- -
- 100%
- +
Если бы кто-то спросил меня, сколько именно весит среднестатистический брак на десятом году жизни, я бы ответила с абсолютной бухгалтерской точностью. Один килограмм двести граммов.
Триста граммов металла, двести граммов пластика, пол-литра ромашкового кипятка и три свежеиспеченных пирожка. Именно столько весил пузатый термос с чаем и пищевой контейнер, заботливо укутанный в кухонное полотенце в мелкий красный горошек.
Я перла этот груз в час ночи через половину деревни, чувствуя себя попеременно то героической женой декабриста, то круглой идиоткой. В свои тридцать девять лет я, главный бухгалтер нашего сельского совета, женщина с высшим экономическим образованием и неплохим вкусом, вела себя как влюбленная Пэтти из дешевого американского кино.
Я лепила эти пирожки два часа. Использовала фермерскую муку высшего сорта, отборные яйца от несушек тети Зины и банку бабушкиной квашеной капусты, которую берегла для особого случая. Я вымешивала тесто так старательно, будто от его пышности зависела моя дальнейшая судьба. В моем арсенале "хорошей жены" всегда было всё: наваристые борщи на мозговой косточке, выглаженные воротнички рубах, понимающее молчание во время трансляций Лиги чемпионов и умение закрывать глаза на мелкие мужские недостатки.
Последнее время мой Игорек стал каким-то колючим, отстраненным. Раздражался по мелочам. Я, как женщина начитанная, списывала это на пресловутый кризис седьмого года, который из-за нашей общей деревенской инертности просто запоздал на три года. На усталость. На магнитные бури.
И когда сегодня за ужином он сдвинул брови с видом спасителя человечества и заявил, что остается в ночную смену - лечить приболевшего теленка, во мне проснулся генетический код спасательницы. Я решила, что вот он - шанс проявить заботу. Уложила нашу пятилетнюю дочку Феню спать, накрыла ее одеялом, поцеловала в пухлую щеку и пошла спасать мужа от голодного обморока.
Наше Васюково спало крепким, непробудным сном честного агропромышленного комплекса. Старые советские двухэтажки из силикатного кирпича сливались с темнотой. В их тонких стенах, где обычно слышно, как сосед снизу размешивает сахар в чае, сейчас царила абсолютная тишина. Лавочка у моего подъезда пустовала - сестры Бородкины, наша местная радиолокационная "Нейросеть", находились в спящем режиме, накапливая оперативную память до утра.
Только где-то вдалеке лениво брехала собака, да мои беговые кроссовки тихо чавкали по влажному после вечернего дождя асфальту.
Я вообще люблю всё облагораживать. Это моя карма. Мое главное хобби - декупаж. Это такое искусство красивого обмана. Ты берешь старую, обшарпанную советскую табуретку, берешь наждачную бумагу с зернистостью P120, сдираешь вековую грязь, наносишь грунтовку. Затем аккуратно наклеиваешь сверху изящную салфетку с французскими пионами, заливаешь всё это тремя слоями дорогого акрилового лака Tikkurila - и вуаля! Никто и не догадается, что под стильным провансом прячется трухлявая, готовая развалиться ДСП.
Мне искренне казалось, что с браком это тоже работает. Принеси мужу в ночную смену горячих пирожков, улыбнись, заклей трещину в отношениях заботой - и мы снова счастливая семья. Ага. Сейчас.
Я подошла к новому коровнику. Центральное здание "АгроХолдинга" сияло в ночи, как инопланетный космический корабль, случайно приземлившийся посреди картофельных полей. Новенький бежевый сайдинг, пластиковые окна, камеры видеонаблюдения. Инвесторы из области вбухали сюда столько денег, что коровы жили лучше, чем половина васюковских пенсионеров.
Территория фермы встретила меня запахом свежего сена, дорогих химических дезинфекторов и... классической музыкой.
Да, наши васюковские коровы слушали Моцарта. Кто-то из начальства вычитал в модном журнале, что "Маленькая ночная серенада" повышает надои на пятнадцать процентов. Поэтому из скрытых динамиков под потолком круглосуточно лились нежные скрипичные переливы. Контраст между навозом на заднем дворе и высокими нотами австрийского гения был потрясающим.
Я тихонько потянула на себя тяжелую металлическую дверь и скользнула внутрь. В нос сразу ударил теплый, влажный воздух. Вдоль длинного коридора, выложенного идеальной белой кафельной плиткой, мерцали дежурные лампы. Никакой грязи по колено, никаких сломанных вил в углу. Чистота, как в операционной.
Я шла на цыпочках, стараясь не шуршать пакетом. Мой воспаленный женский мозг уже монтировал голливудскую мелодраму.
Вот я сейчас открою дверь подсобного помещения. Мой Игорек сидит за столом, склонившись над ветеринарным справочником. Глаза красные от усталости, на лбу глубокая морщинка мужской ответственности. Мужик-монолит, сорок два года, старший скотник-механизатор. Он поднимет взгляд, увидит меня. Его суровое лицо озарится теплой улыбкой. Он скажет: "Алечка, ну зачем ты по ночам ходишь, я бы и сам перебился". А я достану еще дымящиеся пирожки, налью ему горячего чая в крышку, и мы будем смотреть друг на друга влюбленными глазами.
Дверь с пластиковой табличкой "Подсобное помещение" была приоткрыта. Из щели падал узкий луч желтоватого света. Музыка здесь звучала чуть тише, уступая место какому-то странному, ритмичному звуку.
Скрип-скрип. Скрип-скрип.
Как будто кто-то с усилием тер толстую резину о линолеум.
Я перехватила термос поудобнее, нацепила на лицо самую нежную улыбку из своего арсенала и толкнула дверь плечом.
Улыбка сползла с моего лица и с тихим звоном разбилась о кафельный пол. Вместе с ней на пол полетел и термос. Он выскользнул из ослабевших пальцев. От звонкого удара о плитку дешевая пластиковая крышка отскочила в сторону, клапан приоткрылся, и металлическая колба покатилась прямо к ножкам кушетки. За ней потянулся парящий ручеек горячего ромашкового чая.
Контейнер с пирожками я чудом удержала в онемевших руках.
Я вообще на несколько секунд забыла, как дышать.
Прямо по центру тесной подсобки стояла стандартная медицинская кушетка, обитая потертым дерматином. На ней, уткнувшись носом в сложенное вдвое махровое полотенце, лежал мой муж. Лежал лицом вниз. Абсолютно голый. Его загорелая по линию футболки шея контрастировала с бледной спиной.
Но это была лишь половина картины, давшая трещину в моем мироздании.
Сверху на пояснице Игорька, скрестив ноги по-турецки, восседала Лена Титькова. Наша местная оператор машинного доения высшей категории. Женщина сорока пяти лет, широкая в кости, с тяжелым взглядом и пудовыми кулаками. В народе - просто Кикимора.
На Лене не было синего рабочего халата. На Лене не было хлопковых парашютов фабрики "Большевичка". На Лене вообще ничего не было, если не считать огромных, черных резиновых сапог сорокового размера, которые упирались своими массивными рифлеными подошвами в бока моего мужа. Ее добротная спина лоснилась от пота. Обвисшая грудь ритмично покачивалась в такт энергичным движениям. Левый сапог был слегка испачкан засохшей глиной, а на правом я даже разглядела желтый ценник из сельпо - сапоги были совсем новые.
И запах. Боже, этот запах.
Сладковатый аромат горячей сдобы, пробивающийся сквозь кухонное полотенце, запах ванили от моих рук, тонкие ноты скрипок Моцарта - всё это было мгновенно сожрано, уничтожено, растоптано ядреным амбре барсучьего жира.
Он вонял так, словно стая диких барсуков месяц бегала по тридцатиградусной жаре, потом умерла, разложилась на солнце, а затем была переработана в мазь. Смесь старого сала, немытой собаки и чего-то неуловимо первобытного.
Лена своими красными крестьянскими руками с остервенением втирала эту жирную желтоватую субстанцию в спину Игорька. Скрип-скрип. Сапоги терлись о дерматин кушетки. Скрип-скрип.
Я стояла в дверях, судорожно прижимая к груди контейнер в горошек. В дешевых турецких сериалах, которые так любит смотреть Кикимора, в этот момент жена должна выронить всё из рук, схватиться за щеки, закричать дурным голосом и броситься таскать разлучницу за волосы.
Но я стояла молча. Мой внутренний бухгалтер сейчас пытался свести дебет с кредитом, и в голове мигали красные лампочки: "Ошибка транзакции". Как голая баба в сапогах соотносится с больным теленком? По какой статье расходов списывать этот сюрреализм?
Грохот упавшего термоса всё-таки нарушил их идиллию. Игорек нехотя приподнял голову от полотенца. Его лицо было красным, помятым, но на нем не было ни капли ужаса. Ни тени раскаяния или стыда. Он не подскочил, не попытался прикрыть свое мужское достоинство, не начал лепетать нелепые оправдания про то, что я всё не так поняла.
Он посмотрел на меня с таким искренним раздражением, словно я переключила телевизор на самом интересном моменте футбольного матча.
- Аля, ну че ты стоишь тут с круглыми глазами? - выдал мой законный супруг тоном оскорбленного академика, которому мешают проводить важнейший научный эксперимент. - Не делай мне мозги, а?
Я моргнула. Один раз. Второй. Мой мозг отказывался обрабатывать эту реплику.
- Игорь... - мой голос прозвучал сухо, как прошлогодний камыш на ветру. - А что, простите, здесь происходит?
- Лечимся мы! - рявкнул он, пыхтя и стараясь не делать резких движений. - Это исключительно процедура народной медицины! Меня радикулит скрутил на смене, так что разогнуться не мог. Вот, Ленка спину спасает. Растирание делает. Медицинский факт, между прочим!
Я медленно перевела взгляд на "лечащего врача".
Лена-Кикимора даже не подумала слезть с моего мужа. Она перестала массировать, тяжело оперлась мощными руками в его лопатки и флегматично посмотрела на меня из-под нависшей сальной челки. На ее лице не дрогнул ни один мускул.
- А разделась ты зачем, стесняюсь спросить? - поинтересовалась я, чувствуя, как внутри меня вместо истерики начинает подниматься холодный, кристально чистый, освобождающий сюрреализм происходящего. - Для лучшего энергетического контакта с пациентом?
Лена шмыгнула носом, почесала переносицу плечом и ответила своим ровным густым басом:
- А че такова? Жир-то вон какой едучий, хрен отстираешь потом. Казенный халат испачкаю - завхоз с зарплаты стоимость вычтет. Спецодежду беречь надо, Алла. Она нынче дорогая.
Логика была железной. Бронебойной. Возразить против трепетной заботы о казенном имуществе "АгроХолдинга" было решительно нечего.
Я смотрела на них двоих. На этого мужика, которому я десять лет стирала вещи, выглаживала рубашки, лепила пельмени вручную. Который искренне верил, что приносить зарплату и раз в полгода чинить бачок унитаза - это и есть прочный фундамент семейного счастья. И на эту прямолинейную женщину, которой было абсолютно плевать на эстетику, на мораль, на мои тонкие душевные организации. Ей просто нужно было сохранить халат чистым, пока она развлекается с чужим мужем.
Мой идеальный брак оказался старой, трухлявой табуреткой. И никакая салфетка с розовыми пионами, никакой дорогой финский лак больше не могли удержать эту жалкую конструкцию от распада. Все эти годы я клеила декупаж не на ту мебель.
В подсобке повисла тяжелая пауза. Из коридора доносился Моцарт, перешедший к бодрому аллегро и радостно празднующий смерть моих иллюзий. Игорь кряхтя повернул голову обратно на полотенце.
- Ну, ты пирожки-то поставь, - буркнул он в махровую ткань. - И иди домой, Аля. Не мешай процедуре. Сквозняк от тебя.
Я не стала швырять пластиковый контейнер ему в голову. Не стала опрокидывать банку с барсучьим жиром на пол. Мои руки двигались четко и механически, как у идеально настроенного робота на сборочной линии.
Я сделала два шага вперед. Аккуратно, чтобы не испачкать кухонное полотенце в красный горошек, поставила еще теплый пластиковый контейнер на краешек металлического столика. Прямо рядом с пузатой банкой из-под соленых огурцов, в которой плескалась вонючая мазь.
- Приятного аппетита, - сказала я очень спокойным, ровным голосом. Таким тоном я обычно сообщала председателю сельсовета о нехватке бюджета на ремонт дорог. - Только ты поосторожнее с этой народной медициной, Игорек.
- Чего это? - глухо отозвался муж, пока Лена снова начала с силой втирать жир в его многострадальную поясницу. Скрип-скрип.
- От барсучьего жира иногда рога прорастают, - ответила я, глядя на новые резиновые сапоги доярки. - Физиология, знаешь ли. Непредсказуемая вещь.
Я развернулась на пятках своих кроссовок и пошла к выходу. Не оборачиваясь, перешагнула через лужу остывающего ромашкового чая, обогнула валяющуюся на полу металлическую колбу.
Вышла в ярко освещенный коридор и плотно прикрыла за собой тяжелую дверь. Замок сухо щелкнул.
Этот тихий металлический звук показался мне самым громким за всю мою жизнь. Громче свадебного марша Мендельсона. Громче крика акушерки, когда родилась Феня.
Я вышла на улицу. Холодный ночной воздух ударил в лицо, забираясь под ветровку и мгновенно выветривая из легких запах животного пота.
Где-то в темноте продолжало спать мое родное Васюково. Впереди меня ждала типовая кирпичная двухэтажка, сорок два квадратных метра моей личной территории. Мои отреставрированные комоды, мои вышитые крестиком подушечки и спящая в детской дочка.
Я посмотрела на свои пустые руки. Они больше не пахли ванилью и тестом. В голове царила абсолютная, звенящая пустота, в которой сейчас пульсировала только одна, пугающе четкая мысль.
Мне нужно было срочно зайти в домашнюю кладовку и найти там моток красной изоленты. Желательно, самой широкой. И канцелярский нож. Потому что с этой минуты в моей квартире начиналась совершенно другая история.
Глава 2. Синдром прописки и демаркационная линия
Любой толковый бухгалтер знает непреложное правило: как только новое имущество вводится в эксплуатацию, оно мгновенно начинает терять в цене. Это называется амортизацией. Физический и моральный износ.
Десять лет назад я торжественно ввела в эксплуатацию Игоря Вернова. Тогда он казался мне высоколиквидным активом: не пьет запоями, руки золотые, взгляд прямой, плечи широкие. Надежная инвестиция в светлое семейное будущее.
Сегодня ночью, примерно в половине второго, я опытным путем выяснила, что если этот актив обильно смазать вонючим барсучьим жиром и придавить сверху голой дояркой в резиновых сапогах, его остаточная стоимость стремительно падает до нуля. Имущество признается бракованным и подлежит немедленному списанию с баланса предприятия под названием «Семья».
Убрав в шкаф уличную ветровку, в которой ходила на ферму, и сменив влажные кроссовки на домашние брюки и мягкие тапочки, я стояла посреди нашей тускло освещенной прихожей. Я не плакала. Я методично проводила инвентаризацию.
У моих ног покоился старый, неубиваемый советский чемодан из коричневого дерматина. Он достался Игорю еще от отца и весил сам по себе килограммов пять. Жесткий, угловатый, с металлическими защелками, которые клацали, как гильотина. В отличие от моих шкатулок с декупажем, этот чемодан невозможно было облагородить. Он был квинтэссенцией суровой мужской реальности. Идеальная тара для возврата бракованного товара.
Я действовала предельно тихо. На цыпочках курсировала между детской, где в своей кроватке сладко сопела пятилетняя Феня, и коридором. Детский сон - субстанция хрупкая. Мой разрушенный брак явно не стоил того, чтобы ребенок проснулся посреди ночи от грохота ящиков.
В недра дерматинового монстра отправлялись базовые комплектующие старшего скотника. Любимые серые треники с пузырями на коленях, в которых Игорь смотрел Лигу чемпионов. Стопка футболок с растянутыми воротами. Три пары носков, чья резинка давно утратила волю к жизни. Парадная рубашка в мелкую клетку. Кожаный ремень с массивной пряжкой. Его любимая кружка с надписью «Царь, просто царь», которую я подарила ему на двадцать третье февраля в приступе необъяснимого оптимизма. Бритвенный станок, пена и наполовину выдавленный тюбик зубной пасты.
Десять лет совместной жизни. Триста шестьдесят пять дней в году, умноженные на десять. Борщи, выглаженные воротнички, совместные походы в сельпо за обоями, радость от покупки нового телевизора, покупка Фениной коляски, ночные разговоры на кухне. Все это сейчас сжималось, прессовалось и утрамбовывалось в дерматиновый прямоугольник размером шестьдесят на сорок сантиметров.
Я защелкнула металлические замки. Клац. Клац. Два сухих выстрела контрольного списания.
Ухватив чемодан за потертую пластиковую ручку, я выкатила его на лестничную клетку нашего второго этажа. Поставила ровно по центру коврика с жизнерадостной надписью «Welcome». Закрыла за собой дверь, повернула собачку замка, прислонилась спиной к прохладному металлу и стала ждать.
В квартире стояла звенящая тишина. Пахло моими саше с сушеной лавандой, которые я заботливо раскладывала по всем углам, чтобы перебить вечный запах сырости из подвала. Тикали настенные часы на кухне. Два часа ночи. Двенадцать минут третьего. Двадцать.
В два часа двадцать пять минут на лестничной площадке тяжело забухали шаги.
Игорек возвращался в родную гавань.
Раздался глухой звук удара - видимо, муж в темноте споткнулся о свой же чемодан. Затем в замочной скважине нервно заскрежетал ключ. Дверь распахнулась, толкнув меня в спину. Я сделала шаг в сторону.
На пороге стоял мой законный супруг. В одной руке он сжимал ручку дерматинового чемодана, который агрессивно задвигал ботинком в прихожую. Лицо Игоря было красным, помятым, а взгляд выражал крайнюю степень возмущения несправедливостью мироустройства.
Но главным было не его лицо. Главным был запах.
Это была настоящая газовая атака. Видимо, осознав масштаб катастрофы в подсобке, Игорек попытался замести следы преступления. Он не нашел ничего лучше, чем щедро, от души облиться своим дешевым лосьоном после бритья «Океанский бриз».
Симбиоз получился поистине апокалиптическим. Резкий, спиртовой запах лосьона, обещавший свежесть океана, разбивался о суровую реальность животного пота и жира. Если бы парфюмеры во Франции узнали, как именно Игорь Вернов использует их базовые ноты, они бы подали в международный суд. Моя нежная прованская лаванда пискнула и умерла в страшных муках прямо в коридоре.
- Аля, ты че цирк устраиваешь? - Игорь с грохотом поставил чемодан на пол и набрал полную грудь воздуха для скандала.
- Тихо! - я мгновенно выбросила руку вперед, приложив указательный палец к губам. Мой голос прозвучал как удар хлыста, но на частоте яростного шепота. - Феня спит. Только попробуй разбудить ребенка своими воплями.
Игорек осекся. Генетическая память отца сработала, и он автоматически перешел на громкое, сиплое шипение. Этот формат ссоры придавал происходящему максимальную степень абсурда. Мы стояли в метре друг от друга, вдыхали трупный запах парфюмированного барсука и яростно шипели, как две змеи в террариуме.
- Какой, к черту, ребенок, Аля? Ты зачем мои вещи в коридор выставила? Соседей смешить? - прошипел муж, активно жестикулируя. - Ты вообще в своем уме? Я прихожу с тяжелой смены, а тут чемоданы!
Я скрестила руки на груди, чувствуя, как внутри меня кристаллизуется абсолютный, хирургический холод. Вся та растерянность, что накрыла меня в коровнике, испарилась.
- С тяжелой смены? - прошептала я, выгибая бровь. - Действительно. Кататься на медицинской кушетке под голой бабой - это тяжелый физический труд. Вредное производство. Тебе за это молоко бесплатно давать должны.
- Я тебе русским языком там еще сказал! - Игорь сжал кулаки, его шепот стал еще более сиплым и сдавленным. - Это была процедура! У меня спину стрельнуло так, что я от боли разогнуться не мог. Теленка тянули, радикулит прихватил. Ленка мимо шла, увидела, что я помираю. У нее мазь целебная была. Она мне просто спину растирала! Как медсестра!
- Как голая медсестра в резиновых сапогах, Игорек, - уточнила я протокольным тоном. - Не упускай важные детали. Это существенно меняет анамнез.
- Да потому что жир этот едучий, Алка! - Игорь хлопнул себя по бедрам, искренне не понимая, почему я цепляюсь к таким мелочам. В его глазах читалась праведная мужская обида. Он действительно считал себя жертвой моей истерики. - Халат казенный! Его потом ни один порошок не возьмет, а завхоз с зарплаты вычтет! Баба о государственном имуществе позаботилась, а ты тут трагедию Шекспира разыгрываешь! Выдумала себе измену на ровном месте и мозги мне делаешь!
Я смотрела на него. Внимательно. Долго.
Знаете, что самое страшное? Он не врал. То есть, технически, измена, конечно, была. И кувыркались они там явно не ради спасения его позвонков. Но в своей примитивной, прямолинейной картине мира Игорек искренне верил, что это "не считается". Он же зарплату мне приносит? Приносит. Бачок унитаза на прошлой неделе починил? Починил. Значит, он хороший муж. А то, что Лена-Кикимора решила совместить приятное с полезным прямо на рабочем месте - ну так это издержки производства. Баловство. Физиология. Семья-то тут при чем?
Мой внутренний бухгалтер окончательно свел дебет с кредитом. Итог был неутешительным: предприятие банкрот.
- Игорь, - я произнесла его имя на выдохе, очень тихо, но так веско, что он замертикал глазами. - Бери чемодан. Бери свой океанский бриз. Бери свой радикулит. И катись обратно к государственному имуществу. Или к Бобру. Куда угодно. Я подаю на развод. С этого момента ты здесь не живешь.
Я указала рукой на входную дверь.
И вот тут Игорь перестал шипеть. Он выпрямился, расправил свои широкие плечи старшего скотника, и его лицо приобрело выражение каменного монолита. Включился режим "Хозяин тайги".
- Никуда я не пойду, - отрезал он нормальным голосом, плюнув на конспирацию.
- Тихо! - снова зашипела я, косясь на дверь детской.
- А я сказал, никуда я не пойду! - уже упрямым, низким шепотом повторил муж, нависая надо мной. - Развода она захотела. Ишь, цаца какая. Насмотрелась своих сериалов. Это, Алевтина, общая жилплощадь. Я здесь прописан. Официально! Печать в паспорте стоит.
Он ткнул толстым пальцем в сторону пола.
- Я отсюда ни на шаг не сдвинусь. Я в этой квартире своими руками в девятнадцатом году всю медную проводку поменял! Я розетки сам штробил! А ламинат?
Игорек с благоговением топнул ногой по полу прихожей.
- Я этот ламинат лично укладывал! Тридцать третий класс износостойкости, между прочим! Дуб арктический! Я за него кровные отпускные отдал, по строительным рынкам на горбу таскал, каждую плашку подгонял, чтобы без зазоров. Я тут кровь и пот проливал, а ты меня теперь на улицу с чемоданом? Из-за какой-то глупости с растиранием? Хрен тебе, Алка. Я на своем ламинате стою и стоять буду.
Он скрестил руки на груди, демонстрируя абсолютную, непоколебимую неподвижность. Синдром прописки в терминальной стадии. Человек, который только что предал меня самым грязным и пошлым образом, прикрывался арктическим дубом тридцать третьего класса, как щитом Капитана Америки.
Я медленно опустила руку. Спорить с монолитом было бесполезно. Игорек вцепился в свои квадратные метры мертвой хваткой деревенского собственника. Полицию не вызовешь - он действительно прописан, трезв (если не считать паров лосьона) и не дерется.
- Ладно, - прошептала я абсолютно ровным голосом. - Ламинат так ламинат. Стой здесь.
Я круто развернулась на пятках и направилась в сторону нашей крошечной кладовки. Игорь самодовольно хмыкнул мне в спину. Я прямо спинным мозгом почувствовала, как он победно расслабил плечи, стягивая с себя куртку, уверенный, что жена попсиховала, спустила пар и смирилась. Как обычно. Баба бесится - мужик терпит.
Я открыла дверцу кладовки, где хранились мои принадлежности для хобби. Отодвинула в сторону банки с акриловым лаком Tikkurila, коробки с салфетками для декупажа и наждачную бумагу. На самой нижней полке лежал мой рабочий инструмент.
Я взяла в правую руку моток широкой, плотной строительной изоленты пронзительно-красного цвета. В левую руку лег острый канцелярский нож с выдвижным лезвием.
Когда я вернулась в коридор, Игорь уже стянул ветровку и замер с ней в руках. Увидев меня, он так и остался стоять с приоткрытым ртом.
Я не сказала ни слова. Я подошла к границе, где узкая прихожая расширялась, переходя в небольшой холл. Налево располагалась дверь в совмещенный санузел. Прямо - проход на кухню и дверь в детскую, где спала Феня. Направо - широкая арка, ведущая в зал, ту самую общую гостиную.
Я молча опустилась на колени. Прямо на священный арктический дуб Игоря.
Прижала липкий край красной ленты к пластиковому плинтусу возле угла ванной комнаты. Придавила большим пальцем. А затем, не поднимаясь с колен, с силой потянула рулон на себя.
Вжик.
Громкий, трескучий звук отматываемой изоленты разорвал тишину ночной квартиры.