Тайный сын президента и его проблема

5.

Коридор учебного корпуса длинный, с высокими потолками и паркетом цвета светлого мёда. Утреннее солнце падает через высокие окна косыми золотыми полосами, и в этом свете пылинки кружатся медленно, торжественно, как в церкви. Голоса учеников отражаются от стен с лёгким эхом. Пахнет деревом, кофе из автомата в холле и чем-то похожим на новые книги.

— Литература в седьмой, — говорит Софа, не сбавляя шага. — Маргарита Павловна. Строгая, но не злая. Главное — просто тихо молчи. Тогда не тронет.

Аудитория семь оказывается не похожа ни на один класс, в котором я когда-либо сидела. Стены обшиты тёмным деревом — не пластиком под дерево, а настоящим, с живыми прожилками. На полках вдоль стен стоят книги — плотно, корешок к корешку, явно читанные, не для вида. Парты расставлены полукругом, у каждой — мягкое кресло и маленькая встроенная лампа с тёплым, почти домашним светом. На окнах — тяжёлые портьеры цвета тёмного шоколада, приглушающие уличный шум до едва слышного шелеста сосен.

Учительский стол из массива ореха стоит в центре, как алтарь.

Мы с Софой садимся в середине. Кресло мягко принимает меня, и я на секунду думаю: вот это предательство — когда даже мебель здесь лучше, чем всё, к чему ты привыкла.

Маргарита Павловна входит без предисловий — высокая, в тёмно-сером костюме с тонкой полоской, волосы собраны в безупречный пучок. Она обводит класс взглядом так, будто сверяется со списком: все ли детали на месте. Улыбается уголком рта — не тепло, но честно.

— Сегодня — «Мастер и Маргарита». Алина, вчера читала отрывок. Продолжишь?

Девушка встаёт из заднего ряда.

Тёмные вьющиеся волосы до плеч, большие карие глаза с поволокой, кожа цвета тёплого карамельного латте — такая, что хочется просто смотреть. Она поднимается легко, без суеты, словно для неё не существует понятия «неловкий момент». Форма на ней сидит идеально — не потому что ткань лучше, а потому что она, кажется, носит всё так, будто это её собственный выбор.

Голос у неё мягкий, с едва заметным акцентом, который делает слова чуть медленнее и от этого — весомее.

— «…И вот тогда она поняла, что любовь — это не только счастье, но и огромная ответственность. Ответственность за чужую боль, которую ты уже не можешь вернуть обратно».

В классе становится тихо. Не потому что так положено. А потому что так получилось само.

Маргарита Павловна кивает — с видом человека, который и ожидал именно этого.

— Очень точно, Алина. Ты слышишь текст изнутри. — Пауза. — Не зря твоя семья так трепетно относится к культуре.

Софа наклоняется ко мне. Дыхание почти у самого уха:

— Дочь армянского миллиардера. Отец финансирует полстраны в части культуры — фонды, театры, реставрации. Очень близко к верхним этажам. С ней все… деликатны. — Микропауза. — Но она и правда умная. Держится в стороне. Может стать подругой. Или нет. Здесь никогда не знаешь заранее.

Я слушаю и не отвожу взгляда от Алины. Она садится — плавно, как будто опускается на воду. И в этот момент смотрит в мою сторону.

Наши взгляды встречаются на секунду. Она улыбается — чуть-чуть, самыми уголками глаз. Тепло. Без оценки. Совсем не так, как смотрели все остальные вчера.

Урок идёт. Маргарита Павловна говорит о природе предательства в романе, кто-то отвечает, кто-то листает текст на планшете. Я слушаю — или делаю вид, что слушаю. На самом деле в голове крутится одно.

Сообщение, которое пришло вчера вечером с незнакомого номера.

Я перечитала его раз двадцать. Не ответила. Не знаю, кто это. Не знаю, что они знают. Не знаю, хуже ли то, что могут знать, чем то, что я себе уже напридумала.

После звонка Софа тянет меня за рукав:

— Столовая. Сегодня кавказская кухня. Ты вообще ела сегодня что-нибудь?

— Утром, — говорю я. Это неправда. Утром я не смогла.

Столовая оглушает ещё в дверях — запахом, светом, звуком. Специи, горячий хлеб, жареный лук, что-то мясное и тяжёлое. Высокий потолок с лепниной отбрасывает звук обратно вниз — смех, звон посуды, обрывки фраз. Огромные окна во всю стену выходят в лес: сосны стоят вплотную к стеклу, тёмные и молчаливые, как охрана. Столы накрыты белыми скатертями. Шведский стол блестит серебром и фарфором.

Я беру поднос. Тарелку с пловом — рис жёлтый, рассыпчатый, с морковью и изюмом, пахнет зирой и чем-то почти домашним. Стакан тёмно-красного морса. Маленькую круглую булочку с хрустящей корочкой. Всё слишком красивое. Всё слишком правильное. Я держу поднос двумя руками и думаю только об одном: только бы не уронить. Только бы ничего не случилось. Только бы пройти эти несколько метров до стола тихо и незаметно, как тень.

Чьё-то плечо — резкое, без предупреждения.

Поднос выскальзывает.

Грохот разлетается по залу, как выстрел.

Тарелка разбивается — белые осколки по светлому полу. Плов рассыпается широким оранжевым пятном. Морс растекается медленно, страшно медленно, тёмно-красной лужей, которая ползёт к чьим-то белым кроссовкам. Булочка катится под стол, ударяется о ножку кресла и замирает.

Тишина длится ровно одну секунду.

Потом — смех.

Сначала один голос, потом другой, потом уже несколько сразу, и кто-то уже поднимает телефон, и кто-то хихикает в ладонь, зажмурившись от удовольствия, и кто-то говорит что-то вполголоса, и я слышу только интонацию — насмешливую, лёгкую, равнодушную.

Я стою.

Щёки горят так, что, кажется, это видно снаружи — как фонарик сквозь бумагу. В горле — комок, плотный и сухой. Руки трясутся. Я сжимаю их в кулаки, ногти впиваются в ладони, и это помогает ровно на три секунды, а потом перестаёт помогать.

Хочется стать меньше. Гораздо меньше. Хочется сложиться вдвое и поместиться в пространство между осколками тарелки, где никто не смотрит.

Я поднимаю взгляд.

Он стоит в центре зала.

Арсений Верещагин. Тёмные волосы, серые глаза — и этот взгляд, который я уже знаю, потому что он первый, который я встретила здесь. Он смотрит прямо на меня. Не отводит глаза. Не моргает.

В его взгляде нет смеха. Совсем. Пока все вокруг веселятся — он не веселится. Пока кто-то уже снимает видео — он просто смотрит. Холодно. Внимательно. Как смотрят на что-то, что неожиданно оказалось интересным.

Он медленно наклоняет голову набок — совсем чуть-чуть, почти незаметно. И я понимаю: он меня запомнил.

Этот взгляд хуже смеха. В смехе хотя бы есть эмоция. Здесь — только прицел.

"Лучше бы он тоже смеялся", — думаю я.

Сбегаю из столовой, так и не поев.

Я нахожу угол в конце коридора — за поворотом, где стоит старый кожаный диван, явно здесь лишний, и кадка с фикусом, который разросся до потолка. Сажусь. Дышу. Считаю до десяти, потом до двадцати, потом бросаю считать.

За окном шумит ветер в соснах. Мерно, глухо, почти как море. Почти.

Шаги в коридоре. Я не смотрю. Не хочу, чтобы меня видели сейчас — с красными щеками и влажными глазами, которые я упорно не даю пролиться.

Шаги останавливаются.

Я всё-таки смотрю.

Арсений стоит у окна в конце коридора. Боком ко мне — он не видит, что я здесь. Или не смотрит. Достаёт телефон. Смотрит в экран долго, неподвижно. Потом убирает, не ответив. Прислоняется к стене — плечом, слегка, небрежно, — и просто стоит.

И что-то в этой позе — не то.

Не король школы, не холодный взгляд сверху вниз с балкона. Просто человек у окна, который ждёт чего-то, что, кажется, не случится. Плечи чуть опущены. Пальцы без движения. Лицо — обращено к стеклу, к соснам, к серому октябрьскому небу, и в нём нет ничего показного.

Я смотрю на него слишком долго.

Опускаю взгляд.

Злюсь на себя за то, что запомнила.

6.

Я сижу на своей кровати, обхватив колени руками, и всё ещё чувствую, как горят щёки. В голове крутится один и тот же момент: грохот подноса, плов на полу, смех, который разлетелся по всей столовой, и его взгляд. Холодный. Тяжёлый. Будто он смотрел не на меня, а на что-то, что вдруг стало для него интересным.

А потом — коридор. Он стоял у окна один. Плечо прислонилось к стене, взгляд куда-то в сосны. Без этой маски. Я до сих пор злюсь, что запомнила его таким.

Дверь домика открывается. Софа вбегает, слегка запыхавшаяся, щеки розовые. Увидев меня, она сразу замедляется.

— Зарин… ты где пропадала? Я тебя после столовой искала. — Она садится ко мне на кровать, по-турецки. — С тобой всё нормально?

Я качаю головой. Не хочу говорить про поднос. Про то, как все смотрели.

Софа не настаивает. Просто сидит рядом, давая мне время. Потом достаёт телефон, включает экран. Голубоватый свет падает на её лицо.

— Я… не знаю, стоит ли тебе это показывать. Но ты должна понимать, что здесь происходит. — Она смотрит на меня серьёзно. — Это закрытый чат. «Бор 18+». Тебя туда пока не добавили. Говорят, нужно заслужить.

Я молча смотрю на экран. Тёмный фон, куча сообщений, аватарки. Вверху активно мигает имя Злата Ветрова.

Софа пролистывает вверх и находит нужное.

— Злата сегодня в ударе. Она пересказывает, что Совет Пяти уже сделал ставки на тебя.

— Кто это? — спрашиваю я тихо.

Софа чуть наклоняется ближе, голос становится ниже, почти шёпотом.

— Совет Пяти — это не просто компания. Это… верхушка. Пять парней, которые здесь реально решают, кто в силе, а кого можно сломать. Арсений, Артём Селезнёв, Максим Панин, Егор Жарков и Рустам Муртазов. У них отцы на самом верху — олигархи, политики, силовики. Они устраивают свои правила. Решают, кого «принимают» в свой круг, кого травят, кого используют для «развлечений». У них свои тайные вечеринки, свои «проверки» для девушек, свои ставки. Если они кого-то отметили — это уже не просто сплетни. Это приговор. Или подарок. В зависимости от того, на чьей ты стороне.

Она проводит пальцем по экрану.

— Они делают ставки на новеньких. Особенно на тех, кто выглядит… уязвимо. Кто первый «вскроет целку». Кто первый её трахнет. За сколько дней она «сдастся». Кто её «разведёт» первым — через ухаживания, через давление, через подарки, через угрозы. Это их игра. И они играют жёстко.

Я чувствую, как внутри всё сжимается.

Софа показывает сообщения. Злата пишет длинно, с эмодзи и скринами переписки Совета. Артём поставил четыреста тысяч, что это будет Тимур. «Он на физре уже глазел, как на добычу. Новенькая из провинции, без опыта, в обтягивающей форме — максимум неделя, и она перед ним на коленях».

Под постом — куча комментариев. Кто-то пишет, что Тимур «уже в теме», кто-то обсуждает, «как она будет выглядеть голенькой», кто-то кидает ставки на другие имена. Есть и те, кто пишет, что «новенькая слишком гордная, её придётся ломать подольше».

Мне становится физически плохо. Тошнота подкатывает к горлу. Я сжимаю край одеяла так сильно, что ногти впиваются в ладонь сквозь ткань.

— Выключи, — прошу я.

Софа кивает, но продолжает читать глазами. И вдруг замирает. Глаза расширяются.

— Подожди… что за…

Она резко поворачивает телефон ко мне.

— Арсений поставил два миллиона. Против всех.

В чате уже взрыв. Сообщения летят одно за другим:

«Арсений поставил два миллиона против??»

«Он что, заявляет права?»

«Бля, если он поставил против — что-то знает…»

«Или он просто хочет сам её сломать по-своему»

Злата пишет: «Ребят, это не шутка. Арсений реально кинул два миллиона против текущих ставок. Он ставит на то, что НИКТО из вас её не вскроет. По крайней мере — до конца месяца. Это уже не просто пари. Это заявление».

— Софа, пожалуйста, — говорю я, и голос дрожит. — Больше не показывай мне это. Никогда. Мне противно. Мне… мне плохо.

Софа сразу выключает телефон и убирает его в карман.

— Прости. Я не думала, что он так… Я просто хотела, чтобы ты понимала, с кем имеешь дело. Но ты права. Это дерьмо. Я больше не буду.

Мы сидим в тишине. Я смотрю в окно. За стеклом уже темнеет. Сосны сливаются в чёрную стену.

— Пойдём на литературу? — тихо спрашивает Софа. — Это последний урок сегодня. Если не придёшь — будет только хуже.

Я качаю головой.

— Нет. Я не пойду. После столовой… после всего этого… я не могу. Все будут смотреть. Шептаться. Я не выдержу.

Софа пытается уговорить, но я уже не слышу. В конце концов она сдаётся.

— Хорошо. Я скажу, что тебе плохо. Если что — пиши.

Она обнимает меня быстро и крепко, потом встаёт и уходит. Дверь закрывается с тихим щелчком.

Я остаюсь одна.

Телефон на тумбочке вибрирует. Один раз.

Я беру его.

Сообщение от отца:

«Держись подальше от Верещагина. Он опасен.»

Я читаю строку ещё раз. И ещё. Сердце стучит так громко, что кажется, оно отдаётся в висках, в пальцах, в самом воздухе комнаты.

7.

Утром я встаю раньше Софы, даже не завтракаю. Меня и без того тошнит.

Хочу прийти в класс на математику пораньше, чтобы не шествовать под взглядами.

Я захожу первой и сразу чувствую, насколько здесь всё чужое. Парты стоят ровными рядами, на каждой — идеально чистая поверхность, никаких наклеек, никаких царапин. Только тонкий слой дезинфицирующего средства, которым протёрли всё ночью. Пахнет чем-то химическим и слишком чистым.

Я подхожу к своей парте и замираю.

На середине лежит использованный презерватив. Смятый, белёсый, с засохшим содержимым внутри. Рядом — сложенная вдвое записка. Я смотрю на неё секунду, потом разворачиваю. На обычном тетрадном листке неровным почерком написано:

«Добро пожаловать в Бор, свежее мясцо.»

Внутри всё сжимается. Не от страха — от отвращения. Глубокого, вязкого. Я беру презерватив двумя пальцами, как что-то грязное, и бросаю в урну у двери вместе с запиской. Делаю это молча. Не оглядываюсь. Не ищу, кто мог это положить. Просто выбрасываю.

Но внутри уже всё дрожит.

Я разворачиваюсь и иду в туалет.

Дверь кабинки закрывается с тихим щелчком. Я сажусь на пол — прямо на холодный кафель. Спина упирается в стену. Колени подтягиваю к груди. Это старый ритуал. Я делала так ещё в начальной школе в Сочи, когда мальчишки дразнили меня из-за того, что у меня нет отца. Садилась на пол в кабинке и считала до ста. Медленно. Вслух или про себя — не важно. Главное — не заплакать там, где меня могут увидеть.

Я закрываю глаза.

Один… два… три…

Пальцы холодные. Кафель под бёдрами тоже. Я чувствую, как по спине стекает капля пота, хотя в туалете прохладно. Сердце стучит быстро и неровно. В голове — голоса из чата вчера. «Свежее мясцо». «Кто первый её трахнёт». Два миллиона Арсения. И теперь это — на моей парте.

…двадцать семь… двадцать восемь…

Я считаю дальше. Голос в голове становится ровнее. Дыхание тоже. К сорока я уже почти не дрожу. К шестидесяти — внутри становится пусто. К восьмидесяти — просто тихо.

Сто.

Я открываю глаза. Медленно встаю. Подхожу к раковине и смотрю на себя в зеркало.

Лицо бледное. Под глазами — лёгкие тени. Волосы я сегодня собрала в низкий хвост, но несколько прядей уже выбились. Я смотрю себе в глаза и тихо, но отчётливо говорю вслух:

— Ты не сломаешься здесь.

Голос звучит хрипло, но твёрдо. Я повторяю ещё раз, уже жёстче:

— Ты не сломаешься здесь.

Вытираю руки. Выравниваю плечи. Выхожу из туалета.

В классе уже почти все. Кто-то разговаривает, кто-то листает телефон. Я иду к своей парте. И сразу чувствую: на меня смотрят.

Софа сидит на своём месте и косится на меня. Не просто смотрит — косится. Быстро, будто боится, что я замечу. Но я уже заметила.

Я подхожу прямо к ней и тихо, но резко говорю:

— Покажи.

Софа вздрагивает. Пытается сделать невинное лицо.

— Что?

— Экран. Покажи.

Она колеблется секунду, потом нехотя протягивает телефон. Я беру его.

Открыт тот самый чат. «Бор 18+».

Вверху — фото. Моё лицо. Только что из туалета. Бледное, с красными глазами, хотя я не плакала. Я смотрю прямо в камеру, даже не подозревая об этом. Под фото — подпись от Златы:

«Свеженькая после первого “подарка” 😂 Кто-то уже успел поприветствовать нашу мышку по полной»

Под постом — куча сообщений.

Злата Ветрова пишет: «Она вышла из туалета вся такая бледная, прям как будто ей уже в рот дали. Жалко, что не я это сняла 😂»

Кто-то под ником «Макс_П» (Максим Панин) лайкнул и написал: «лол, она реально выглядит так, будто уже поплакала в кабинке. Классика».

Егор Жарков просто поставил три эмодзи со смехом и ничего не написал.

Рустам Муртазов кинул коротко: «новенькая уже в деле, вижу».

Кто-то из младших написал: «бля, это уже жёстко даже для нас».

Есть и те, кто просто лайкнул пост, не комментируя. И есть один комментарий, который выделяется: от кого-то с ником без аватарки — «Это уже перебор». Без смеха. Просто так.

Я смотрю на экран ещё секунду. Потом возвращаю телефон Софе. Руки не дрожат. Я сама удивляюсь этому.

Софа смотрит на меня виновато.

— Зарин… я не успела тебя предупредить. Злата выложила это, пока ты была в туалете. Я только увидела…

Я не отвечаю. Просто сажусь за свою парту. Сжимаю зубы так сильно, что челюсть начинает болеть. Внутри всё кипит — стыд, злость, отвращение. Но я повторяю про себя ту же фразу, которую сказала в зеркале:

«Ты не сломаешься здесь».

Снова и снова.

Я не буду плакать. Не буду убегать. Не буду показывать, что мне больно.

Пусть смотрят. Пусть смеются. Пусть делают ставки.

Я не сломаюсь.

8. Арсений

Арсений

Утро начинается с того, что Максим присылает мне сообщение ещё до завтрака.

«Кто-то кинул новенькой на парту гондон и записку. Типа “свежее мясцо”. Злата уже выложила в чат».

Я читаю это, стоя у окна своей комнаты, и чувствую раздражение. Не злость. Просто раздражение, как от мухи, которая жужжит над ухом. Идиоты. Настоящие, мелкие идиоты. Я даже не спрашиваю, кто именно это сделал. Мне не интересно. Если бы я захотел, чтобы ей что-то «подарили», я бы сделал это сам. И не так пошло. Не так дёшево.

Я выхожу из спальни в общую гостиную домика. Там уже стоит Кирилл. Ему двадцать восемь, но выглядит он на семнадцать — именно поэтому он здесь. Официально он «переведённый» ученик, сын среднего чиновника. На деле — мой человек. Живёт в этом же домике, но в отдельной комнате. Утром он обычно приходит раньше меня и варит кофе. Не потому что я просил. Просто так заведено.

Он стоит у мини-кухни в чёрной толстовке и джинсах, спокойно размешивает что-то в кружке. Запах свежесваренного кофе уже разошёлся по комнате. Кирилл не поворачивается сразу. Он всегда даёт мне время войти в день.

— Крепкий? — спрашивает он, не оборачиваясь.

— Как обычно, — отвечаю я.

Он кивает, ставит передо мной кружку и отходит к окну, давая пространство. Я беру кофе. Горячий. Горький. Именно так, как нужно. Кирилл никогда не ошибается в таких мелочах.

Мы выходим вместе. Он идёт чуть позади и сбоку — не как охранник, а как обычный ученик, который просто «по пути». Так и задумано. Чем меньше внимания, тем лучше.

Я иду по аллее к главному корпусу. Утро холодное, сосны мокрые после дождя, воздух тяжёлый и свежий. Кто-то из младших курсантов здоровается первым. Я не отвечаю. Не нужно. Они и так знают — если я хочу, чтобы меня заметили, я сам дам понять.

В голове до сих пор крутится вчерашний разговор с отцом. Короткий, как всегда. Он даже не спросил, как я. Просто сказал, что «ситуация требует внимания» и что он ждёт от меня «взрослых решений». Я уже не помню, когда в последний раз он говорил со мной как с сыном, а не как с инструментом.

Я не люблю думать о нём. Это бесполезно.

По дороге меня догоняет Артём. Высокий, широкоплечий, с этой своей вечной улыбкой, которая у всех вызывает доверие. У меня — только усталость.

— Слышал про новенькую? — спрашивает он, подстраиваясь под мой шаг. — Кто-то уже начал игру без нас.

— Идиоты, — отвечаю я коротко. — Если бы хотели поиграть, сделали бы нормально. А не как в дешёвом порно.

Артём хмыкает. Он не спорит. Никто не спорит.

Я знаю, что все ждут от меня реакции на эту «шутку». Ждут, дам ли я понять, что новенькая — под моей защитой. Или наоборот. Но я сам ещё не решил. Точнее… я не понимаю, зачем мне вообще решать что-то, связанное с ней.

Вчера я поставил два миллиона. Против всех. Сам не понимаю, зачем. Когда меня спросили, я отмахнулся: «Так интереснее». Все поверили. Потому что я всегда так делаю — делаю ход, который никто не ожидает, просто чтобы посмотреть, как они будут суетиться.

Но внутри… внутри было что-то ещё. Что-то, от чего я сам себе противен.

Я не люблю, когда что-то выходит из-под контроля. А она — выходит. С первого дня. С того момента, как я увидел её у ворот в этой потрёпанной куртке и старых кроссовках. Она не должна была здесь оказаться. И уж точно не должна была смотреть на меня так, будто не боится.

Я ускоряю шаг. Артём молчит. Он умеет чувствовать, когда лучше не лезть.

День проходит, как всегда. Я сижу на уроках, но почти не слушаю. Мне не нужно. Я и так знаю больше, чем эти преподаватели могут дать. Они все здесь по одной причине — боятся моего или отцов моих «друзей». Я смотрю в окно, на сосны, и думаю о том, как всё это выглядит со стороны. Красивая тюрьма. Золотая клетка с камерами и охраной ФСО. Отец считает, что держит меня здесь в безопасности. На самом деле он просто не хочет, чтобы я был рядом. Я — запасной вариант. Всегда был. И если что-то пойдёт не так с «основным», он вытащит меня, как кролика из шляпы.

Иногда я думаю, что было бы, если бы я просто… ушёл. Куда-нибудь. Но я знаю ответ. Он найдёт. И сделает так, что мне станет только хуже.

После обеда собрали Совет Пяти в пустой аудитории. Артём, Максим, Егор, Рустам. Злата тоже пришла — она полезна, когда нужно быстро разнести информацию или, наоборот, заглушить её.

Обсуждали несколько вещей. Во-первых, кто из новых «кандидатов» в этом году может быть полезен, а кого лучше держать на расстоянии. Во-вторых, слухи про то, что один из преподавателей слишком много болтает за пределами территории — нужно проверить. В-третьих, мелкие ставки и «инициативы», которые начали появляться без согласования. Я слушал, иногда бросал короткие фразы. Мне не нужно много говорить. Достаточно, чтобы они поняли направление.

Когда речь зашла про утренний «подарок» новенькой, я отмахнулся:

— Пусть играют, если хотят. Но если кто-то пересечёт черту…

Все кивают. Никто не спрашивает, какая именно черта. Они знают: я сам её определяю.

Вечер выдался тихим. После ужина я вернулся в домик. Кирилл уже был там — сидел в гостиной с книгой, хотя я знал, что он не читает, а просто ждёт. Я прошёл в свою комнату, принял душ и уже собирался лечь, когда в дверь постучали.