Тайный сын президента и его проблема

Кожа сиденья под ладонями — слишком гладкая. Неприятно гладкая, как что-то живое, что притворяется мёртвым. Я сжимаю лямки рюкзака крепче. «Сочи 2019» — буквы давно выцвели, ткань протёрлась до белизны на углах, а пятно от мороженого я так и не отстирала. Тогда мама сказала: «Потом». Потом не случилось.

Здесь этот рюкзак выглядит как улика. Раскрывает то, что я не принадлежу этому месту.

За окном — сосны. Высокие, прямые, без единого лишнего сучка, будто их тоже кто-то отредактировал под стандарт заведения. Воздух за стеклом угадывается по тому, как двигаются верхушки: холодный, хвойный, с горчинкой октябрьской прели. Машина плавно, почти виновато, замедляется у кованых ворот.

Они открываются без звука.

Просто — были закрыты. И стали открыты. Ни скрипа, ни гула механизма. Только едва слышный щелчок, как будто кто-то щёлкнул пальцами и решил мою судьбу между делом, не отвлекаясь от более важных мыслей.

Сердце стучит так, что я боюсь — водитель в зеркале заднего вида это видит.

Зарина Скворцова. Я повторяю это про себя в третий раз за час, как молитву, которую не очень понимаешь, но произносишь — потому что так надо. Папа сказал, что так безопаснее. Не Орлова, как он. Не Пономарева, как мама. Просто Скворцова. Стипендиатка. Девочка из Сочи, которую взяли за талант. Какой именно талант — я так и не поняла, но папе стало спокойнее, когда это слово появилось в документах. Меньше вопросов и лишнего внимания.

Я умею быть удобной чужой тайной. Я этому давно научилась.

В Сочи всё было понятнее. Не лучше — просто понятнее. Обычная школа в пяти минутах от моря, где после последнего урока мы бежали на пляж в шлёпках, и никто не смотрел на твои кроссовки. Там я знала, кем быть: Зарина, подружка Кати, дочка Лены-официантки, та, которая лучше всех пишет сочинения и хуже всех играет в волейбол.

Потом стали задавать вопросы.

«А почему у тебя айфон последней модели?» «А чья это «Бентли» забирала твою маму в пятницу?» «А правда, что вы живёте в съёмной квартире, но ездите отдыхать в Дубай?»

Слишком много глаз. Слишком много догадок, которые были слишком близко к правде.

Папа приехал в первый раз за два года — в марте, когда мамы уже не было. Приехал, посмотрел на меня долгим взглядом, в котором читалось что-то между виной и решимостью, и сказал: «Пора. В "Звёздном Бору" не болтают. Там учат молчать и выживать».

Я хотела спросить: а зачем мне выживать? Но не спросила.

Машина въезжает на территорию, и я прижимаюсь лбом к холодному стеклу.

Лицей «Звёздный Бор» — это не школа. Это декорация к фильму, в котором мне не дали сценария. Белые корпуса в духе сталинского ампира, но со стеклянными стенами в пол — будто архитектор не мог выбрать между величием и прозрачностью и решил взять оба. Идеально подстриженные газоны — ядовито-зелёные даже в октябре, будто трава здесь тоже боится выбиться из правил. Бассейн в глубине территории блестит тёмно-синим. Конюшня с красной черепицей. Спорткомплекс с прозрачным куполом. Маленький театральный зал с колоннами — настоящими, не декоративными.

И тишина. Такая плотная, что кажется, её можно потрогать рукой.

Я вдыхаю. Хвоя. Свежая трава. Кофе из невидимой кофейни. И что-то ещё — то, у чего нет точного названия, но я его узнаю, потому что чувствовала однажды, когда папа брал меня в свой московский офис и я стояла в лобби, не смея сесть на белые диваны. Деньги пахнут. Дорого и чуть холодно. Как первый снег на чужом пороге.

Женщина у парковки — в строгом чёрном костюме, с профессиональной улыбкой. Глаза... я не могу понять, добрые они или просто натренированные быть добрыми. Сейчас мне очень нужно, чтобы они были настоящими.

— Зарина Скворцова? — голос мягкий, почти ласковый. — Добро пожаловать в «Звёздный Бор». Я Анна Сергеевна, ваш куратор по адаптации.

Я вылезаю из машины. Мои старые кроссовки — белые, когда-то, сейчас скорее цвета бежевой неловкости — утопают в идеально ровном гравии. Мимо проходят ученики: тёмно-синие пиджаки, золотые пуговицы, юбки в клетку, белые рубашки. Форма стоит триста тысяч рублей. Папа обещал купить, но не успел. Сказал, что замотался.

Он вообще очень замотался в последнее время. Настолько, что не смог отвезти меня сам. Прислал такси, тариф «Элит», разумеется. Но не своего водителя. Не свою машину. Чтобы не было вопросов. Чтобы его жена не узнала, что у него где-то есть дочь в старых кроссовках, которая едет в элитный лицей, потому что больше некуда.

Анна Сергеевна идёт рядом, рассказывает. Двадцать гектаров. Круглосуточная охрана. Выезд только с разрешения. Шведский стол три раза в день. Домик номер четыре, соседка уже ждёт. Бельё меняют раз в неделю.

— Если что-то нужно — просто скажите. У нас есть всё.

Она произносит это так, будто «всё» — нормальное слово. Будто я не человек, который два года засыпал под скрип диванной пружины и считал это в порядке вещей.

У главного корпуса она протягивает мне карточку-ключ.

— Работает везде, кроме закрытых зон. И, Зарина, — она слегка понижает голос, — здесь не принято задавать лишние вопросы. Но если будет страшно или тяжело — я рядом. Вы не одна.

Я киваю. Слёзы уже где-то в горле, но я их держу. Не здесь. Потом. Где-нибудь, где никто не видит. Я умею плакать так, чтобы никто не видел. Это тоже давно отработанный навык.

И тут я его замечаю.

Он стоит на широком балконе второго этажа — облокотившись о перила так, будто специально принял позу, зная, что на него смотрят. Высокий. Тёмные волосы слегка растрёпаны ветром — неаккуратно, но с той точной небрежностью, которая на самом деле тщательно выверена. Чёрная рубашка расстёгнута на две верхние пуговицы. Холодные серые глаза.

Красивый. Несправедливо красивый — как бывают красивы люди, которые с детства знают, что им за это ничего не будет.

На одну секунду я забываю всё. Куртку, рюкзак, кроссовки, страх, маму, папину жену, своё место в этом мире. Просто смотрю.

Он поворачивает голову.

Наши взгляды встречаются — и я вижу, как в его глазах происходит маленькая, стремительная работа. Сканирование. Оценка. Вердикт. Всё это занимает ровно столько времени, сколько нужно, чтобы понять: я не прошла ни один пункт.

Он медленно обводит меня взглядом сверху вниз. Задерживается на кроссовках. Усмехается — одной половиной рта, той, которая умеет быть особенно жестокой. Говорит что-то своим. Я не слышу слов, только вижу, как двигаются губы.

Потом чуть повышает голос — именно настолько, чтобы долетело:

— Это не новенькая. Это кто-то из персонала приехал.

Слова падают точно. Как умеют падать только слова, которые произносят уверенные в себе люди, — без злобы, что было бы почти легче. Просто констатация. Просто факт. Просто я — не того сорта, чтобы быть здесь ученицей.

Я стою. Щёки горят. В горле — ком размером с весь этот октябрь.

Хочется развернуться. Добежать до ворот. Попросить их открыться — пожалуйста, ещё раз, в последний раз, в другую сторону. Вернуться к морю, к шаурме за сто рублей, к старому дивану, к той жизни, где я хотя бы знала правила.

Но машина давно уехала.

Ворота закрыты.

И я здесь. С карточкой-ключом в руке, с рюкзаком на плечах и с ощущением, что самая трудная часть — это не то, что уже случилось. Самая трудная часть — впереди.

2

Гравий под кроссовками хрустит слишком громко. Или просто всё остальное — слишком тихо.

Я иду за Анной Сергеевной и стараюсь думать о чём угодно, только не о балконе. Не о тёмных волосах, растрёпанных ветром. Не о том, как он посмотрел вниз — спокойно, почти скучающе, как смотрят на что-то, что не заслуживает усилия.

Это не новенькая.

Три слова. Он даже не потрудился сказать их тихо.

Я сжимаю лямки рюкзака. Пальцы не дрожат. Почти.

Домик четыре стоит в конце аллеи — белые стены, тёмные деревянные балки, два плетёных кресла на крыльце и ваза с оранжевыми хризантемами. Всё это выглядит как обложка журнала про «уютную жизнь», которые мама иногда листала в очереди к врачу. Она никогда их не покупала. Говорила: зачем расстраиваться.

Я не успеваю постучать.

Дверь распахивается, и на пороге появляется девушка — высокая, со светло-русыми волосами и улыбкой такой ширины, которая в первую секунду кажется ненастоящей. Но только в первую.

— Зарина! — говорит она — и обнимает меня. Просто так. Без предупреждения, без «можно?». Тепло, крепко, с запахом клубничного шампуня и чего-то лёгкого, дорогого.

Я стою, как столб, не зная, куда деть руки.

— Я Софа. — Она отстраняется, но ладони оставляет на моих плечах, будто проверяет, не убегу ли. — София Белозёрова, но это только в документах. Ненавижу официоз. Ты тоже, надеюсь?

Я не успеваю ответить. Она уже тянет меня внутрь, попутно махнув рукой Анне Сергеевне: дальше я сама.

Внутри я останавливаюсь.

Это не комната в лицее. Это — другая жизнь, упакованная в сто двадцать квадратных метров. Большой диван цвета топлёного молока, заваленный подушками. Плед, который зовёт в себя просто своим видом. Кофе-машина тихо гудит на мини-кухне, рядом — ваза с фруктами и коробка шоколада. Два отдельных окна смотрят в сосны.

— Твоя спальня справа, — говорит Софа и открывает дверь.

Я захожу.

Кровать застелена белоснежным бельём с запахом лаванды. Мягкий ковёр. Окно на полстены. За стеклянной дверью ванная — мрамор, пушистые полотенца, косметика в маленьких одинаковых баночках.

Я стою посередине и боюсь сделать шаг. Мои кроссовки на этом ковре выглядят именно так, как и должны выглядеть: как ошибка, которую забыли исправить.

— Нравится? — Софа сидит на подоконнике, болтает ногами, смотрит на меня с любопытством — без жалости, и это неожиданно приятно.

— Да, — говорю я. И это правда, хотя слово получается каким-то беспомощным для всего этого.

Пока светло, она тащит меня на обход территории — накидывает мне на плечи свою кофту, мягкую и тёплую, и говорит без остановки. Я иду рядом и впервые за день не считаю шаги до ближайшего выхода.

— Бассейн подогреваемый, работает до десяти. Спорткомплекс — там в основном живёт Артём Селезнёв. Сын владельца «Нацнефти». Двести сантиметров добра и штанги. Лучший друг Арсения, всегда с ним.

Я киваю, хотя имя пока ничего мне не говорит.

— Дарья Лихачёва. Дочь министра обороны. — Софа делает паузу. — Если она на тебя посмотрела — сразу хочется проверить, на месте ли всё. Деньги, телефон, чувство собственного достоинства. Она считает «Звёздный Бор» личной вотчиной.

Мы огибаем угол, и Софа чуть понижает голос, хотя вокруг только сосны и ранний октябрьский сумрак.

— Тимур Кумыков — из очень серьёзного кавказского клана. Красивый, резкий, умный. Лучше без причины не цеплять. Злата Ветрова — дочь главы администрации Президента. В голове у неё картотека на каждого. Что-то произошло — она уже знает, уже разослала по чатикам, уже интерпретировала в свою пользу.

Она останавливается. Смотрит на меня — прямо, серьёзно, без той широкой улыбки.

— Но главный здесь — Арсений Верещагин. Это не метафора. Он правит лицеем третий год, ему восемнадцать, и формально он такой же ученик, как мы. Но доступ к камерам, охране, связи с руководством — всё через него. Никто не знает точно, кто стоит за ним. Знают только, что одного его звонка хватает, чтобы у человека начались проблемы. Не у него — у его семьи. Понимаешь разницу?

Я понимаю.

— Даже Дарья с ним осторожничает. Держись от него подальше, Зарин. — Она говорит это почти ласково. — Он как дуло пистолета, направленного тебе в лоб. Оень трудно отвести взгляд. А когда отведёшь — уже поздно.

Я молчу.

В голове — балкон. Тёмные волосы. Холодный взгляд, который скользнул по мне сверху вниз и нашёл именно то, что искал: ничего достойного внимания.

Это не новенькая.

— Арсений, — говорю я медленно. — Он высокий? Тёмные волосы?

Софа смотрит на меня. Что-то меняется в её лице — совсем чуть-чуть.

— Серые глаза, — добавляет она тихо. — Вы уже встречались?

Я не отвечаю. Смотрю на верхушки сосен, где уже темнеет небо.

В домике Софа включает кофе-машину и суёт мне в руки кружку с надписью «Ты теперь в Бору» и каким-то идиотским зайчиком. Кофе горячий, почти обжигает, и я держу его двумя руками, потому что надо же за что-то держаться.

— Не бойся, — говорит она. — Я тебя научу. Здесь выживают. Просто нужно знать правила.

— А ты давно их знаешь?

— Достаточно. — Она улыбается, и в этой улыбке вдруг мелькает что-то, чего я раньше не заметила. Не беспечность. Что-то более сложное.

Я пью кофе и смотрю в окно на чёрный лес.

Значит, это был он.

Значит, первое, что сделал самый влиятельный человек «Звёздного Бора», увидев меня, — это сказал вслух то, о чём я сама думала всю дорогу сюда. Что я здесь — недоразумение. Случайность. Персонал.

Странно, что именно это — не страх, не желание убежать — поднимается откуда-то изнутри и встаёт ровно.

Что-то похожее на злость. Тихую, холодную, совершенно новую.

"Посмотрим, — думаю я. — Посмотрим, Арсений Верещагин."

И в эту секунду мой телефон вибрирует. Незнакомый номер. Одно сообщение.

«Добро пожаловать в Бор, Зарина. Или мне называть тебя другим именем?»

3

Зеркало в нашей комнате большое — от пола до потолка, в тонкой латунной раме. Дорогое, идеально ровное, такое, которое не врёт и не прощает. Я смотрю в него и не узнаю девочку, которая смотрит в ответ.

Софа стоит рядом с охапкой одежды в руках — довольная, как человек, который нашёл решение проблемы прежде, чем та успела стать катастрофой.

— Надевай, — говорит она и протягивает мне форму. — Прошлогодняя, почти новая. Я в ней один семестр проходила, потом вытянулась на четыре сантиметра и всё, финита. Тебе пока подойдёт.

Я надеваю.

Сначала рубашку — белую, хлопковую, с такими пуговицами, которые хочется долго рассматривать: перламутровые, чуть прохладные на ощупь. Потом юбку в клетку — синяя, зелёная, чёрная, тонкая шерсть, совсем не колется. Потом пиджак. Тёмно-синий, с золотыми пуговицами, подкладка скользкая и прохладная — касается рук изнутри, как прикосновение чего-то чужого.

Я застёгиваю последнюю пуговицу на рубашке и поднимаю глаза.

И вот тут — проблема.

Рубашка, которая на Софе сидит как надо, на мне обтягивает грудь так, что между пуговицами появляется тонкая полоска напряжения — ткань натянута, не рвётся, но держится из последних сил. Юбка, которая у неё была просто юбкой, на моих бёдрах становится чем-то совсем другим. Облегает. Подчёркивает. Рассказывает всему миру то, что я всегда тщательно прятала под свободными толстовками и мешковатыми джинсами.

Я поворачиваюсь боком и чувствую, как щёки заливает жар.

Это выглядит… не так. Не плохо — хуже. Выглядит так, будто я старалась. Будто специально.

— Ого, — выдыхает Софа.

Она смотрит на меня с выражением, которое я не успеваю расшифровать — восхищение? сочувствие? что-то среднее, что бывает, когда видишь красивую вещь в неудобном месте.

— У тебя фигура… — она ищет слово и не находит, только качает головой. — Я в этой форме выглядела как пингвин на параде. А ты выглядишь как ты. Это проблема.

— Я знаю, — говорю я. Голос получается тихий.

— Главное — не нагибаться резко. И за передние парты не садись.

Она говорит это совершенно серьёзно, и именно поэтому мне хочется одновременно засмеяться и заплакать.

Я ещё раз смотрю в зеркало. Девочка там — незнакомая. У неё мои глаза, мои руки, мои волосы, кое-как заплетённые с утра, но всё остальное будто принадлежит кому-то другому. Кому-то, кто умеет ходить по этим коридорам, не сжимая внутри себя что-то хрупкое и страшное.

Хочется снять всё это. Натянуть свою старую толстовку с капюшоном и спрятаться в ней, как в норе. Но нельзя.

Здесь так не принято.

Утро встречает нас холодом и запахом хвои, такой острой и чистой, что першит в носу. Туман ещё не рассеялся — стелется между соснами низкими клочьями, делает территорию похожей на кадр из кино, где вот-вот произойдёт что-то важное. Туфли Софы немного велики, и я ступаю осторожно, по-кошачьи, нащупывая каждый шаг на гравии.

Уже почти научилась не греметь.

Софа идёт рядом и говорит — легко, быстро, как человек, которому никогда не бывает неловко от тишины.

— Расписание здесь устроено хитро. Обязательные предметы — математика, литература, английский, история Росси, физкультура — у всех одни и те же. Остальное выбираешь сам. Поэтому на каждом уроке разные люди. Никогда не угадаешь, кто окажется за соседней партой.

Она делает паузу.

— Удобно. И немного жутковато. Никогда не знаешь, кто сидит у тебя за спиной.

Я думаю: это звучит как метафора для всего, что здесь происходит.

Учебный корпус пахнет деревом и новой бумагой — так пахнут первые страницы книг, которые ещё не успели полюбить. Потолки высокие, голос здесь сам собой становится тише, как в церкви или библиотеке. Окна от пола до потолка пропускают серый октябрьский свет — не яркий, но честный, такой, который не льстит и не пугает.

Парты стоят полукругом. На каждой — планшет в кожаном чехле цвета тёмного шоколада, встроенная беспроводная зарядка, розетка с золотистой окантовкой. Доска — огромный интерактивный экран, который сейчас тёмный и ждёт. Стулья мягкие, с обивкой — я осторожно касаюсь пальцем и думаю: в самолётах бизнес-класса такие же.

У окна стоят две девочки.

— Маша и Полина, — объявляет Софа своим фирменным тоном человека, который знает всех и рад это демонстрировать. — У Маши мама — прима Большого, а у Полины отец — считай, лучший адвокат в стране. Самые адекватные в нашем потоке. Девочки, это Зарина. Новенькая.

Маша — невысокая, круглолицая, с косой через плечо — улыбается так мягко и немного застенчиво, что у меня внутри что-то сразу расслабляется. Полина поправляет очки в тонкой оправе и кивает — коротко, но без холода.

— Привет, — говорит Маша тихо. — Если что-то непонятно — спрашивай. Мы нормальные.

От них пахнет детским кремом и мятой. Никакого Dior, никакого Chanel — просто аптека и чистота. Я думаю: хорошо. Хоть что-то знакомое в этом мире, где всё слишком идеально подобрано.

В учебной части — кофе-машина предлагает «капучино с миндальным молоком», и я смотрю на неё как на инопланетный объект — женщина в строгом костюме заполняет мой график.

— Пока пять дополнительных предметов на выбор.

Я выбираю быстро, почти не думая: биология, психология, французский, конный спорт и — в самом конце, почти случайно — театральное мастерство. Сама не понимаю почему. Может, потому что чувствую: здесь мне в любом случае придётся играть роль. Лучше научиться это делать правильно.

Софа смотрит на мой список и одобрительно приподнимает бровь.

— Неплохо. Только на конный спорт не опаздывай — Дарья там хуже любого тренера. И французский тяжёлый, там мсье Анри не любит, когда произносят «р» по-русски.

4

Физкультура.

У меня нет формы.

Я сижу на деревянной скамейке в дальнем конце спорткомплекса и смотрю. Запах здесь резкий, живой: резиновое покрытие пола, лёгкий пот, дорогой дезодорант, который не успевает справиться с настоящим усилием, и откуда-то из-за стены — хлорка от бассейна. Под высоким потолком горят лампы, их свет яркий и ровный, без теней, и от этого всё выглядит чуть нереальным. Пол блестит, как замёрзшее озеро.

На площадке — парни.

Баскетбол. Мяч громко бьёт по полу, и звук разлетается под потолком, отражается от стен — бум, бум, бум — ритм, который у меня почему-то в груди отдаётся. Скрип кроссовок. Короткие выкрики. Смех — не злой, настоящий, тот, который бывает, когда человеку хорошо и он не притворяется.

Они все красивые. Это неудобная мысль, но она есть.

Высокие, подтянутые, в чёрно-синих шортах, которые сидят так, будто их шили на заказ. Может, так и есть. Я смотрю на их движения — лёгкие, уверенные, с той естественной грацией, которая бывает у людей, выросших в пространстве, где никогда не нужно было сжиматься, уступать, уходить с дороги.

А потом я вижу его.

Арсений.

Он в центре площадки. Тёмные волосы влажные от пота, прилипли ко лбу и к шее. Спортивная майка потемнела между лопатками — узкая полоса, которую я замечаю и сразу отвожу взгляд. Он двигается иначе, чем остальные: не быстрее — точнее. Как будто пространство вокруг него всегда правильное, и он просто занимает ровно столько, сколько нужно. Ни больше, ни меньше.

Он бросает. Мяч летит по дуге — плавно, неторопливо, как будто у него есть время. И падает в кольцо с тихим шелестом сетки.

Я смотрю. Долго. Слишком долго.

В горле что-то теплеет. По рукам — мурашки, хотя в зале не холодно. Я знаю, кто это. Помню голос с балкона. Помню усмешку — точную, как скальпель. «Это не новенькая. Это кто-то из персонала».

Красивый. Опасный. Именно такое сочетание, от которого умные люди уходят.

— Зарин.

Софа уже рядом — незаметно подсела, пока я не смотрела.

— Ты что, совсем?

Голос тихий, но интонация — как рука, которая хватает за плечо прямо перед тем, как ты шагаешь не туда.

— На Верещагина так не смотрят, — говорит она. — Совсем. Он это чувствует — вот ей-богу, у него радар на чужое внимание. И он этого не любит. Если заметит — тебе здесь станет очень нескучно жить. Посмотри лучше на Артёма или на Тимура. Они тоже опасны, но хотя бы предсказуемые.

Я послушно перевожу взгляд.

Артём Селезнёв — большой, светловолосый, с той открытой улыбкой, которую обычно описывают словом «добродушный». Ловит мяч и смеётся чему-то — громко, от души, запрокинув голову. Тимур Кумыков стоит чуть в стороне: тёмные волосы, резкие скулы, движения сдержанные. Красивый по-другому — не холодно, а как-то остро и неожиданно, как хорошая строчка в тексте, которую не ждёшь.

В этот момент он поворачивает голову.

Его взгляд находит меня сразу — точно, без поиска, как будто он уже знал, где я сижу. Несколько секунд смотрит — серьёзно, внимательно. Потом уголки губ чуть поднимаются. Не улыбка — только её начало, едва намеченное, как карандашный эскиз.

И в этот момент — свист рассекаемого воздуха.

Арсений подает ему пас. Резкий, сильный, без предупреждения.

Тимур не успевает. Мяч пролетает мимо раскрытых ладоней и с гулким стуком уходит в стену.

Тишина на площадке длится ровно секунду.

Арсений останавливается. Медленно, очень медленно поворачивается. Его взгляд движется по залу, как луч фонарика в тёмной комнате — методично, без спешки. И находит меня.

Серые глаза. Холодные. Внимательные.

Вчера с балкона он смотрел так же — сверху вниз, с лёгким презрением, с той скукой пресыщенного человека, которому давно уже ничего не интересно. Сейчас — почти то же самое. Но не совсем.

Что-то изменилось.

Что-то, от чего у меня по шее — медленно, одна за другой — бегут мурашки. И я не понимаю: это страх или что-то другое, что притворяется страхом, потому что другого слова я пока не знаю.