- -
- 100%
- +
Мои руки — это мой хлеб, мой приговор и моя единственная правда. К концу смены они перестают мне принадлежать. Пальцы немеют, становясь похожими на восковые свечи, а суставы ноют мелкой, дребезжащей болью, которая, кажется, доходит до самого затылка.
— Сильнее, Верочка, под лопаткой пройдись… Вот там, ага, — прохрипел Семеныч, мой последний на сегодня пациент.
Семенычу семьдесят восемь, он пахнет старой шерстью, пыльными антресолями и мазью «Капсикам». Его спина напоминала мне залежалый кусок мяса, покрытый старческой гречкой пигментных пятен. Я вложила вес своего тела в движение, проходясь основанием ладони вдоль позвоночника. Мышцы под моими руками были жесткими, как сыромятная кожа.
— Потерпите, — выдохнула я, чувствуя, как между моими собственными лопатками разгорается привычный костер.
В кабинете номер четыре городской поликлиники время словно застыло в восьмидесятых. Те же крашеные в три слоя масляной краской стены цвета «больничной тоски», тот же линолеум в серый крапинку, протертый до дыр тысячами ног. Форточка была открыта, но сырой ноябрьский воздух не спасал от запаха камфоры и хлорки.
Когда Семеныч, наконец, сполз с кушетки и начал долго, с кряхтением натягивать фланелевую рубашку, я подошла к раковине. Вода была ледяной. Она обжигала кожу, смывая чужое тепло, чужую старость и чужую боль. Я взглянула в мутное зеркало над умывальником.
Оттуда на меня смотрела женщина, которую я знала, но с которой давно не хотела встречаться взглядом. Вере сорок три. Но сегодня зеркало настаивало на пятидесяти. Тяжелые веки, глубокие тени под глазами и эта вечная сутулость, которую не исправлял ни один корсет. Мой белый халат, когда-то хрустящий и кипенно-белый, теперь казался сероватым, а рукава были слегка затерты на локтях.
Я провела кончиком языка по левой стороне челюсти. Зубной мост предательски качнулся. Резкая, колючая боль прошила десну, заставив меня поморщиться. Это была моя тайная рана. Вот уже полгода я жила в режиме жесткой экономии. Мой «заветный конверт», спрятанный в коробке из-под старых зимних сапог, постепенно полнел. Каждая сэкономленная копейка, каждая сверхурочная смена, каждый лишний пациент — всё это превращалось в будущую возможность просто улыбаться. Без ладони у рта. Без стыда.
— Спасибо, дочка. Руки у тебя золотые, — Семеныч сунул мне в карман халата мятую шоколадку «Алёнка». — Жоре твоему повезло.
Я машинально улыбнулась. Жоре. Моему Георгию. Водителю автобуса, человеку-скале, моему мужу вот уже двадцать лет.
— Всего доброго, Степан Семенович. Не забывайте про гимнастику.
Закрыв за ним дверь, я стянула халат. Плечи мгновенно опустились. Я натянула старый свитер, который колол шею, и взяла сумку. В голове пульсировала одна мысль: домой. Сначала в магазин, потом домой.
На улице ноябрь разгулялся вовсю. Серая каша под ногами хлюпала, проникая сквозь стыки ботинок. Ветер, пропитанный влагой и запахом гари, бил в лицо, заставляя щуриться. Я зашла в «Пятерочку» у дома. Очереди, духота, звон кассовых аппаратов.
Я двигалась между стеллажами на автопилоте. Молоко по акции — две пачки. Десяток яиц. Десять рублей сэкономила на масле — мелочь, а в конверт пойдет. У хлебного отдела я задержалась. Мой взгляд упал на рулет с маком, густо политый сахарной глазурью. Жора его обожал. Мог за один присест умять половину, запивая крепким чаем с тремя ложками сахара.
Я замялась. Сто двенадцать рублей. Дороговато. Но завтра у Жоры выходной, он придет со смены уставший, злой на пробки и пассажиров… Я вздохнула и положила рулет в корзину.
«Порадую его, — подумала я, ощущая странную тяжесть в груди. — Может, сегодня и про зубы поговорим. Решим, когда я пойду в клинику. Ему нужно знать, что я скоро буду тратить деньги из заначки».
Пакеты врезались в пальцы тонкими пластиковыми нитями. Кожа покраснела, жилки на запястьях вздулись. Я тащила эти сумки, как свои собственные грехи, прижимая их к бедрам, чтобы хоть немного распределить вес.
Наш подъезд встретил меня запахом подгоревшего лука и кошачьей мочи. Лифт, как назло, не работал. Четвертый этаж показался мне восхождением на Эверест. На каждой площадке я останавливалась, приваливаясь плечом к холодной стене и слушая, как бешено стучит сердце в самом горле.
Возле нашей двери я замерла. Из-под щели пробивался свет.
Жора дома? Странно. Смена у него должна закончиться только через два часа. Может, автобус сломался? Опять старый «ЛиАЗ» подвел?
Я провернула ключ в замке. Дверь поддалась легко, смазанные Жорой петли не издали ни звука. Я вошла в прихожую, готовясь крикнуть: «Жор, ты чего так рано?», но слова застряли у меня в гортани.
В нос ударил запах.
Это не был запах нашей квартиры. У нас пахло чистотой, немного пылью, старыми книгами и моим антисептиком. Иногда — жареной рыбой или бельем после стирки.
Но сейчас в прихожей висел плотный, почти липкий аромат. Тяжелый, пудровый, вызывающе сладкий. Так пахли дорогие духи, которые я видела только на полках в «Летуале», когда заходила туда просто подышать — не купить, а просто коснуться того, другого мира.
Я опустила пакеты на пол. Бутылка молока звякнула о плитку.
Из комнаты вышел муж.
Я застыла с расстегнутой наполовину молнией куртки.
Жора. Мой большой, обычно нескладный Жора в растянутых трениках.
Но передо мной стоял другой человек. На нем была чистая белая рубашка — та самая, которую я берегла для его дней рождения и редких походов в гости. Его подбородок сиял неестественной гладкостью, а на щеке розовело небольшое пятно раздражения — видимо, торопился, когда брился.
Он был подозрительно весел. Глаза блестели, а губы растягивались в какой-то нервной, суетливой улыбке.
— О, Верунчик! Ты чего так рано? — голос его прозвучал слишком громко в тишине прихожей.
— Рано? — я наконец-то стащила один ботинок. — Жора, я как всегда. Это ты почему не на линии?
— Так это… подменили меня. Михалыч попросил, у него там что-то с тещей случилось, — он затараторил, активно жестикулируя. — А я и рад! Думаю, приду, жену встречу, порядок наведу.
Он шагнул ко мне, пытаясь перехватить пакеты, но сделал это как-то боком, словно заслоняя собой вход в гостиную.
— Порядок? — я нахмурилась. — Жора, чем это пахнет? Ты флакон одеколона на себя вылил?
Его взгляд на долю секунды метнулся в сторону, а потом снова впился в мое лицо.
— Одеколон? А, это… Да освежитель купил новый. В магазине присоветовали. «Весенний бриз» называется. Ну, может, переборщил немного, хотел как лучше.
«Весенний бриз» не пахнет пачули и мускусом. Я медсестра, я знаю разницу между дешевой химией и дорогим парфюмом. Мое сердце сделало кульбит и провалилось куда-то в район желудка.
Я прошла на кухню. Жора семенил следом, продолжая что-то рассказывать про цены на бензин и наглых пассажиров. На столе лежал его телефон. Экраном вниз.
Обычно Жора бросал его где попало — на диване, на подоконнике, в ванной. Он никогда не скрывал входящие сообщения, потому что ему писали только я, его мать и диспетчерская.
Стоило мне протянуть руку к столу, чтобы отодвинуть телефон и поставить пакет с молоком, как Жора молниеносно, почти по-птичьи, выхватил гаджет.
— Ой, зарядка садится, пойду поставлю в комнате, — бросил он, не глядя мне в глаза.
— Жор, постой, — я остановилась у раковины. — Я рулет купила. Твой любимый. Давай чай пить? Мне… мне поговорить с тобой надо.
Я почувствовала, как заныл мой злосчастный зуб. Боль была пульсирующей, в такт сердцебиению.
— Рулет — это хорошо, — он замер в дверном проеме, но в комнату так и не вошел, стоя вполоборота. — Только я это… перекусил уже. Сытый я. Ты ешь, Вер, ешь. А я в душ пойду, что-то в рейсе вспотел сильно.
— Так ты же сказал, что тебя подменили? — тихо спросила я.
Жора на секунду запнулся. Его кадык дернулся.
— Ну так… до обеда-то я поработал. Ладно, Вер, не начинай. Голова болит от твоих расспросов.
Он скрылся в ванной, и через минуту я услышала шум воды.
Я осталась одна на кухне. Кухня, которую мы вместе красили пять лет назад. На подоконнике стояла моя фиалка в треснувшем горшке. На стене висели часы с поваренком, подарок его мамы. Всё было привычным. Всё было на месте. Но воздух… воздух был отравлен.
Тот чужой аромат не уходил. Он впитывался в занавески, в обои, в мою кожу.
Я медленно разбирала сумки. Рулет в прозрачной упаковке выглядел теперь каким-то жалким. Сахарная глазурь подтаяла и стала похожа на слезы.
«Ты просто устала, Вера, — уговаривала я себя, выставляя молоко в холодильник. — У тебя болит зуб. У тебя была тяжелая смена. Ты просто подозрительная старая дура. Жора просто побрился. Жора просто купил освежитель. Люди меняются, Вер. Это нормально».
Но руки не слушались. Мои пальцы, которые могли нащупать мельчайший зажим в мышце пациента, сейчас дрожали. Я знала правду, но боялась назвать её вслух.
Через полчаса Жора вышел из ванной. На нем были старые треники, но рубашку он так и не снял — просто расстегнул верхние пуговицы. Он сел на диван и уставился в телевизор, где шел какой-то бесконечный сериал про ментов.
Я вошла в комнату. В ней царил полумрак, освещаемый только мельканием телеэкрана. Жора сидел неподвижно, его лицо в синем свете казалось маской.
Я чувствовала, как между нами растет стена. Высокая, холодная, сложенная из недомолвок и этого проклятого запаха.
— Жор… — я подошла к дивану. — Я сегодня много заработала. Семеныч еще шоколадку дал. Скоро в клинику пойду, на следующей неделе. Ты не против, если я из тех денег возьму на первый прием?
Он не повернул головы. Только челюсти сжались сильнее.
— Твои деньги, Вер. Делай что хочешь. Только не ной потом, что на ремонт кухни не хватает.
Его голос был сухим и безжизненным. Ни тени той веселости, что была полчаса назад.
Я почувствовала, как к горлу подкатывает комок. Мне стало невыносимо обидно. За эти руки, за эту спину, за этот рулет, который так и остался лежать на столе.
Я сделала то, что делала всегда, когда мне было страшно или одиноко. Я подошла к нему сзади.
Он был таким родным. Его широкие плечи, его затылок с коротко стриженными волосами, запах его кожи, который я знала наизусть…
Я положила руки ему на плечи. Я хотела сделать ему массаж. Хотела размять его вечно напряженную шею, почувствовать, как он расслабляется под моими пальцами, как он вздыхает и говорит: «Ох, Верка, что бы я без тебя делал».
Я прижалась щекой к его спине, обхватывая его руками за грудь.
— Жорочка, ты такой напряженный… Давай я разомну?
И в этот момент случилось то, что окончательно разорвало мою жизнь в клочья.
Жора не просто отстранился.
Он дернулся так, словно я прикоснулась к нему раскаленным железом. Его тело под моими руками стало жестким, как бетонная плита.
— Ну чего ты липнешь, Вер? — он резко повел плечами, сбрасывая мои руки. — Жарко же. И так голова раскалывается, а ты еще со своими нежностями.
Он встал и, не глядя на меня, ушел на балкон.
Я осталась стоять посреди комнаты. Мои руки, лишенные опоры, бессильно повисли вдоль тела.
На моих ладонях всё еще сохранялось тепло его тела. Но нос упрямо улавливал другое. Тот самый приторно-сладкий, пудровый запах.
Он не выливал на себя одеколон.
Он просто принес этот запах на себе.
В волосах. В складках чистой рубашки. В самом своем дыхании.
Это не был «Весенний бриз».
Это был запах другой женщины.
Я посмотрела на свои пальцы. Они были красными от тяжелых сумок, с короткими, некрашеными ногтями, со следами талька и медицинского спирта. Руки медсестры. Руки, которые лечили всех, кроме себя.
В ту ночь я так и не уснула. Я лежала на самом краю нашей общей кровати, слушая, как Жора на другом краю храпит — громко, уверенно, словно ничего не произошло.
А за окном ноябрьская слякоть превращалась в лед. И я чувствовала, как этот лед медленно, сантиметр за сантиметром, покрывает мое сердце.
Утром Жора должен был уйти в рейс. А я… я должна была найти в себе силы, чтобы снова надеть белый халат и лечить чужие спины.
Но в моем «заветном конверте» теперь лежали не просто деньги на зубы. Там лежала цена моей новой, пока еще пугающей свободы.
Я закрыла глаза, и последним, что я почувствовала перед тем, как забыться тяжелым полусном, была острая, невыносимая вспышка боли в десне.
Мост всё-таки рухнул.
Как и всё остальное в моем доме.
Глава 2
Свет в спальне был жидким и серым, как разбавленное молоко. Ноябрьское утро нехотя просачивалось сквозь щели в шторах, ложась на ковер неровными, пыльными полосами. Я лежала с открытыми глазами, чувствуя каждую ворсинку на наволочке своей щекой. В голове гудела тяжелая, чугунная тишина, которую нарушал только один звук.
Вода. В ванной напропалую шумел душ, и сквозь этот шум, как битое стекло по металлу, скрежетало пение Жоры.
Он пел. Мой муж, который обычно просыпался с грацией невыспавшегося медведя и до первой чашки кофе лишь хмуро сопел, сегодня выдавал какие-то бодрые рулады из попсы девяностых. Мотив был глупым, привязчивым, и от этой его неуместной радости у меня внутри всё сжималось в тугой, болезненный узел.
Я осторожно провела языком по десне. Зубной мост, который вчера качнулся, теперь казался огромным, инородным телом. Стоило чуть сильнее сжать челюсти, и в висок стреляла тонкая, каленая игла боли. Я знала эту боль — так болит не только плоть, так болит разрушающийся фундамент.
— О-о-о, зелеглазое такси-и-и! — донеслось из-за двери ванной.
Я села на кровати. Мои ноги коснулись холодного пола. В квартире было зябко — отопление в этом году работало так, словно котельная сама находилась в глубокой депрессии. Я накинула старый махровый халат, который от времени стал жестким и колючим, и вышла в коридор.
В прихожей всё еще висел вчерашний аромат. За ночь он не выветрился, а словно осел на обои, смешался с запахом влажной обуви и старой одежды. Это был запах катастрофы.
Взгляд упал на корзину для белья. Сверху валялась та самая вчерашняя белая рубашка. Жора бросил её скомканной, чего раньше никогда не делал — он знал, как тяжело мне дается глажка после двенадцатичасовой смены. Я наклонилась и подняла её.
Ткань еще хранила тепло его тела, но воротник… На воротнике, прямо у шва, виднелось крошечное, почти незаметное пятнышко бежевого цвета. Тональный крем. Качественный, с легким сиянием — у меня такого не было никогда. Я пользовалась бюджетным «Балетом», чтобы просто скрыть синяки под глазами, а этот след светился, как клеймо.
Я поднесла рубашку к лицу. Тот же запах. Пачули, пудра и что-то горькое, как миндаль. Мои пальцы вцепились в хлопковую ткань так сильно, что костяшки побелели.
«Не делай этого, Вера, — прошептал внутренний голос, тот самый, что всегда советовал потерпеть, промолчать, сгладить углы. — Просто постирай её. Просто забудь. У вас же ипотека, у вас годы жизни…»
Но мои руки уже не слушались разума. Они двигались сами по себе, движимые инстинктом самосохранения, который проснулся слишком поздно. Я подошла к его куртке — тяжелой, форменной куртке водителя автобуса, которая висела на крючке.
Она пахла бензином, дешевым табаком и улицей. Я запустила руку в правый карман. Мелочь, ключи от гаража, смятый чек на заправку. Ничего.
В левом кармане обнаружились перчатки и пачка жвачки.
Я уже хотела остановиться, почувствовав прилив стыда — медсестра с двадцатилетним стажем, уважаемый человек, роется по карманам мужа, как дешевая воровка. Но тут мои пальцы наткнулись на потайной кармашек внутри, прямо у сердца. Там было что-то бумажное, плотное.
Я вытащила это.
Маленький, аккуратно сложенный прямоугольник термобумаги. Чек из ювелирного магазина «Золотой век». Дата — вчерашняя. Время — 14:20. Самый разгар его «рейса», когда он якобы не мог ответить на мой звонок.
Я развернула его. Буквы плыли перед глазами, но цифры внизу… Цифры ударили меня под дых.
Сорок восемь тысяч пятьсот рублей.
Браслет золотой. Плетение «Бисмарк». 585 проба.
У меня перехватило дыхание. Сорок восемь тысяч. Это были две мои полные зарплаты. Это были почти три месяца моей работы в поликлинике — с её скандальными бабками, грыжами, потными спинами и бесконечными очередями. Это была ровно половина той суммы, что лежала в моем «заветном конверте» в коробке из-под сапог.
Я вспомнила прошлый месяц. Как я стояла у витрины обувного и смотрела на зимние ботинки — кожаные, на меху, с нормальной подошвой. Мои старые уже пропускали воду, и я каждый вечер сушила их на батарее, подкладывая газеты. Пять тысяч. Они стоили пять тысяч. Я постояла, вздохнула и ушла. Решила, что еще один сезон перебьюсь, зато быстрее накоплю на зубы.
А Жора в это время покупал золото. Не мне.
— О-о-о, такси-такси-и-и… — пение в ванной стало громче, вода зашумела сильнее.
Я стояла в полумраке прихожей, и чек в моей руке казался раскаленным. Но это было еще не всё. В том же кармашке я нащупала что-то еще. Что-то мягкое, фольгированное.
Я вытащила упаковку презервативов. Дорогих, импортных, с каким-то «особым эффектом».
У нас с Жорой секса не было три месяца. Да и до этого он был… ритуальным. Как техосмотр автобуса — быстро, привычно, без лишних слов. Мы давно не предохранялись. Зачем, если мы оба знали, что чудо рождения в нашем возрасте и при нашем здоровье уже не случится?
Эта маленькая пачка в моей руке кричала громче любого признания. Это была не просто измена. Это была другая жизнь. Жизнь, в которой он был молод, щедр, весел и сексуально активен. Жизнь, в которой для меня не было места.
Я почувствовала, как по ногам пополз холод. Колени стали ватными, и я медленно осела на обувную полку. В ушах появился тонкий, сверлящий звон — так звучит тиннитус, предвестник обморока. Или конца света.
Вспомнился позапрошлый четверг. Мой тонометр сломался, а мне он нужен был как воздух — давление скакало после смен. Я попросила Жору купить новый, в аптеке через дорогу. «Верка, ну ты чего? Денег сейчас в обрез, соляра подорожала, запчасти… Перебьемся как-нибудь, возьми у соседки если прижмет».
Перебьемся.
Я посмотрела на свои руки. Пальцы с короткими ногтями, со следами талька, с мелкими морщинками у суставов. Руки, которые за двадцать лет перестирали горы его вонючих носков. Руки, которые мазали его спину финалгоном, когда он «сорвал» её на ремонте своего корыта. Руки, которые берегли каждую копейку.
В горле застрял сухой, колючий ком. Я хотела закричать, но из груди вырвался только хриплый, прерывистый вздох.
Перед глазами поплыли картинки: вот Жора приносит мне на десятилетие свадьбы букет из трех гвоздик в целлофане. «Верка, ну ты же знаешь, времена тяжелые». Вот мы делим одну котлету на двоих, потому что копили на первый взнос по ипотеке. Я всегда отдавала ему кусок побольше.
А вчера он купил браслет за сорок восемь тысяч.
В голове всплыло лицо Марины. Я её не видела, но я её знала. Я видела сотни таких «Марин» в поликлинике — диспетчеры, молодые регистраторши. Упругие попы, губы «уточкой», смех, похожий на звон колокольчика, и полное отсутствие совести. Им не нужно было стирать носки. Им нужно было золото.
Шум воды в ванной внезапно прекратился.
Я вздрогнула. Сердце заколотилось о ребра, как пойманная птица. Нужно было уйти, спрятаться, сделать вид, что я ничего не знаю… Но я не могла пошевелиться. Я сидела на пуфике в прихожей, сжимая в одной руке чек, а в другой — пачку презервативов, и смотрела на дверь ванной.
Щелкнул замок.
Облако пара вырвалось в коридор, принося с собой запах свежести, хвойного мыла и мужского лосьона. Жора вышел, обмотанный полотенцем вокруг бедер.
Он выглядел… великолепно. Кожа розорела после горячего душа, волосы были мокро зачесаны назад. Он словно сбросил десяток лет. Его плечи были расправлены, в глазах горел какой-то самодовольный, сытый огонек.
Он увидел меня не сразу. Сначала он потянулся, хрустнув суставами, и довольно крякнул. А потом его взгляд упал на меня.
На его физиономии отразилась целая гамма чувств: от испуга до мгновенно вспыхнувшего раздражения. Улыбка сползла, обнажая что-то хищное, злое.
— Ты чего здесь расселась, Вер? — буркнул он, делая шаг в мою сторону. — Как привидение, честное слово. Напугала.
Я подняла голову. Мои глаза встретились с его — и я не узнала этого человека.
Передо мной стоял враг. Не муж, не партнер, не близкий человек. Это был захватчик, который годами питался моими соками, моей верой, моими деньгами, а теперь, отъевшись и окрепнув, готовился нанести финальный удар.
Он пах чистотой и предательством.
— Жора, — мой голос прозвучал чужой, ломкий, как сухая ветка. — Что это?
Я медленно разжала кулак, в котором белел чек из ювелирного.
Воздух в прихожей стал густым и неподвижным. Жора замер. Я видела, как на его шее забилась жилка, как его взгляд метнулся к куртке, а потом вернулся к моим рукам.
В этот момент я поняла: никакой «мамочки» больше не будет. Закончилась та Вера, которая понимала, прощала и терпела. В моей душе, прямо там, под заноющей десной, родилось нечто новое. Холодное, острое и очень опасное.
— Ты… ты рылась в моих вещах? — прошипел он, и его лицо начало наливаться нехорошим, багровым цветом. — Ты совсем страх потеряла, медсестричка?
Он не стал оправдываться. Он не стал врать. Он пошел в атаку.
Я смотрела на него и видела каждую пору на его лице, каждую морщинку. И я знала одно: за этот чек и за этот «Бисмарк» он заплатит мне так дорого, как даже представить себе не может в своем водительском сне.
Но это будет потом. А сейчас мир просто продолжал рушиться, и пыль от его обломков забивала мне легкие.
— Кто она, Жора? — спросила я, и мой зуб выстрелил такой болью, что в глазах потемнело.
Он сделал еще один шаг ко мне, нависая своей огромной, влажной тушей. В его глазах не было ни грамма жалости. Только холодное, расчетливое желание поскорее разделаться с «обузой», которая мешала ему пахнуть весной.
Глава 3 (Жора)
от лица Жоры
Стоять в одном полотенце перед женщиной, которая смотрит на тебя так, будто ты — вскрытый гнойник на её идеальной простыне, — удовольствие ниже среднего. Но стыд? Нет, стыда я не чувствовал. Только глухое, вибрирующее в висках раздражение. Опять она за своё. Опять этот взгляд жертвы, эти поджатые губы и дрожащие руки.
Вера стояла в полумраке прихожей, и в её пальцах белел этот проклятый чек. Сорок восемь пятьсот. Цифры, которые для неё были «мостом» или «коронками», а для меня — билетом в мир, где нет запаха хлорки и разговоров о чужих геморроях.
— Ты рылась в моих вещах, Вера, — сказал я, и мой голос прозвучал на удивление твердо, даже с какой-то металлической ноткой. — В карманах. Как последняя вокзальная щипачка.
Я не стал дожидаться ответа. Прошел мимо неё в спальню, намеренно задев плечом. Влажное полотенце холодило кожу, но внутри у меня всё горело. Как она посмела? Двадцать лет я был для неё «Жорочкой», удобным дополнением к её графику дежурств, а теперь она решила устроить мне допрос с пристрастием?
Я остановился перед зеркалом в спальне и сбросил полотенце. Взглянул на своё отражение. Ну какой я старик? В сорок пять жизнь только-только выходит на ровную трассу, когда ты уже не зеленый юнец на раздолбанном пазике, а опытный водила на хорошем маршруте. Плечи широкие — баранку крутить это вам не клизмы ставить. Живот, конечно, наметился, но если втянуть — так и вовсе орел. Я втянул, задержал дыхание, любуясь игрой мышц.
Кожа после душа раскраснелась, щеки гладкие. Я выглядел как человек, который знает себе цену. Мужчина в самом соку. А Вера?
Я обернулся к двери. Она всё еще стояла там, в коридоре, неподвижная, как соляной столп. В своем этом халате, который уже давно пора было пустить на тряпки. Серая, какая-то вся поблекшая, словно её слишком часто стирали с отбеливателем. Мы с ней ровесники, но когда я смотрел на неё, мне казалось, что я смотрю в своё прошлое, которое тянет меня на дно, в сырой ноябрьский ил.
— Жора, ты купил золотой браслет, — донесся её голос, тихий, лишенный эмоций, и от этой тишины у меня по загривку пробежал холодок. — Почти пятьдесят тысяч. И это… презервативы.
Я усмехнулся, натягивая трусы. Злость вытесняла остатки неловкости.
— Да, купил. И что? Ты теперь мне отчеты о доходах и расходах выписывать будешь? Я вкалываю на этой линии по двенадцать часов, Вера. Глотаю пыль, слушаю лай пассажиров, спину ломаю. Я имею право на праздник? Или я должен до конца дней своих только на твои коронки копить?