Dendrarium. Пять садов заключенного Дягтерева
- -
- 100%
- +
© Алиса Кусти, 2026
© ООО «Издательство „Эксмо“», 2026
Individuum ®
Поиск – каким бы он ни был – похож на движение по реке. Отчалив на лодке от берега, мы как будто точно знаем, что именно ищем. Но стоит отплыть чуть дальше, и цель все сложнее удержать в уме. Мы смотрим по берегам, разглядываем дно сквозь толщу воды, рискуя пропустить излучину реки, к которой еще недавно так стремились. Проживая новое, мы необратимо меняемся, подвергаем сомнению цель поиска, но не его смысл. Мы оказываемся совсем не там, где планировали. Мы находим – но иногда совсем не то, что искали. Иногда нам хватает храбрости назвать это победой, а не поражением.
Пролог. В ожидании бури
В ночь с 8 на 9 сентября 1929 года из Соловецкого лагеря бежали трое заключенных. Бушевала буря, лил дождь, на небе ни одного светлого пятна. Беглецы пересекли дорогу и продолжили путь через лес. Быстро идти не получалось, ноги то и дело увязали в болоте, под дождем наплечные мешки становились еще тяжелее.
Особенно медленно двигался один из них – крупный мужчина с усами. На нем были две фуфайки, шуба и дождевик поверх, так что пот лил градом. Вскоре беглецам пришлось выйти на дорогу. Там они могли встретить надзирателей – но решили рискнуть, чтобы выиграть время. Они спешили к морю. Построить плот и, дождавшись бури, уплыть от преследователей – таким был отчаянный план.
Начинало светать. Эти трое то шли болотами, то забирались вглубь леса, пока на рассвете не выбрали место для ночлега. Прибежищем стали еловые ветки. Беглецы засыпали, и им казалось, что они слышат гудки паровоза и лай собак. Шумел лес, и чудились то звериный рев, то плач детей, то говор толпы, то тяжелые шаги преследователей.
Беглец в дождевике проснулся раньше других – голова болела, ноги ныли. Позже он оставит такую запись:
Так прошла первая ночь на свободе.
Страшно – в темную ночь в лесу и в такую погоду, в бурю, переплетенную непрерывным дождем, когда каждую секунду перед Вами может как из-под земли вырасти убийца в образе солдата, преследующий Вас с винтовкой, с помощью которой обладатель ее может Вас убить тремя, способами: застрелить, зарезать или разбить голову прикладом. В такую ночь и при таких условиях обыкновенному человеку невыносимо. Он должен сойти с ума.
Но мы были счастливы.
Мы познали в ту ночь сладость абсолютной свободы. Все, что вредно и страшно в такую ночь в лесу обыкновенному человеку, нам было полезно и приятно. Буря заглушала шум. Дождь заметал наши следы.
Там же он напишет:
Дочь милая, любимая, не плачь,Меня убить не смеет и палач,Я чую, мчится к нам победа вскачь,Как лев, бросаюсь я навстречу, я вырву мой народ от палачей,В тот миг над всеми солнышко взойдет, и твой отец, герой, к тебе придет.И подпишется:
Божью Милостью Мы Иннокентий Серафимович Король Россiи собственною нашею рукой пишем всем, большим и малым народам Россiи[1].
Беглеца звали Иннокентий Кожевников, а стихотворение было адресовано его дочери Анне. Участник Гражданской войны, один из организаторов партизанской борьбы в тылу белых, он стал заключенным Соловецкого лагеря в 1926 году[2].
Сентябрьской ночью 1929 года он бежал в лес с Дмитрием Шипчинским и инструктором по физкультуре Артавасом Багратуни, провозгласив себя королем России Иннокентием. Призвав разоружить охрану и свергнуть власть, Кожевников даровал свободу всем узникам Соловецкого лагеря. Хронику этого побега, полного отчаяния и безумия, удалось восстановить благодаря записям, которые вели заключенные[3].
* * *Утром беглецы двинулись в путь. Одежда промокла насквозь, а за ночь она еще и заиндевела. Развести костер не удалось, мужчины взяли мешки и покинули пристанище под елью. Небо покрылось тучами. Часов у них не было, но по шуму вокруг легко угадывалось: лагерь начал работу.
Первый день после побега прошел спокойно, по дороге трое часто отдыхали, постепенно пробираясь вглубь леса. Чтобы ориентироваться, поднимались на соседние пригорки.
В лесу было тихо, треск ветвей под ногами заставлял путников оглядываться. В следующую ночь они спали под открытым небом, на крутом косогоре. С соседней железнодорожной станции доносились разговоры людей и звуки ударов по металлу, заключенные работали в ночную смену.
Утром беглецы вновь зашагали по лесной дороге. С горы им открылся вид на остров Анзер[4]. Над поселением стояли три столба дыма, как над огромным трехпалубным океанским пароходом. В дневнике Кожевников запишет:
Анзер – кладбище людей, замученных на принудительных работах. Место – отвратительное. Но и в этом поганом месте были светлые точки…[5]
В дни блужданий один из беглецов оставит в лесу простыню с надписью:
Одному из немногих людей на Соловках, кого я научился ценить, – Дегтярёву[6].
* * *История Владимира Дегтярёва – линия жизни, прочерченная ясно и смело, без оглядки на время и чужое мнение. Жизнь путешественника, авантюриста и натуралиста, который искал место на земле, чтобы создать свой сад.
Это история мальчика в соломенной шляпе, позирующего художнику. Вчерашнего школьника, мечтающего поступить на работу в ботанический сад. Ковбоя, вольно перемещающегося по Латинской Америке и меняющего профессии как перчатки. Мужчины, создавшего сад на месте разрушенного дома. Заключенного Соловецкого лагеря, который заявлялся к тюремному начальству верхом на козле и в красной рубахе. Агента ботанического сада, объявленного шпионом. Он был эксцентриком, мечтателем. И много кому – хорошим другом.
И все-таки представиться должна и я – Алиса. Я не помню, с какого момента для меня началась история Владимира Дегтярёва и как получилось, что последние пять лет я собираю осколки его биографии, рассеянные по всему миру. И даже больше – как получилось так, что линия жизни человека, от которого меня отделяет столетие, все эти годы влияла на мой собственный путь?
Вернемся в точку, откуда начался поиск. Это было время изменений и хаоса. В тот год я нашла и потеряла. Потеряла свое место в журналистике, нашла ни на что не похожую историю моего героя. Я знала, что когда-нибудь расскажу ее.
Мне было с чем прощаться: с любимой редакцией, с днями, которые начинались с кофе из автомата перед планеркой и мыслей о героях и историях. Передо мной проплывала жизнь – в сюжетах и судьбах, о которых мы писали, – и я любила свое место в этом потоке: маленький кабинет в конце длинного коридора, где я работала над материалами.
Десять лет в журналистике пролетели незаметно – это был путь от городского репортера до автора отдела расследований. Меня всегда привлекало погружение в реальность: приезжать на место, слушать, смотреть, вникать. Между этим процессом и публикацией – мучительный поиск ответа, а потом – вспышка открытия.
Это было главным: собрать пазл, найти решение, увидеть неочевидное, подтвердить фактами и рассказать об этом. Региональная коррупция, бюрократическая ошибка, которая привела к социальному кризису, личная драма, переросшая в общественный конфликт из-за злоупотребления властью – любой из этих сюжетов начинался и заканчивался вопросом «почему?».
На него я и искала ответ.
Почему беглецы оставили такое послание Владимиру Дегтярёву?
* * *На имя Владимира Дегтярёва, одного из заключенных Соловецкого лагеря, я наткнулась случайно. Помню, как за несколько лет до этого момента меня интересовал совсем другой сюжет: история скаутов, арестованных в апреле 1926 года[7].
В сентябре 2018 года я ехала на автобусе от станции метро «Калужская», с собой у меня была массивная книга с синей обложкой – «Скауты России». Ее автор Всеволод Кучин – сын Ларисы Траустель, одной из участниц движения скаутов. К моменту ареста Ларисе исполнилось девятнадцать; ей удалось избежать заключения, но впереди были ссылка и годы скитаний. В книге Всеволод Кучин рассказал историю матери и ее подруг – историю потаенной дружбы и сестринства. Лариса Траустель стала связной для репрессированных: уже вернувшись из ссылки, она хранила и передавала письма разлученных скаутов, сосланных в разные города. И чуть не поплатилась за это – переписку, спрятанную в матрасе, едва не нашли во время обыска в 1933 году[8].
Мои поиски Всеволода Кучина – приключение вполне в духе следопытов. Я искала его контакты несколько недель: сначала через современное движение скаутов, потом через издателей той самой синей книги. Нашелся только городской телефонный номер. По нему-то пару недель подряд я упорно звонила. Никто не отвечал.
И вот однажды, когда я уже совсем отчаялась, в трубке раздалось: «Слушаю!»
Мы встретились, и Всеволод Кучин показал мне документы, к которым получил доступ после того, как в 1990 году архив дал возможность родственникам ознакомиться со следственным делом скаутов. Помню, как, листая его книгу, я случайно наткнулась на биографию заключенного, создавшего дендрарий в лагере. Арестанта, собравшего коллекцию деревьев под открытым небом.
Сад в лагере. Почему и как он родился здесь? В Соловецком лагере, известном своим жестким режимом. На Севере, где, казалось бы, все противится новой жизни.
Среди материалов книги была переписка друзей, которые вместе работали над созданием этого лагерного дендрария. Судьба разлучила их. Один – Сергей Шибанов по прозвищу Квазинд[9], скаут из отряда «Летучих мышей» – после заключения на Соловках отправлен в ссылку в деревню Пилюгино в 40 километрах от Сургута. Другой – заключенный Владимир Дегтярёв.
Письмо № I
Соловки, Реболда[10],
11/III–1929 г.
Дорогой Квазинд!
Получил только что Ваше письмо от 22/I сего года, присел за стол и пишу ответ (чисто по-американски, не правда ли?).
Конечно, «Река времен в своем стремленье уносит все дела людей!», как писал Державин[11], и воды в ней утекло порядочно за время паузы в нашей переписке. Я очень рад прежде всего, что Вы отозвались, рад и впредь буду не терять Вас с горизонта, буду следить (как на моем рисунке ковбой из Колорадо на своем пестром Бен-бое[12]) за временем и за Вами. Меня обрадовало и сообщение о получении Вами вещей. Ноты и рисунки дополнят целость драмы «Кветцаль»[13], причем певца я изобразил так, как его на сцене должны видеть Кветцаль и очаровательная Ксочикветцаль[14], то есть в ракурсе анфас, а не в профиль, как от публики. Словом, эта памятка пусть не очень запылится на полках библиотеки, она гораздо живее в сценической обстановке, чем в библиотечной.
Солнце, правда, уже сейчас выходит над Анзером и садится почти за баней в Реболде, но ведь скоро день весеннего равноденствия, день древнеперуанского празднества весны Куси-райми[15], как они называли этот праздник, когда изгонялись демоны из полей и тушились факелы в водах, текущих от Куско (их столицы) во все четыре стороны неба. У меня в одной перуанской сказке есть чудесный роман этой эпохи. Быть может, когда-нибудь удастся и Вам с ним познакомиться… Действие протекает среди упоительных ночей Южной Америки, нечто вроде «Сна в летнюю ночь» или «Шехерезады», словом, хорошо. И в духе как Вашем, так и моем: тропики, светляки., краснокожие; блеск Зодиака[16], свет Сириуса[17] и солнце, солнце и солнце, не говоря уже о прекрасных перуанках того времени!
Итак, здесь пахнет весной – ждем пуночек[18]. В исходе месяца я начинаю строить, пока вРеболде, небольшую пять на четыре аршина (всего) теплицу. Это от того, что нет больше стекол. Когда летом приедет профессор Иван Владимирович Палибин, я запрошу у него санкцию на большую теплицу на Зелёных озерах и тогда уж музыка пойдет не та!.. Семян у меня много, а за лето 1928 года на Зелёных озерах вышли кедры и пихты: сибирский и кавказская. Кедр первый вышел на берегу «Сусквеганны»[19], то есть там, где Вы соорудили каркас вигвама, и который гордо стоит там и будет оборудован мною с наименованием «Вигвама Квазинда».
Участок, где он стоит, между обеими бухтами, останется нетронутым, пока я на Зелёных озерах. Далее я завещаю преемникам хранить его неприкосновенно, и, кроме дороги по берегу, ничто не должно нарушать величия молчаливой Природы, отражающей «Фэр Уэст» – Далекий Запад![20]
Остановимся здесь.
Это письмо написано лагерным заключенным.
Датированное мартом 1929 года, оно шло к Шибанову долгие девять месяцев. Автор письма подписывается «Американец»[21], исчисляет дни согласно древнеперуанскому календарю. Кедры и пихты, вигвамы и теплицы, блеск Зодиака, свет Сириуса. И солнце! Тут правят боги Кветцаль и Ксочикветцаль, и течет Сусквеганна.
Насыщенное героями и богами пространство текста создает убежище, в котором могут укрыться участники переписки, ведь им прекрасно известны все отсылки. Если не тайнопись, то послание между строк.
Впрочем, что бы ни хотели утаить от взора тюремных цензоров участники переписки, ее посыл очевиден – поддержать, приободрить, вселить надежду. Они полны нежности – лагерные письма, написанные другу и помощнику, – похожи на колыбельную, заклинание.
Уже одного этого было бы достаточно, чтобы я возвращалась раз за разом к переписке и ее героям. Однако больше всего меня занимало другое – прорывающееся чувство внутренней свободы, протеста и детского озорства.
В его письмах фантазия смешана с реальностью настолько, что сложно сказать, какой мир более подлинный – советского лагеря или тот, где вигвам Квазинда стоит на берегу Сусквеганны. Я размышляла обо всем этом, пока не поняла, что попалась. Окончательно и бесповоротно.
Так происходило и раньше. Если честно, почти всегда – с расследованиями и большими историями, которые захватывали надолго. Я просто не могла выбросить сюжет из головы. Теперь он жил со мной и ждал своего часа.
Нет-нет, я не собирала на огромной доске материалы о моем герое, не соединяла их нитями, подчеркивая недостающие звенья, и не замирала часами, глядя на получившуюся комбинацию. Не существовало и картотеки, по крайней мере – поначалу.
Просто теперь мне совершенно необходимо было узнать, кем был Владимир Дегтярёв.
Интуиция подсказывала: начинать стоит с чего-то чуть более достижимого – Соловецкого дендрария. Я надеялась найти путь в этот сад. Моим проводником стал скаут Сергей Шибанов.
Часть первая
Глава первая. Архипелаг непокорных
Свинцово-серое небо, снег, белые гребни волн. Человек у борта парохода вглядывается в линию горизонта: постепенно среди неясных линий проступают очертания Соловецкого архипелага. Пароход везет с материка новую партию заключенных – холодное Белое море отгородило от свободы.
В который раз. Сколько было таких, пересекших эту черту? Архипелаг столетиями нес на себе громаду Соловецкого монастыря, в XV веке выросшего на этих северных землях. А с первой половины XVI и до начала ХХ века он стал еще и местом изоляции, сюда ссылали уголовников, здесь отбывали наказание провинившиеся служители церкви, еретики и сектанты. Они оказывались в Соловецкой монастырской тюрьме по воле государя как непокорные, неблагонадежные, опальные, опасные.
В начале 1923 года советская власть приступает к строительству нового лагеря на Соловецком архипелаге. Это был первый и до 1929 года единственный в СССР лагерь особого назначения: наряду с уголовниками здесь содержались и политические заключенные. Предполагалось, что изоляция и принудительный труд превратят этих особо опасных преступников в благонадежных советских граждан.
Одним из таких заключенных стал двадцатилетний Сергей Шибанов. Его единственной виной оказалась непокорная юность – в детстве он был скаутом. Друзья из московского отряда «Летучих мышей» звали его Квазиндом как персонажа поэмы Генри Лонгфелло «Песнь о Гайавате», основанной на сказаниях коренных американцев. Во время ареста у Шибанова изъяли индейскую символику: по версии следователей, она свидетельствовала о его контрреволюционных убеждениях.
Ночью 23 апреля 1926 года в Москве арестовали 24 человека. Они были очень юны, эти студенты младших курсов и старшеклассники, а потому обыски шли в основном в домах их родителей. Сергей Шибанов учился на подготовительном отделении МГУ, но так и не стал студентом. Спустя годы он напишет об этом так: «…Мы были арестованы за участие в скаутской организации, которая в 1922 году, под нажимом комсомола, была распущена, а мы – скауты – не подчинились и продолжали заниматься своими скаутскими делами»[22].
Вчерашним школьникам предъявили обвинение по статье 61 УК РСФСР – участие в нелегальной организации. Последовали приговоры трех типов: ссылка, высылка с запретом проживать в крупных городах и заключение в лагерь на три года[23].
Путь Шибанова на Соловки занял несколько недель и завершился высадкой с парохода на лагерную пристань. События этих недель: этап из Москвы, остановка в ленинградской тюрьме. Дальше – бараки за колючей проволокой, поверки, переклички.
Как раз в эти дни Сергей получил письмо от матери.
Москва, 20/IX–26 г.
Милый Сережа! Позавчера получили твое письмо из Кеми. Конечно, все были очень обрадованы и читали его по нескольку раз. Это твое второе письмо, первое – открытку – мы получили на третий день после твоего отъезда. А больше писем не получали., хотя ты и пишешь, что послал с дороги три письма. Почему ты очень мало пишешь о своей жизни? Напиши, как распределен ваш день, сколько работаешь, сколько отдыхаешь и работаешь ли по воскресеньям? Вообще опиши, какую работу ты выполняешь и как питаешься, не голодаешь ли? Меня одно только утешает, что ты здоров, но береги свое здоровье, одевайся теплее и старайся, чтобы ноги всегда были сухие. Купи себе сапоги обязательно, но только надо выбирать попросторнее, чтобы годны были не только на чулок, но и на портянку. На еду не скупись деньгами, тебе в скором времени вышлю еще денег. Ты пишешь, что нужны перчатки, а ведь я тебе их вложила в шапку и пришила их к внутренней стороне булавкой, чтобы не выронить. Если они у тебя потерялись, то купи пока какие-нибудь, а с первой посылкой я тебе пришлю. Вообще, ты напиши., не стесняйся, целы ли у тебя вещи? И если что затерялось, то сообщи. Сейчас очень важно установить твое постоянное место заключения для того, чтобы переслать тебе все нужные вещи. Вместе с вещами я думаю послать и продукты, напиши, что всего нужнее. Как ты устраиваешься со стиркой белья? Смотри, не разведи насекомых. Ты очень мало пишешь о своей жизни, а нам хотелось бы знать подробнее. Опиши, как ты проводишь день, что ты ешь и где спишь. Теплое ли твое одеяло. Есть ли у вас баня?..
…Купи возможно скорее сапоги., когда ноги в тепле и сухие, то меньше шансов на заболевание.
Будь здоров, целую, жду с нетерпением письма. Твоя мама.
Сергей думал, как дать понять матери, что лагерь – это место, где нет выходных, где нельзя предсказать, где окажешься завтра, а работать, не промочив ноги, невозможно. О покупке сапог или одеяла здесь, конечно, можно было лишь фантазировать – заключенным наличных денег не выдавали. Лишь квитанции, расплатиться которыми можно было только на территории лагеря. Отвечать на вопросы родных представлялось бессмысленным, честные ответы не пропустила бы цензура, но в то же время хотелось найти способ не усиливать беспокойство. И он старался писать ответные письма так, будто все обстояло не так-то уж и плохо[24].
* * *В лагере Шибанов оказался в двенадцатой роте, она состояла преимущественно из уголовников. Всего в стенах Соловецкого кремля было пятнадцать рот, каждая со своим контингентом. Управлял ротой командир, дисциплину поддерживали командиры взводов. Они укрощали строптивых, чинили суд и расправу, проводили обыски.
В шесть утра звонил колокол. Приносили кипяток, раздавали пайки черного хлеба. В семь часов заключенных под конвоем отправляли на работу.
В роте был красный уголок. Длинный стол, две скамьи, на стене в деревянной раме портрет Ленина с лозунгом «Через труд – к свободе!». Обычно уголок пустовал, читать было нечего. Газеты, журналы, книги, если бы их здесь положили, пошли бы на самокрутки. Играли в шахматы и шашки – их делали из хлеба, кусок разграфленной на клетки фанеры служил доской[25].
Из двенадцатой роты Шибанова перевели дровокладом в шестую – сторожевую. Заключенными там были в основном священники[26]. Впрочем, думал Шибанов, слово «рота», вызывающее ассоциации с военной выправкой и дисциплиной, не подходило для этого общежития стариков. Располагалась она по странному совпадению в глубине Кремля, в бывших монашеских кельях[27].
Друзья-заключенные из числа скаутов помогли ему перейти на другую работу, Шибанов стал лаборантом биостанции. Тогда он узнал, что здесь, в лагерных условиях, трудятся ученые. На Соловках впервые опробовали формат шарашек – конструкторских бюро тюремного типа. Научным сердцем лагеря было Соловецкое общество краеведения (СОК). Созданное в 1924 году, оно включало биостанцию, химическую лабораторию, биосад, питомник пушных зверей, энтомологический кабинет и дендрарий.
Шла научная работа, труды издавались в лагерной прессе, для обмена опытом на Соловки с воли приезжали коллеги, а сами ученые-зэки выступали перед публикой с докладами. Слушатели, конечно, тоже были заключенными. Периодически для Академии наук составлялись научные отчеты Соловецкого общества краеведения.
Чем занимались ученые в лагере?
Исследованием геологической истории архипелага и климатических характеристик региона, соловецких озер, сбором образцов воды и грунта, изучением лекарственных свойств местных растений и сортов корнеплодов, экспериментами по разведению серебристо-черных и черно-бурых лисиц, голубых и белых песцов, соболей, работой по приручению гаг[28].
Так выглядел новый мир, частью которого предстояло стать Сергею Шибанову.
Зимой 1926–1927 года заключенного перевели работать на биостанцию. Она располагалась на берегу небольшого озера, в здании деревянной церкви. Службы здесь больше не проходили, церковь была местом работы и заодно – спасения ученых, неугодных советским властям. Из двери с надписью «Лаборатория» выглянул Евгений Захваткин – московский зоолог и новый лагерный начальник Шибанова.
Посреди комнаты располагался длинный стол, на нем стоял микроскоп. Над столом электрическая лампа под зеленым абажуром, на стене – три лисьих шкурки и связка беличьих.
Поймав вопросительный взгляд, Захваткин сообщил:
– Это трофеи наших охотников.
– Совсем неожиданно для Соловков, – отметил Шибанов.
– О-о, неожиданностей здесь предостаточно. Ну да ладно, давайте лучше приступим к делу.
Захваткин достал большую картонную коробку из-под чая. Несмотря на ее объем, без труда поднял на стол. Неудивительно: она была наполнена пустыми ракушками.
– Прудовики! – воскликнул Шибанов.
– Lymnaea stagnalis! А что вас так удивило?
– Не думал, что они здесь водятся.
– На Соловках всё есть! Пойдемте, – сказал Захваткин и, подхватив коробку с ракушками, потащил ее в другую комнату.
Там находилась комната поменьше, с книжным шкафом. В углу стояли лыжи, у изголовья кровати на полке – книга Джека Лондона.
– Вы со штангенциркулем когда-нибудь работали? – спросил Захваткин.
– Приходилось.
– Где приходилось, если не секрет?
– Какой там секрет, в зоопарке, когда был юннатом, измерял лягушачьи лапки.
– Ну тогда объяснять нечего; берете раковинку и делаете три замера: длину входного отверстия, его ширину и высоту витка, вот так. Ясно? Все данные измерений записываете.
– А для чего делаются эти измерения?
– Видите ли, все раковинки вроде бы одинаковые и только путем измерений, методом вариационной статистики, на большом количестве исходного материала можно в итоге вычертить любопытнейшую кривую…
– А это важно?
– Очень! Только на Соловках и можно провернуть такую научную исследовательскую работу!
– Туфта, – пробормотал Шибанов.
– Вы что-то сказали?
– Нет, ничего.
– Ну, а раз ничего, то приступайте к работе.
Захваткин ушел, а Шибанов приступил к работе. После пилки дров она показалась ему сущей безделицей, но уже через два-три часа стала давить нудным однообразием. Тем более что в коробке раковинок как будто не убывало. В комнате было прохладно, мерзли руки. Шибанов встал, чтобы размяться, заглянул в шкаф, заполненный книгами, и вытащил заинтересовавший его фолиант – им оказался атлас морской фауны.
Внезапно послышались шаги. Шибанов едва успел захлопнуть книгу, поставить ее на прежнее место и сесть за работу. Дверь открылась, и вошел Слава Юрканский[29] – его знакомый, тоже осужденный как скаут.