Люди которых мы придумали

Плохое начало.

Я снова сняла её и положила к остальным.

Сегодня я собиралась с ним расстаться.

Он об этом не знал.

Если быть совсем точной, он не знал и о том, что мы два года были вместе.

***

В одиннадцать я решила начать.

В одиннадцать десять поставила чайник.

В одиннадцать пятнадцать выяснила, что чай без печенья — издевательство над человеком в сложной жизненной ситуации.

В одиннадцать двадцать семь села за стол.

В одиннадцать двадцать восемь решила, что перед уничтожением архива разумно проверить, всё ли там действительно нужно уничтожать.

Очень разумно.

Особенно если твоя задача — больше ничего не перечитывать.

***

За окном мело.

Хотя снег был вчера.

Сегодня ветер просто срывал его с крыш, поднимал с земли и таскал между домами. Если не присматриваться, можно было решить, что снова идёт.

Я посмотрела на стол.

Наверное, с некоторыми чувствами примерно то же самое.

Эту мысль я сразу себе запретила.

Ещё не хватало начать красиво страдать до обеда.

***

Первая папка была синяя.

На обложке я когда-то написала его фамилию. Потом заклеила белой полоской бумаги. Потом написала снова.

Не знаю, зачем.

Наверное, в семнадцать лет человеку кажется, что если фамилия любимого мужчины лежит у тебя в шкафу, родители каким-то мистическим образом обязательно её обнаружат.

При этом две папки толщиной с уголовное дело, разумеется, подозрений вызвать не должны.

Я открыла.

Журнальные вырезки. Газеты. Фотографии. Распечатанные интервью. Программы соревнований. Одна салфетка.

Я долго смотрела на салфетку.

Вот её происхождение я не помнила.

Это уже пугало.

Когда в архиве великой любви появляются артефакты, значение которых не может восстановить даже главный хранитель, пора проводить инвентаризацию.

***

Самую старую вырезку я помнила.

Киоск возле остановки. Журнал лежал на нижней полке. Его не было на обложке. Я вообще не собиралась покупать этот номер.

Потом увидела фамилию.

Купила.

Так это, наверное, и начинается.

Не любовь.

Архив.

***

На фотографии он смеялся.

Я знала её наизусть.

Складку на футболке возле плеча. Часы. Прищур. Руку, поднятую от солнца. Даже дерево сзади.

Если бы меня тогда посадили на экзамене и попросили подробно описать эту фотографию, я получила бы пять.

Собственную внешность перед зеркалом я изучала значительно менее внимательно.

Нормальные люди, наверное, не знают складки на одежде незнакомого человека.

Хотя кто вообще устанавливает норму?

***

— Наташка, пойми, он просто не твой.

Мне сказали это вчера.

Мы сидели в кафе. Я ковыряла ложкой мороженое.

— В смысле не мой?

— В прямом.

— Спасибо. Очень глубокая мысль.

— Не ёрничай.

— Я не ёрничаю.

Я ёрничала.

— Ты два года разговариваешь с пустотой.

Вот эту фразу я унесла домой.

Не «он не твой».

Это я и сама знала.

Разговариваешь с пустотой.

Она оказалась неприятно точной.

***

Я попробовала вспомнить, сколько раз за два года говорила ему то, чего он никогда не слышал.

Перед экзаменом:

Ну давай, помогай.

После олимпиады:

Ты бы мной гордился.

На море:

Смотри, какая вода.

Перед сном:

Спокойной ночи.

Утром:

Доброе утро.

При этом никакого его «доброе утро» не существовало.

Я прекрасно справлялась за обоих.

Он вообще оказался очень удобным мужчиной.

Не спорил. Не опаздывал. Не забывал позвонить. Не говорил: «Не начинай».

Наши отношения обсуждала я.

И довольно продуктивно.

***

Я положила фотографию в стопку СЖЕЧЬ.

Посмотрела.

Переложила в ЕЩЁ НЕ РЕШИЛА.

Так было честнее.

***

Я заранее приготовила три листа.

СЖЕЧЬ.

ОСТАВИТЬ.

ЕЩЁ НЕ РЕШИЛА.

План был великолепный.

Через пятнадцать минут в «СЖЕЧЬ» лежала статья, где его фамилию напечатали с ошибкой, и старая программа соревнований, в которой не было ни одной фотографии.

В «ОСТАВИТЬ» — три кассеты, один журнал и фотография.

В «ЕЩЁ НЕ РЕШИЛА» — всё остальное.

Я умела вести переговоры сама с собой.

И неизменно в них проигрывала.

***

— Просто любимый спортсмен, — сказала я вслух.

Получилось неубедительно.

Я попробовала ещё раз.

— Любимый спортсмен.

Уже лучше.

— Известный спортсмен, выступления которого мне нравятся.

Совсем прекрасно.

Ещё немного — и я могла бы написать официальную справку.

***

Вторая фотография была из другого сезона.

Её я решила оставить по научным причинам.

Исторический документ.

Третью — потому что там хорошо получился свет.

Четвёртую — потому что две предыдущие были цветными, а эта чёрно-белая.

На пятой я остановилась.

— Ты понимаешь, что делаешь?

Фотография молчала.

Удивительно последовательный мужчина.

***

Дискеты были хуже.

На них были фотографии, тексты, какие-то найденные материалы.

Одну я подписала:

ОН.

На другой:

РАЗНОЕ.

На третьей:

НЕ УДАЛЯТЬ!!!

Вот эта особенно заинтересовала.

Разумеется, компьютера с дисководом рядом не было.

Я долго крутила её в руках.

Человек, которым я была два года назад, специально оставил мне послание.

Три восклицательных знака.

Серьёзный аргумент.

Я положила дискету в «ОСТАВИТЬ».

Потом разозлилась и переложила в «СЖЕЧЬ».

Потом представила, как пластик плавится в огне, и вернула в «ЕЩЁ НЕ РЕШИЛА».

Экология спасла любовь.

***

Хуже всего было открыть вторую папку.

Там были мои тексты.

Фотографии ещё можно объяснить коллекционированием. Интервью — интересом к спорту. Записи соревнований — нормальным увлечением болельщика.

Но объяснить пятьдесят с лишним страниц, обращённых к человеку, который никогда их не видел, значительно сложнее.

Я подняла обложку.

Первая страница.

Дата.

Сверху крупно:

ТЕБЕ.

Я закрыла.

Посидела.

Снова открыла.

***

«Сегодня у меня был экзамен. Ты был рядом».

Я прикрыла глаза.

Нет.

Только не это.

Но я решила расставаться честно.

А честное расставание, как выяснилось, предполагает знакомство с собственной литературной юностью.

«Когда я вошла в аудиторию, мне казалось, что ты держишь меня за руку…»

Господи.

«Я знала, что ты веришь в меня…»

Он не знал, что я сдаю экзамен.

Он вообще не знал, что я существую.

«Когда мне поставили пять, первой мыслью было: ты бы мной гордился».

Вот здесь я перестала смеяться.

***

Потому что вспомнила ту девочку.

Она действительно была счастлива.

Вышла из аудитории. Прижала тетрадь к груди. И подумала:

Он бы мной гордился.

Не для красоты.

Не ради будущего рассказа.

Она правда так чувствовала.

Я сидела за столом, смотрела на её буквы и вдруг поняла, что издеваться над ней не хочется.

Неловко — да.

Смешно — иногда очень.

Но не стыдно.

Она любила.

Пусть человека, которого почти полностью придумала сама.

Но чувство от этого не было выдуманным.

Выдуманными были отношения.

Это, оказывается, разные вещи.

***

Я перелистнула несколько страниц.

Пляж. Концерт. Университет. Первая поездка без родителей. Какая-то ссора дома.

Везде был он.

Если мне было страшно — я разговаривала с ним.

Если хорошо — рассказывала ему.

Если хотелось похвастаться — представляла его реакцию.

Если кто-то обижал — мысленно жаловалась.

Если никто не понимал — он понимал.

И вот здесь вчерашняя фраза снова вернулась:

разговариваешь с пустотой.

Нет.

Не совсем.

Я разговаривала с собой.

Просто мне требовалось чужое лицо, чтобы услышать собственный голос.

***

От этого открытия легче не стало.

Если мужчина тебя бросил — можно хотя бы злиться на мужчину.

Если отношения разрушились — есть двое участников.

А что делать, когда выясняется, что оба участника всё это время были тобой?

Кому предъявлять претензии?

***

Я налила второй чай.

Первый давно остыл.

На столе образовались четыре кучки.

Три официальные и одна возле меня, которой вообще не должно было существовать.

Туда я складывала вещи, которые «только ещё раз посмотрю».

Эта кучка росла быстрее остальных.

***

Одна из кассет была подписана датой.

Я помнила тот вечер.

Трансляция начиналась поздно. Родители уже спали. Я сидела почти вплотную к телевизору, чтобы можно было сделать звук потише.

Он выступил хорошо.

Не выиграл.

Мне тогда было ужасно обидно.

Как будто у меня отняли что-то личное.

После трансляции я написала ему семь страниц.

Семь.

Я нашла их.

«Ты лучший».

«Я верю».

«Всё впереди».

Иногда юность поражает не оригинальностью, а последовательностью.

В конце была строчка:

«Если бы ты знал, сколько сил мне даёт то, что ты есть».

Я прочитала.

Потом ещё раз.

Закрыла папку.

Вот это уже было сложнее выбросить.

Потому что это оказалось правдой.

Он действительно давал мне силы.

Не лично.

Не зная об этом.

Он вообще ничего для этого не делал.

Но мысль о нём помогала мне сдавать экзамены, выступать, ехать куда-то одной, переживать провалы.

Можно ли считать подарок подарком, если даритель не знает, что подарил?

***

— Нет, — сказала я вслух.

На всякий случай.

Потому что если начать философствовать в таком направлении, через час выяснится, что уничтожать архив нельзя из этических соображений.

***

Я достала большое интервью.

Несколько страниц.

Именно здесь он рассказывал, что в детстве боялся собак. Здесь — про первого тренера. Здесь — про соревнования, после которых чуть не ушёл из спорта. Здесь — про любимый фильм.

Я тогда посмотрела этот фильм.

Он мне не понравился.

Но года полтора я всем говорила, что хороший.

Любовь требует жертв.

Иногда художественного вкуса.

***

Я перелистнула страницу.

Внизу был вопрос, который раньше я почти не замечала.

— Вам часто пишут поклонницы?

— Бывает.

— Не раздражает?

— Нет, если человек понимает границы.

Я перестала улыбаться.

— А что раздражает?

Ответ был коротким:

— Когда человек по интервью и телевизору решает, что знает тебя лучше твоих друзей.

Я прочитала ещё раз.

Потом третий.

Фраза не изменилась.

Он не говорил обо мне.

Разумеется.

Это интервью вышло ещё до того, как я собрала половину архива.

Никакого тайного послания. Никакого знака.

Просто ответ человека на вопрос журналиста.

Но мне вдруг стало жарко.

***

Я посмотрела на фотографию рядом.

На складку у плеча. Часы. Прищур. Руку.

Я знала эту фотографию.

Знала любимый фильм. Первого тренера. Некоторые результаты соревнований могла назвать быстрее спортивного комментатора. Знала, как он поправлял волосы перед стартом, как смеялся, как хмурился, как отвечал на вопросы.

Я знала всё.

Кроме него.

***

И вот это оказалось больнее, чем «он не твой». Я впервые увидела расстояние: между телевизором и диваном, газетной страницей и человеком, между тем, что он говорил, и всем, что я успела дописать.

***

Мне захотелось вырвать интервью.

Не сжечь.

Именно вырвать.

Как будто бумага была виновата.

Я взялась за угол.

Остановилась.

Потом засмеялась.

— Прости.

Не знаю, кому.

Интервью.

Ему.

Себе.

***

Я положила журнал в стопку ОСТАВИТЬ.

Забавно: первым, что я решила сохранить окончательно, было интервью, разрушившее половину моей легенды.

***

Я подошла к окну.

Ветер всё ещё таскал вчерашний снег между домами.

Теперь я уже точно видела, что нового снега нет.

Только старый всё никак не может улечься.

Я постояла.

Вернулась к столу.

Переложила первую фотографию из «ЕЩЁ НЕ РЕШИЛА» в «ОСТАВИТЬ».

Одну.

Потом подумала и потянулась ещё за одной.

— Не наглей, — сказала себе.

Вернула её обратно.

***

В четыре я достала коробку из-под сапог.

Когда-то мама хранила в ней ёлочные игрушки. Потом мне срочно понадобилась коробка «для вещей».

Теперь в неё отправились дубликаты фотографий, две одинаковые вырезки, программа соревнований, несколько газет, где о нём было по две строчки, две кассеты и часть моих текстов.

Не все.

Те, с которыми я пока не могла расстаться, я переложила в синюю папку.

Это раздражало.

Я ведь собиралась быть решительной.

Страдать красиво.

Сжечь прошлое.

Начать новую жизнь.

Желательно до ужина.

Вместо этого сидела на полу и решала, нужна ли мне вырезка размером четыре на семь сантиметров, где он стоит в третьем ряду и половину лица закрывает чужое плечо.

Я оставила.

Не горжусь.

***

Потом нашла письмо.

Настоящее.

В конверте.

Неотправленное.

На конверте было написано его имя.

Без адреса.

Очень предусмотрительно.

Видимо, подсознание заранее понимало, что почта не обязана доставлять корреспонденцию по принципу «моему любимому человеку, вы там разберётесь».

Я открыла.

Почерк был ужасный.

«Когда-нибудь я обязательно скажу тебе всё это сама».

Я остановилась.

Ну вот.

Не сказала.

И мир почему-то продолжал вращаться.

***

Дальше было много «когда-нибудь».

Когда-нибудь мы встретимся.

Когда-нибудь ты узнаешь.

Когда-нибудь я скажу.

В юности будущее вообще расходуешь щедро, как будто «когда-нибудь» выдают без ограничений.

На последней странице было:

«А пока пусть это будет моим маленьким секретом».

Я засмеялась.

Секрет занимал две папки, семь дискет и пять видеокассет.

Очень маленький.

Практически незаметный.

***

Письмо я положила в коробку.

Потом вынула.

Потом снова положила.

— Нет.

Вынула.

Сложила и засунула в карман джинсов.

Не потому, что решила хранить.

Просто вопрос откладывался.

Очень удобная категория человеческих решений:

не сейчас.

***

К пяти стало темнеть.

Зимой вообще ужасно мало времени на новую жизнь.

Только собрался всё изменить — уже ночь.

Я натянула куртку.

Коробку взяла обеими руками.

На полке осталась одна синяя папка. Три кассеты. Семь дискет. Несколько журналов. Несколько фотографий.

Катастрофа.

По моим первоначальным расчётам полка должна была остаться пустой.

Красивой.

Символичной.

На ней предполагалось пыльное прямоугольное пятно — место, где два года лежала моя любовь.

А там по-прежнему лежала примерно половина моей любви.

Очень упрямая любовь.

***

На улице ветер оказался сильнее, чем казалось из окна.

Снег летел с крыш и бил в лицо.

Я шла, прижимая коробку к животу, и несколько раз ловила себя на совершенно идиотской мысли:

только бы ничего не выпало.

Я собиралась всё это сжечь.

Но потерять по дороге было почему-то нельзя.

***

Место я выбрала заранее.

Старое железное корыто во дворе, где летом жгли сухие ветки и всякий хлам.

В моём воображении всё выглядело лучше.

Огонь. Снег. Я стою одна. Ветер треплет волосы. Гибнет прошлое.

На деле ветер лез под куртку, ноги замёрзли почти сразу, а зажигалка отказывалась работать.

Первый щелчок.

Второй.

Третий.

— Ну давай.

Как будто зажигалка тоже была участником отношений и решила вмешаться.

На четвёртый появился огонь.

Погас.

На пятый тоже.

Я закрыла его ладонью.

— Не беси меня.

Если кто-нибудь смотрел из окна, он наверняка решил, что я разговариваю с зажигалкой.

Что, в общем-то, было правдой.

***

Первой я бросила программу соревнований.

Она загорелась с края.

Огонь медленно пополз по бумаге.

Я смотрела.

Ничего.

Никакой боли.

Никакого ощущения, что из груди сейчас вырвали кусок сердца.

Просто горела бумага.

Потом фотография-дубликат.

Лицо почернело, свернулось, исчезло.

Я ждала.

Всё ещё ничего.

***

Я стала бросать дальше.

Газета.

Ещё газета.

Мои страницы.

Кассеты я всё-таки не решилась.

Пластик.

Экология второй раз за день спасла воспоминания.

Я поставила их рядом на снег.

Получалось, что я торжественно принесла их уничтожать и теперь просто охраняла от мороза.

***

Бумага горела плохо.

Слишком плотно сложила.

Некоторые листы обугливались по краям, а середина оставалась целой.

Одна страница вылетела от ветра.

Я побежала за ней.

Поймала возле дерева.

На ней было написано:

Я люблю тебя больше жизни.

Ну конечно.

Именно эта.

Из всей коробки.

Я стояла посреди двора с листком в руке.

Снег летел в лицо.

Очень хотелось увидеть в этом знак.

Судьба против.

Вселенная не разрешает.

Любовь сильнее огня.

Я уже почти начала.

Потом посмотрела на лист.

— Даже не начинай.

Скомкала страницу.

Вернулась.

Бросила в огонь.

Она загорелась сразу.

***

Вот это почему-то стало смешно.

Я смеялась одна во дворе.

«Больше жизни» горело прекрасно.

Секунд двадцать.

Максимум тридцать.

***

Потом я достала фотографию.

Он стоял после соревнований.

Уставший. Серьёзный. Без улыбки.

Мне всегда нравился этот снимок меньше.

Наверное, потому что на нём он меньше всего соответствовал моему представлению о нём.

Я уже хотела бросить.

Остановилась.

После этого интервью фотография стала другой.

Нет.

Я смотрела иначе.

Чем меньше оставалось моего придуманного человека, тем интереснее становился тот, которого я не знала.

***

Я положила снимок в карман.

Рядом с письмом.

— Великолепно.

Я пришла уничтожать архив.

Пока что вынесла из него две вещи.

***

Огонь начал гаснуть.

На дне оставались чёрные куски бумаги.

Некоторые слова ещё можно было разобрать.

«Навсегда».

«Люблю».

«Твой».

Я пошевелила пепел палкой.

«Навсегда» рассыпалось.

Я посмотрела на пепел. Ну да, конечно.

***

Я смотрела на огонь и пыталась понять, что именно собиралась уничтожить.

Фотографии сгорят.

Лицо останется. Голос останется.

Два года тоже никуда не денутся.

***

Мне стало жалко не его.

Себя.

Ту, которая писала семь страниц после его поражения, шла на экзамен и представляла, что он рядом, смотрела на звёзды, слушала песни, собирала статьи.

Конечно, она была смешная.

Катастрофически.

Но она жила.

Училась. Ездила. Выступала. Проигрывала. Выигрывала.

Любила как умела.

Сжигать её вместе с бумагами мне вдруг расхотелось.

***

Я присела возле огня.

Он почти погас.

Несколько часов назад мне казалось, что если я не сожгу всё, то никогда не освобожусь.

Теперь передо мной лежали сгоревшие бумаги, а свободнее я себя не чувствовала.

Только замёрзла.

***

Я достала письмо из кармана.

Развернула.

«Когда-нибудь я обязательно скажу тебе всё это сама».

Я перечитала.

Нет.

Скорее всего, не скажу.

***

Я сложила письмо обратно.

Решила оставить.

Не ему.

Себе.

Чтобы лет через десять открыть, прочитать первую страницу и захотеть провалиться сквозь землю.

Человеку нужны развлечения на будущее.

***

Я собрала кассеты.

Стряхнула с коробки пепел.

По дороге домой всё время думала:

и что теперь?

В исходном плане после уничтожения архива должна была начаться новая жизнь.

Конкретного содержания у новой жизни не было.

Просто новая.

Без него.

Я представляла это как компьютер после переустановки.

Чисто.

Быстро.

Никаких лишних файлов.

Но оказалось, что я не компьютер.

Печально.

***

Дома было тепло.

Я поставила кассеты на стол.

Сняла куртку.

Из кармана выпала фотография.

Он лежал на полу лицом вверх.

Серьёзный.

Уставший.

Незнакомый.

Я подняла.

— Ну здравствуй.

Потом рассмеялась.

Вот только этого не хватало.

Начать отношения заново.

Теперь уже с настоящим человеком, который всё ещё не знает о моём существовании.

***

Я положила фотографию в папку.

Не в рамку.

Этого ещё не хватало.

***

Потом посмотрела на оставшийся архив.

Синяя папка. Журналы. Дискеты. Кассеты.

Я не чувствовала прежнего ужаса.

Но выбросить всё по-прежнему не могла.

— Ладно, — сказала я.

Самой себе.

Потому что больше разговаривать было всё-таки не с кем.

— Завтра.

И сразу поняла, что вру.

***

Я сделала чай.

Включила телевизор.

Шли новости. Потом реклама. Потом какая-то передача.

Через полчаса начался спортивный выпуск.

Я напряглась.

Вот сейчас.

Сейчас назовут фамилию.

Не назвали.

Странно.

Мне стало немного обидно.

Вот тебе и новая жизнь.

***

На полке лежала папка.

Я посмотрела на неё.

Не открыла.

— Значит, просто любимый спортсмен?

Произнесла медленно.

Вроде ничего.

Не умерла.

Сердце не остановилось.

Молния в дом не ударила.

— Просто любимый спортсмен.

На этот раз получилось лучше.

Потом добавила:

— Очень любимый.

Ну.

Нельзя требовать от человека слишком многого за один день.

***

Перед сном я всё-таки открыла синюю папку.

Только один раз.

Нашла первую вырезку.

Из киоска возле остановки.

Посмотрела.

Положила обратно.

Закрыла.

Без слёз.

Без клятв.

Без разговора.

Это было непривычно.

***

Я легла.

Выключила свет.

За окном ветер снова поднял снег с крыш.

Если не присматриваться, можно было решить, что идёт новый.

Но я уже знала.

Вчерашний.

Просто всё ещё кружится.

***

Мне всё ещё хотелось понять, сколько времени потребуется.

Неделя?

Месяц?

Год?

Два года любила. А разлюбить почему-то должна за один вечер.

***

Я повернулась на другой бок.

— Ещё один день, — сказала я в темноту.

Раньше за этими словами всегда стояло: а завтра — всё.

Теперь я ничего себе не обещала.

— А там посмотрим.

Уже засыпая, я вдруг поняла, что не пожелала ему спокойной ночи.

Не специально.

Просто забыла.

ДВЕ ОСТАНОВКИ

Я прожила с ним двадцать семь лет.

У нас было двое детей, квартира в Петербурге, собака, ужасная кофеварка и традиция каждую осень ехать к морю.

Он седел раньше меня.

Я делала вид, что не замечаю.

Он трижды за всю жизнь сказал мне «я тебя люблю».

Первый раз — под жёлтыми клёнами.

Второй — в загсе.

Третий — когда нам было уже за пятьдесят и мы сидели на берегу, смотрели на море и почему-то обсуждали, нужно ли менять холодильник.

Потом контролёр попросила мой билет.

И выяснилось, что я знаю этого мужчину сорок семь минут.

***

Началось всё с часов.

Точнее, с того, что у него их не было.

— Девушка, не подскажете время?

Я посмотрела на свои.

— Без пятнадцати.

— Спасибо.

Вот, собственно, и весь фундамент нашей будущей семейной жизни.

Надёжный.

Проверенный.

На таком вполне можно строить ипотеку.

***

Был октябрь.

Самое начало.

Ещё тот октябрь, который делает вид, что он почти сентябрь.

Солнце.

Сухие листья.

Море тёмно-синее.

Ветер тёплый.

Осень тогда вообще сильно старалась произвести на меня впечатление.

Безуспешно.

Осень я не любила.

Моя подруга Ира считала это серьёзным недостатком характера.

— Ты просто ничего не понимаешь.

— В чём?

— В осени.

— А что там понимать? Дождь, ветер, грязь.

— Листья.

— Умирают.