычно. Старший мерчендайзер Ковригина и директор Громов.

— Всё как обычно, — повторила я, чувствуя, как абсурдность этой фразы наполняет меня странной, почти истерической силой. Ничего обычного уже не будет. Никогда.

— И, Ольга… — он вдруг запнулся, что для него было так неестественно, что я насторожилась. — Насчёт того инцидента в саду. Я… кое-что предпринял. Утром позвонил. Разъяснил отцу того мальчика, что дальнейшие попытки оскорблять моих будущих… членов семьи, — он выговорил это с лёгким усилием, — будут иметь для него неприятные последствия в деловой сфере. Он, как выяснилось, мой потенциальный контрагент. Он всё понял, принял, усёк короче.

Я замерла.

Он сделал это. Ещё до моего ответа. Зная, что я могу отказаться. Просто потому что… потому что не мог не сделать.

Слёзы, которые я так яростно сдерживала с утра, навернулись на глаза. Но это были другие слёзы. Не от беспомощности. От того, что кто-то помогает, берет тебя на ручки и прижимает к себе, когда ты уже почти не можешь. Когда ты без сил падаешь.

— Спасибо, — выдохнула я, не в силах сказать больше и закусилу губу так, что мне показалось, сейчас пойдет кровь. Только бы не расплакаться сильнее.

— Не за что, — он отвернулся, сделав вид, что ищет что-то в бумагах на столе. Но я видела, как напряглась его шея. — Это входит в понятие «защита». Теперь иди. У тебя отдел ждёт. И помни: с сегодняшнего дня ты не просто борешься за выживание. Ты готовишь операцию по захвату… стабильности. И у тебя теперь есть тыл.

Я кивнула, не доверяя своему голосу, и вышла из кабинета.

Дверь закрылась. Я прислонилась спиной к холодной стене, закрыла глаза и сделала глубокий, глубокий вдох.

Внутри не было паники. Была тихая, оглушительная ясность. И та самая искра, что вспыхнула сегодня утром в саду, когда я наорала на Алексея, разгоралась теперь в настоящее, неукротимое пламя.

«Щит», — подумала я, открывая глаза и глядя на длинный, пустой коридор, ведущий в торговый зал. — «У меня теперь есть щит».

А потом, уже спускаясь по лестнице, ловя на себе удивлённые взгляды коллег, я подумала совсем другое.

«А что, если… это не просто щит? Что, если это начало новой армии? Моей армии».

И с этой дерзкой, безумной мыслью я расправила плечи и пошла навстречу своему отделу, своей работе, своей новой, странной, невероятной и отчаянной жизни. Где через месяц я стану женой Ярослава Громова. И где мой бывший муж и все его мерзкие предложения разобьются о железобетонную реальность этого факта.

– Ковригина… Ольга! – услышала я недовольный голос из торгового зала и обернулась.

Блин-блинский, только не она.

Глава 19. Ой, какие мы грозные!

Я обернулась.

Из-за стойки с элитным вином выходила она. Алиса. Та самая, чей истеричный голос я только что слышала за дверью кабинета. Она была идеальна: безупречный кашемировый блейзер, юбка-карандаш, будто сошедшая с обложки, маникюр, стоивший, наверное, как моя недельная зарплата. И выражение лица — ледяное презрение, смешанное с плохо скрываемым любопытством хищницы.

Рядом с ней, как верный паж, топтался Пётр — тот самый, с «длинными ушами». Он смотрел на меня со смесью жалости и злорадства. По залу пополз шёпот. Продавцы замерли, делая вид, что раскладывают товар, но уши развесили по полной программе.

— Ковригина, – повторила Алиса, медленно приближаясь. Её каблуки отчётливо цокали по плитке, отмеряя шаги, как барабанная дробь перед казнью. — Я тут к мужу зашла, по личному вопросу. А ты, как я слышала, тут уже вроде как хозяйкой ходишь? Раздаёшь указания направо и налево? Не слишком ли торопишься, милочка?

Я почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Не от страха. От бешенства. Эта женщина пришла на мою территорию — не в кабинет, а прямо в торговый зал — чтобы публично унизить. Чтобы показать, кто тут главная. Она думала, я съёжусь, покраснею, попрошу прощения.

Внутри что-то щёлкнуло. Тот самый выключатель, который срабатывал, когда на моих детей кричали в саду или когда Алексей пытался меня затоптать.

Я не стала отступать. Наоборот, сделала шаг навстречу.

— Громова, — сказала я ровно, подчёркнуто используя её фамилию. — Ваши личные вопросы к Ярославу Викторовичу не должны касаться работы сотрудников. И уж тем более решаться в торговом зале в рабочее время. Вы мешаете процессу.

Вокруг кто-то ахнул.

Пётр закашлял.

Алиса лишь приподняла бровь, её губы растянулись в тонкую, ядовитую улыбку.

— Ой, простите, я и не знала, что тут такие строгие правила. Но раз уж на то пошло… — она оглядела зал, собирая внимание, как опытная актриса. — Я как законная жена — ну, почти ещё законная — имею право интересоваться, с кем мой муж проводит время. Особенно с такими… яркими сотрудницами. Мне тут Петя рассказывал, как вы вчера у директора в кабинете чуть ли не на столе… работали. Очень усердно.

Грязный, тупой намёк повис в воздухе.

Лица продавцов выражали всё: от возмущения до нездорового любопытства. Я видела, как девушка из отдела бытовой химии, Маша, которая всегда мне улыбалась, сейчас смотрела в пол, смущённая.

Меня затрясло от желания запустить в эту идеальную укладку тяжёлой банкой солёных огурцов с верхней полки. Я сжала кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони.

— Ваши домыслы, Громова, — мой голос прозвучал строго и чётко, — это ваши личные проблемы. Мои отношения с Ярославом Викторовичем касаются только того, насколько хорошо работает магазин. Если Петру Николаевичу, — я посмотрела на бледнеющего заместителя, — больше нечего делать, кроме как распространять слухи, то, возможно, ему не так уж и нужно работать в нашем магазине.

Петра будто током ударило. Алиса же только фыркнула.

— Ой, какие мы грозные! Угрожать сотрудникам вздумала! Ярослав! — она повысила голос, обращаясь якобы к пустому пространству, но явно рассчитывая, что он услышит из кабинета. — Ты слышишь, как тут твоя новая любимица обращается с людьми? Она твоего зама уволить грозится!

В этот момент дверь в подсобку открылась, и оттуда вывалился мой грузчик Витя, здоровенный парень с татуировкой «Мама» на бицепсе. Он тащил поддон с макаронами и, увидев всю эту сцену, замер как вкопанный.

— Алиса Викторовна, — сказал Витя своим басом, ставя поддон на пол с грохотом. — Вы чего людей с работы отвлекаете? У нас тут план. Ольга Антоновна план спускает, а вы тут… спектакль устраиваете. Нехорошо.

Неожиданная поддержка из самого простого и честного источника заставила меня расправить плечи. Алиса же смерила Витю взглядом, полным такого презрения, будто он был не человек, а насекомое.

— Ты со своими ящиками разбирайся, грузчик, — отрезала она.

— Я своё дело знаю, — невозмутимо ответил Витя. — А вы, барышня, вроде не наша сотрудница. Вас и на территорию склада пускать не должны, по инструкции-то.

В зале кто-то сдержанно хихикнул. Алиса покраснела от злости. Она поняла, что теряет лицо. И решила пойти ва-банк.

— Знаешь что, Ковригина? — она шагнула так близко, что я почувствовала запах её дорогих духов. — Не строй из себя неприступную. Я всё про тебя знаю. Про твои долги. Про ипотеку. Про то, что муж тебя бросил с двумя детьми. Ты на мужиков кидаешься, потому что сама не потянешь. И мой Ярик для тебя — просто кошелёк на ножках. Так ведь?

Тишина в зале стала абсолютной. Даже Витя замер. Казалось, время остановилось. В её словах была та самая грязная правда, которую я боялась услышать от кого угодно. И она вывалила её здесь, при всех.

Но случилось странное. Вместо того чтобы сгореть со стыда, я почувствовала ледяной покой. Она только что сама подписала себе приговор. Публично. При свидетелях.

Я медленно выдохнула. А потом улыбнулась. Широко, открыто, почти дружелюбно. Такой улыбкой, от которой у Алисы на лбу появилась лёгкая складка непонимания.

— Вы удивительно осведомлены, Алиса Викторовна, — сказала я тихо, но так, чтобы слышали все. — Практически как коллекторское агентство. Или как обиженная бывшая жена, которая не может смириться с тем, что её мужчина наконец-то обратил внимание на женщину, которая не изменяет ему с первым встречным, забеременев от другого.

Теперь ахнули все. Пётр сделал шаг назад, будто от чумной. Лицо Алисы исказила гримаса бешенства.

— Да как ты смеешь?! Я тебя…

— Что? Уволю? — перебила я её, повышая голос. — У вас нет таких полномочий. Оскорбите? Пожалуйста, протокол составим, свидетели есть. Позовёте мужа? — Я сделала театральную паузу, наслаждаясь моментом. — А знаете, Алиса Викторовна, у вас прямо талант — появляться в самый нужный момент. Буквально несколько минут назад я как раз обсуждала с Ярославом Викторовичем один важный личный вопрос. Как раз о будущем. И о семьях. И знаете, что мы решили?

Я посмотрела ей прямо в глаза. В её взгляде промелькнул животный страх. Она что-то почуяла. Что-то очень, очень нехорошее.

— Мы решили, — продолжала я, обводя взглядом замерший зал, — что иногда, чтобы построить что-то новое и светлое, нужно решительно закрыть старые, гнилые страницы. Со всеми их сплетнями, интригами и… неверностью.

Я сделала ещё один шаг вперёд, понизив голос до интимного, ядовитого шёпота, который, однако, был отлично слышен в гробовой тишине.

— И что вы думаете, Алиса Викторовна? Он согласился со мной. Так что ваши визиты сюда... ну, они теперь не просто неуместны. Это даже невежливо для бывшей. Очень бывшей.

Я видела, как кровь отливает от её лица. Она побледнела, как полотно. Её губы задрожали. Она посмотрела на Петра, но тот уставился в пол, отрекаясь ото всего. Она обвела взглядом зал — и увидела там не сочувствие, а любопытство, а у некоторых — даже злорадство. Её спектакль провалился с треском.

— Ты… ты ничего не понимаешь… — выдохнула она уже без прежней мощи, голос сорвался на фальцет.

— Понимаю, — кивнула я, вдруг почувствовав неожиданную, почти милосердную усталость от всей этой грязи. — Понимаю, что вам пора. Маршрут вам известен? Или Витя поможет вынести… ваше самолюбие? Оно, кажется, довольно тяжёлое.

Витя, будто дождавшись команды, громко крякнул и сделал шаг вперёд, сверкая бицепсами.

Алиса, не сказав больше ни слова, резко развернулась и, едва не сломав каблук, вышла из зала.

В зале на секунду повисла тишина, а потом раздался сдержанный, но дружный смешок. Маша из отдела бытовой химии подошла и тихо сказала:

– Оль, ты крутая.

Я кивнула, чувствуя, как адреналин начинает отступать, оставляя после себя лёгкую дрожь в коленях.

В этот момент дверь кабинета директора снова открылась. Оттуда выплыла Алиса. Она не смотрела ни на кого, шла, уставившись перед собой, с совершенно пустым лицом. Прошла по залу и скрылась за стеклянными дверями.

Через мгновение в дверном проёме появился Ярослав Викторович. Он стоял, засунув руки в карманы брюк, и смотрел на меня через весь зал. Его лицо было непроницаемым. Потом он медленно, очень медленно, одними губами, беззвучно произнёс:

– Браво… жена.

И скрылся в кабинете.

Я обернулась к своему отделу, к замершему в ожидании Вите, к продавцам, которые смотрели на меня теперь с новым, испытующим уважением.

— Ну что, — сказала я, хлопая в ладоши так, что эхо разнеслось по залу. — Спектакль окончен. Артистке пора на бис — отчитываться по продажам непродовольственных товаров. Всем за работу! У нас, между прочим, план!

И под смех и оживлённый гул я пошла к своим стеллажам, чувствуя за спиной восхищённый взгляд грузчика Вити, который прошептал своему напарнику что-то вроде:

— Говорил я тебе, наш новый старший — баба с яйцами! Не мечи бисер, в натуре.

Глава 20. Подписание контракта.

Как и обещал, ровно в пять Ярослав появился у моего отдела. Не звал и не слал Петра — вышел сам, в пальто, с ключами в руке.

— Ольга, вы свободны? — спросил он так же сухо и деловито, как если бы речь шла о внеплановой инвентаризации.

— Да, Ярослав Викторович. — Я поставила планшет на стойку и сняла бейдж.

— Тогда поехали. У меня машина у служебного входа.

Машина оказалась не вычурным внедорожником, как я почему-то ожидала, а солидным тёмным седаном, выглядевшим так, будто его только что выкатили из автосалона. В салоне пахло кожей и чем-то холодным, чистым, как сам его владелец.

Первые несколько минут ехали молча. Тишину нарушал лишь мягкий гул двигателя.

— Блестяще выступили сегодня, — наконец произнёс он, не отрывая глаз от дороги.

— Спасибо. Это была скорее… импровизационная защита.

— Самозащита с элементами контрнаступления, — поправил он, и в уголке его глаза я поймала знакомую искорку. — Признаться, ожидал, что вы сбежите в слезах в подсобку. Но вместо этого вы решили подготовиться и устроить атаку. Это… впечатляет.

— Я уже отработала свою норму слёз на сегодня утром, — честно сказала я. — Да и Витя с его поддоном макарон в качестве моральной поддержки окрыляет.

Ярослав тихо хмыкнул.

Офис юриста располагался не в стеклянной высотке в центре, а в уютном старом особнячке в тихом переулке. Всё внутри дышало дорогой, но не кричащей солидностью: тёмное дерево, кожаные кресла, книги в половину стены.

Сам юрист, мужчина лет пятидесяти с умными, внимательными глазами и сединой у висков, представился как Артём Геннадьевич. Он поздоровался со мной без тени смущения или неуместного любопытства, будто оформление брачных контрактов для людей, впервые увидевших друг друга вчера, — его обычная практика.

Процесс оказался на удивление быстрым и… скучным.

Артём Геннадьевич говорил спокойным, ровным голосом, излагая сухие юридические формулировки. Контракт был толстым. В нём было всё: мои финансовые обязательства (никаких, кроме символической «эмоциональной поддержки в публичных ситуациях»), его финансовые обязательства (погашение ипотеки, отдельный счёт на детей, «стартовый капитал» после развода), условия расторжения (по истечении двух лет или по взаимному согласию раньше), пункт о неразглашении, штрафные санкции за нарушение контракта…

Когда я читала это, мне казалось, что я не невеста, а руководитель маленькой компании, который подписывает важный договор с большой и известной корпорацией.

— Здесь, Ольга Антоновна, вам нужно поставить подпись, — указал юрист на последнюю страницу.

Ручка в моей руке на секунду замерла. Я посмотрела на Ярослава. Он уже подписал, его росчерк был уверенным и размашистым. Он смотрел на меня, ожидая.

Я выдохнула и поставила свою подпись. Чётко, без дрожи. «Ковригина О.А.». Всё. Теперь я официально продалась… нет, не продалась. Вступила в стратегический альянс. Да.

Артём Геннадьевич аккуратно сложил документы, вложил их в папку и протянул копию мне.

— Поздравляю с началом сотрудничества, — сказал он с лёгкой, профессиональной улыбкой. — Все дальнейшие шаги мы с вами согласуем. Жду звонка после визита в ЗАГС.

На улице уже стемнело. Фонари зажигали в переулке жёлтые пятна света.

— Ну что, партнёр, — произнёс Ярослав, растирая руки от мороза. — Документы подписаны. Пора обмывать сделку. Я знаю неплохой ресторан, где…

— Спасибо, Ярослав Викторович, — мягко, но твёрдо перебила я его. — Но я… я должна ехать домой.

Он замер, явно удивлённый.

— Домой? — переспросил он. — Я думал, мы отметим начало нашего… предприятия.

— У меня там своё, не менее важное предприятие, — улыбнулась я, пряча руки в карманы пальто. — Где на меня уже полдня обижается плюшевый динозавр по имени Лабубу, потому что его хозяйка утром убежала, не дорисовав ему пятнышко на хвосте. Где мама наверняка приготовила борщ и сейчас смотрит на часы. И где маленький стратегический партнёр по имени Сережа, возможно, уже который час показывает пальцем на дверь и бубнит «ма-ма-ма-ма», чем сводит бабушку с ума.

Ярослав молча смотрел на меня, и в его глазах я прочитала целую гамму эмоций: лёгкое разочарование, понимание, и что-то ещё… может быть, уважение к моему «нет».

— Ты права. Семейные манёвры важнее. Тогда как насчёт… пиццы? С доставкой на дом, в ваш штаб.

Это было настолько неожиданно и по-человечески, что я рассмеялась.

— Пицца? Серьёзно? Вы, с вашими ресторанами и су-шефом?

— Что вы, Ольга Антоновна, — он открыл передо мной дверь машины с преувеличенной галантностью. — Я человек простой. Иногда. И я помню, что у вас в холодильнике, скорее всего, борщ. А пицца с ананасами — это святое. Для детей. И для поднятия боевого духа их матери. Или я ошибаюсь насчёт ананасов?

Я села в машину, всё ещё смеясь.

— Вы ошибаетесь насчёт ананасов, Ярослав Викторович. Настоящие стратеги берут «Четыре сыра». И колу. Много колы. Это закон.

— «Четыре сыра» и кола, — кивнул он, садясь за руль и заводя двигатель. — Принято к исполнению, госпожа Ковригина. Адрес штаба мне известен.

— Хорошо, — кивнула я, глядя в тёмное стекло, где отражалось его профиль. — Везите. Только чур, без ресторанных церемоний. У нас там свой дресс-код — пижамы с мишками и следы фломастера на руках.

— Обещаю вести себя прилично, — сказал он с лёгкой и усталой иронией. Я начала понимать, что это был его способ улыбаться. — По крайней мере сегодня.

Глава 21. Четыре сыра

Дорога домой проходила в приятном, почти расслабленном молчании. Я уже мысленно раскладывала по тарелкам воображаемую пиццу, как вдруг зазвонил телефон. Мама.

— Олечка, — её голос звучал взволнованно. — Ты Катю забрала?

Лёд пробежал по спине.

— Какую Катю? Мам, ты же сегодня ее забираешь! У тебя же Сережа…

— Коляска сломалась, колесо отвалилось совсем! — почти плакала мама. — Мы никуда не смогли выехать, я весь день промучилась, думала, ты сама заберёшь, раз я не предупредила… Господи, она же одна в садике осталась!

У меня похолодело внутри.

В голове пронеслись картины: пустой сад, закрытые двери, Катя одна в раздевалке… Я глянула на часы. До закрытия оставалось десять минут.

— Всё, мам, не волнуйся. Я уже еду.

Я выдохнула и повернулась к Ярославу, который уже по моему тону всё понял.

— В сад. Срочно. Я думала мама сможет…

Он не сказал ни слова.

Резко, почти грубо, развернулся на перекрёстке, нарушая все правила, и нажал на газ. Навигатор забеспокоился, предлагая развернуться, но он просто выключил звук.

— Адрес, — бросил он сухо.

Я продиктовала. Машина рванула вперёд, ловко лавируя между потоками машин. Я молча сжимала кулаки, ругая себя последними словами. Как так вышло? Как я могла так подвести своего ребёнка?

— Дыши, — резко сказал Ярослав, не глядя на меня. — Сейчас главное — успеть.

Мы подлетели к саду за две минуты до официального закрытия. Ворота уже были прикрыты, свет в окнах горел только в одной группе. Я выскочила из машины, даже не закрыв дверь, и бросилась к входу.

Дверь была заперта.

Я начала бешено звонить и стучать. Через минуту на пороге появилась заведующая, Марина Геннадьевна, с неодобрительным лицом.

— Ольга Антоновна, ну как же так?! Что же вы? Мы уже собирались…

— Где Катя? — перебила я её, едва сдерживаясь, чтобы не вломиться внутрь.

— В группе, с Натальей Петровной. Девочка, конечно, расстроилась… плачет.

Я проскочила мимо неё в раздевалку. Моя девочка сидела на лавочке, уже одетая, с опухшим от слёз лицом, крепко прижимая к себе Лабубу. Увидев меня, её губы задрожали, и она громко всхлипнула.

— Ма-ам! Я думала, ты про меня забыла-а-а-а-а!

— Солнышко, родная, никогда! — я присела перед ней, обнимая её холодные пальчики. — Это мама плохая, мама всё перепутала. Прости меня, пожалуйста.

Катя кивнула, уткнувшись мокрым лицом мне в шею. В этот момент в раздевалку вошёл Ярослав. Он молча постоял в стороне, наблюдая за сценой. Его появление заставило заведующую умолкнуть на полуслове.

— Виноват целиком и полностью я, Марина Геннадьевна, — сказал он ровным, но таким весомым тоном, что у заведующей сразу вытянулось лицо. — Из-за моих служебных задач Ольга Антоновна вынуждена была задержаться. Примите, пожалуйста, наши глубочайшие извинения за беспокойство. И, разумеется, компенсацию за внеурочное время воспитателя. — Он достал из внутреннего кармана пиджака чековую книжку (не думала, что они у кого-то ещё остались?!), быстро что-то написал и протянул листок ошеломлённой заведующей.

Та, автоматически взяв бумажку, заморгала.

— Ярослав Викторович, не стоит так…

— Стоит, — мягко, но не допуская возражений, парировал он. — Мы ценим ваш труд и терпение. И ещё раз прошу прощения.

Потом он повернулся к Кате, которая смотрела на него широкими глазами из-за моего плеча.

— Катерина, — сказал он. — Винишь маму?

Катя медленно покачала головой.

— Винишь того, кто её задержал? То есть меня?

Она снова покачала головой, потом прошептала:

— Я просто испугалась.

— Правильно сделала, что испугалась, — серьёзно сказал Ярослав. — Настоящий лидер всегда оценивает риски. Но теперь угроза миновала. И в качестве компенсации за моральный ущерб полагается срочная доставка на дом… особого груза. Ты только должна помочь с погрузкой. Справишься?

Катя кивнула, уже с интересом.

— Справлюсь!

Через десять минут мы уже ехали обратно. Катя на заднем сиденье, притихшая, но уже не плачущая, сжимала в руке шоколадный батончик, который Ярослав каким-то чудом извлёк из бардачка.