- -
- 100%
- +
Пепел от таежных пожаров проникал даже сквозь хваленые фильтры нашего немецкого кондиционера. Он ложился тончайшей, едва заметной серой пудрой на полированную поверхность антикварного комода, на корешки книг, на мои руки. Я провела влажной салфеткой по деревянной столешнице, собирая эту мертвую пыль, и горько усмехнулась. В Углекаменске можно поставить хоть три сверхсовременные системы очистки воздуха, отгородиться высоченным забором коттеджного поселка или тройными стеклопакетами элитной многоэтажки, но тайга и угольные разрезы все равно возьмут свое. Наш город дышал углем, жил углем и пах им же. А сейчас, в середине июля, к привычному шахтерскому духу примешался густой, въедливый запах тлеющих торфяников.
Стояла аномальная жара. Такая плотная и липкая, что казалось, ею можно подавиться, если сделать слишком глубокий вдох. Небо за окном уже несколько дней отливало больным желто-сизым оттенком. Вечерами солнце садилось в эту муть кровавым, размытым пятном, не принося городу никакой прохлады.
Пятничный вечер тек по давно заведенному, безупречному руслу. В гостиной приглушенно бормотал телевизор - шли местные новости, диктор монотонно отчитывался о локализации очагов возгорания в лесничестве. На кухне остывал вишневый пирог, приготовленный по любимому рецепту мужа. Я же стояла в нашей просторной, ярко освещенной гардеробной, окруженная запахом дорогой кожи и легким шлейфом нафталина, и методично проверяла карманы темно-синего костюма Вячеслава. Завтра утром нужно было отвезти его в химчистку.
В свои пятьдесят пять я не питала иллюзий насчет вечной романтики, бабочек в животе и внезапных сюрпризов в браке. Мы прожили вместе тридцать лет. За эти годы я изучила карманы его одежды лучше, чем собственные немногочисленные желания. В левом внутреннем обычно лежала визитная карточка из матовой бумаги, в правом - запасная перьевая ручка, которой он почти никогда не пользовался, но всегда носил для поддержания статуса. Идеальный порядок идеального мужчины. Мой муж, Вячеслав Светлов, владелец процветающего цеха "УглеБурСервис", был человеком, который контролировал абсолютно все: от качества буров на своем производстве до степени прожарки его утренних тостов.
Мои пальцы, загрубевшие за последние месяцы от ледяной воды на рыбной ферме "Черный Ключ", куда я устроилась работать просто для того, чтобы занять руки и голову, скользнули по гладкой шелковой подкладке. Контраст между моей огрубевшей кожей и дорогой тканью резанул по нервам. Там, в самом уголке потайного кармана пиджака, нащупалось что-то инородное. Жесткий, небрежно скомканный кусочек бумаги, нарушавший привычную симметрию.
Я вытащила его на свет. Обычный кассовый чек.
Разглаживая термобумагу ладонью, я шагнула из гардеробной в спальню, поближе к настенному бра, чтобы лучше видеть мелкий, выцветающий шрифт. Мой рациональный мозг бывшей чертежницы, привыкший всю молодость работать с ГОСТами, сложными схемами и миллиметровой точностью расчетов, моментально выхватил главные цифры и буквы.
Аптека "Здоровье" на улице Ленина. Дата: вчера, четверг. Время: 19:45.
Вчера в без четверти восемь Вячеслав, если верить его же собственным словам, сидел на тяжелом, изматывающем совещании с поставщиками оборудования из соседнего региона. Он звонил мне в половине седьмого, раздраженно жаловался на несговорчивых партнеров и просил не ждать его к ужину, сославшись на то, что они заказали еду прямо в переговорную.
Мой взгляд скользнул ниже, к списку покупок. Сумма была внушительной даже для нашего семейного бюджета, который давно не знал серьезных потрясений. Наименование товара: "Симбикорт", порошок для ингаляций дозированный. Гормональный препарат для астматиков. Крайне специфический и дорогой.
Никаких картинных охов, сползаний по стене по правилам плохих сериалов или театральных слез не последовало. Я слишком стара для дешевых мелодрам, да и возраст дает о себе знать скорее ноющими к вечеру коленями и ломотой в пояснице, чем склонностью к красивым обморокам. Реакция моего тела была совершенно другой - дикой, животной и чисто физиологической.
Горло внезапно перехватило так сильно, словно весь кислород в нашей огромной квартире мгновенно выкачали, заменив его раскаленным песком с торфяников. Я сделала судорожный, сиплый вдох. В нашей семье ни у кого отродясь не было астмы. Вячеслав всегда бахвалился своим медвежьим здоровьем, каждое утро делал дыхательную гимнастику и откровенно презирал тех, кто "запускал" свой организм до хронических болезней. Я тоже не жаловалась на легкие, наша взрослая дочь Снежанна была абсолютно здорова, а оба внука носились по даче так, что за ними невозможно было угнаться.
Кому мой муж покупал специфическое рецептурное лекарство, пока "сидел на совещании"?
Ответ не формировался в голове четкой, законченной фразой. Он ворочался где-то в животе холодным, склизким комом предчувствия. Я вспомнила, как в последние месяцы Слава стал все чаще задерживаться на заводе. Как неуловимо изменились его привычки. Как он стал класть свой смартфон на стол экраном вниз - жест, который раньше был ему совершенно не свойственен, ведь мы никогда не прятали друг от друга телефоны. Как от его безупречно белых рубашек иногда исходил едва уловимый, чужой аромат сладковатой, дешевой ванили, который он упорно пытался перебить своим тяжелым сандаловым парфюмом, заявляя, что это запах нового освежителя воздуха в приемной.
Дверь ванной комнаты в конце коридора тихо щелкнула. Раздались мягкие, уверенные шаги босых ног по паркету. Я не успела даже смять чек и спрятать его обратно в карман.
В спальню вошел Вячеслав. В этот удушливый, пропахший уличной гарью вечер от него веяло альпийской морозной свежестью, ментолом и дорогим гелем для душа. На нем были выглаженные льняные домашние брюки и легкая светлая рубашка. Никаких вытянутых на коленях треников или полинявших маек - мой муж даже в стенах спальни выглядел так, будто через минуту к нам ввалится фотограф из журнала об успешных людях. Его слегка тронутые благородной сединой волосы были аккуратно зачесаны назад, на подтянутом лице ни единого следа многочасовой усталости, на которую он так любил жаловаться.
Он подошел к массивному комоду и привычным, отточенным годами жестом начал заводить свои швейцарские часы - тяжелый механический хронограф, который он снимал только перед тем, как встать под воду. Тонкий, сухой звук вращающихся шестеренок разрезал звенящую тишину комнаты. Вжик-вжик. Вжик-вжик.
- Слава, - мой голос прозвучал ровно, почти по-деловому глухо. Я сама удивилась, откуда взялось это ледяное спокойствие в эпицентре паники. Никаких истеричных ноток, просто констатация факта. - Я проверяла твои вещи перед химчисткой. Нашла вот это.
Я протянула руку с расправленным чеком, не сводя глаз с его лица.
- Кому ты покупал ингалятор вчера вечером?
Я ждала заминки. Вздоха удивления. Резкого раздражения от того, что жена без спроса копается в его карманах. Бегающего взгляда или неуклюжей попытки сменить тему. Хоть чего-то настоящего, уязвимого, человеческого, что выдало бы его с головой.
Но Слава не дрогнул. Ни один мускул на его ухоженном лице не дернулся. Он неспешно докрутил колесико часов, методично защелкнул браслет на левом запястье и только после этого плавно обернулся ко мне. В его карих глазах не было ни тени вины, испуга или растерянности. Наоборот, он скользнул взглядом по смятой бумажке в моих подрагивающих пальцах, затем перевел взгляд на мое напряженное, осунувшееся лицо, и в уголках его губ зародилась та самая, пугающе знакомая, мягкая и снисходительная улыбка. Улыбка доброго, бесконечно компетентного доктора, который вынужден слушать бессвязный бред своего любимого, но безнадежно больного пациента.
- Марисса, - он сделал шаг ко мне, обдав волной ментоловой свежести. Использовал мое домашнее, придуманное им же прозвище. - Ну что ты такое говоришь? Какой допрос из-за куска мусора?
Он подошел вплотную и мягко взял меня за плечи. Этот жест, со стороны казавшийся бы верхом супружеской заботы и нежности, на самом деле был строго фиксирующим. Его сильные пальцы чуть сильнее нужного вдавились в мои ключицы, буквально пригвождая меня к месту, не давая отстраниться. Мне вдруг стало невыносимо холодно.
- Ты же сама вчера утром звонила мне, - его бархатный, глубокий баритон обволакивал, гипнотизировал, заставляя вибрировать тяжелый воздух между нами. - Просила купить это лекарство для нашей консьержки, Антонины Петровны. Помнишь? У старушки началось страшное обострение астмы из-за этого проклятого дыма с горящих торфяников. Она чуть ли не задыхалась внизу, в холле. Я специально прервал совещание на пятнадцать минут и выскочил до дежурной аптеки на Ленина, чтобы ей помочь. Маша... - Он сделал идеальную, выверенную театральную паузу, слегка склонив голову набок. - Неужели ты совсем этого не помнишь? Ты еще стояла на балконе, поливала свой любимый фикус, и сказала мне в трубку, что у Антонины ингалятор пуст.
Пол под ногами слегка качнулся, словно мы стояли не в прочной железобетонной многоэтажке, построенной на века, а на палубе прогнившего корабля в шторм. Мой разум забуксовал, как колеса груженого пикапа в вязкой, раскисшей глине.
Консьержка. Антонина Петровна. Она действительно очень сильно кашляла позавчера, когда я спускалась вниз забрать свежую почту. Я кристально ясно помнила ее красное, покрытое испариной лицо, помнила, как она жаловалась на невыносимую духоту и отсутствие нормальной вентиляции в подъезде. Но звонила ли я Славе с этой просьбой? Просила ли купить столь дорогое лекарство постороннему человеку?
Я судорожно перебирала в памяти события вчерашнего утра. В молодости я помнила наизусть сотни ГОСТов и сложные формулы сопротивления материалов. На заводе, где мы со Славой познакомились, меня ценили за феноменальную, почти фотографическую память. Но за последние годы муж так часто, так искусно и с такой искренней заботой уличал меня в забывчивости, что я начала сама сомневаться в собственной адекватности.
Кадры вчерашнего дня мелькали перед мысленным взором, как в ускоренной, рваной перемотке. Я готовила сырники. Потом протирала пыль на полках. Потом вышла на балкон поливать цветы - фикус действительно слегка пожелтел от жары. Потом звонила Снежанне, чтобы обсудить предстоящую поездку внуков к нам на дачу. А Славе? Говорила ли я с мужем об ингаляторе, стоя с лейкой в руках? Деталь с цветами была такой точной, такой реалистичной, что она мгновенно встроилась в картину вчерашнего дня.
Моя уверенность в собственной правоте начала стремительно трещать по швам, осыпаясь сухой, старой штукатуркой.
- Я... не звонила, - произнесла я, но в моем голосе уже не было прежней жесткой, чертежной стали. Была лишь предательская, жалкая, дребезжащая неуверенность женщины, которая теряет почву под ногами. - Я бы точно запомнила название.
Вячеслав тяжело, мученически вздохнул. Он медленно убрал руки с моих плеч, аккуратно, двумя пальцами высвободил злополучный чек из моей сжатой ладони и не глядя бросил его в плетеную корзину для мусора, стоявшую в углу.
- Маша, меня начинают всерьез пугать эти твои провалы, - он посмотрел мне прямо в глаза. В его взгляде плескалась такая неподдельная, глубокая и светлая тревога, что мне захотелось физически сжаться в комок, спрятаться. - Ты опять пропустила утренние таблетки от давления? Мы же говорили об этом только на прошлой неделе. Сосуды головного мозга - это не шутки. Возраст берет свое, дорогая, тебе уже давно не тридцать. Гормональные перестройки, климакс - все это напрямую влияет на память и когнитивные функции. Тебе нужно обязательно показаться хорошему неврологу, я сам оплачу прием в платной клинике. Ты постоянно придумываешь проблемы на пустом месте, накручиваешь себя из-за ерунды, а потом у тебя по ночам тахикардия и бессонница.
Его слова проникали под кожу легко и безболезненно, как тонкие, хирургические иглы, впрыскивающие яд сомнения. "Ты путаешь детали, дорогая", "Марисса, этого разговора не было, ты снова что-то придумала", "Тебе просто показалось на фоне стресса и усталости". Он повторял эти фразы с разной периодичностью годами. И каждый раз я в итоге сдавалась. Отступала. Потому что его версия реальности всегда была логичнее, стройнее, благороднее моей. Он - успешный, собранный, великодушный бизнесмен, решающий проблемы подчиненных и даже консьержек. А я - стареющая, сидящая дома, увядающая жена, которая устроила нелепую сцену ревности из-за выброшенного бумажного чека.
Едкое, липкое чувство вины мгновенно затопило меня, смывая остатки здравого смысла и острых, интуитивных подозрений.
- Извини, - пробормотала я, поспешно отводя глаза в сторону. Мне стало физически стыдно за свои мысли. За то, что посмела копаться в его вещах с тайным умыслом найти изъян. - Наверное, я действительно забыла про этот разговор. Из-за этой невыносимой жары голова совсем не работает, словно ватой набита. Давление и правда скачет.
- Вот видишь, - голос Славы снова стал мягким, теплым и обволакивающим. Он потянулся ко мне и снисходительно, как маленькую девочку, поцеловал в макушку. Этот жест обжег меня унижением, скрытым под маской опеки, но я заставила себя выдавить жалкую, виноватую улыбку. - Все хорошо. Мы во всем разобрались. Просто отдохни. Выпей чаю с мятой, полежи. А я пойду поработаю в кабинете, мне нужно до полуночи просмотреть пару сложных смет для проходчиков.
Он отвернулся и вышел из спальни спокойной, уверенной походкой абсолютного хозяина жизни.
Я осталась одна посреди залитой светом комнаты. За плотно закрытым окном, пробиваясь сквозь монотонное гудение кондиционера, с новой силой завыла далекая сирена - где-то за рекой ветер снова раздул огонь на торфяниках. Я медленно опустила взгляд на свои руки. На коротко остриженные, без грамма лака ногти, на проступившую синеватую сеточку вен, на гладкое золотое обручальное кольцо, которое за долгие годы уже слегка врезалось в безымянный палец, став частью тела.
Из-за закрытой двери соседнего кабинета доносилось едва уловимое, методичное тиканье его запасных коллекционных часов, оставленных на рабочем столе. Тик-так. Тик-так.
Я стояла в своей красивой, безупречно чистой, безопасной квартире, смотрела на собственное отражение в зеркале шкафа-купе и с ледяным, сковывающим внутренности ужасом понимала самую страшную вещь на свете. Я не верю ему. Его слова были идеальной фальшивкой. Но, что было во сто крат хуже - я больше не верю собственному разуму. Моя идеальная, выверенная жизнь на самом деле была плотно запертой, невидимой клеткой, в которой я сама, добровольно, отдала мужу ключи от своей реальности. И прямо сейчас я задыхалась в ней сильнее, чем человек с самым тяжелым приступом.
Глава 2. Фасад для дочери
- Мам, ну почему у тебя опять такое лицо, словно мы на поминки приехали, а не на выходные отдыхать? - голос Снежанны прозвучал с той характерной раздраженно-снисходительной интонацией, от которой у меня мгновенно свело скулы.
Я не стала оборачиваться. Мой тяжелый, идеально наточенный японский шеф-нож с тихим, влажным хрустом рассекал тугую мякоть грунтовых помидоров. Кухня нашей загородной дачи была залита душным, желтоватым светом. За окном стояла такая липкая жара, что, казалось, даже воздух плавится над раскаленной брусчаткой двора. Привычный запах прогретой сосновой смолы намертво перебивался едким, назойливым духом тлеющих торфяников. Я смахнула каплю пота со лба тыльной стороной запястья. На мне были удобные льняные шорты песочного цвета и свободная хлопковая рубашка, но даже эта невесомая ткань сейчас казалась тяжелой броней, мешающей нормально дышать.
Я уехала из пыльной городской квартиры сегодня рано утром, сразу после бессонной ночи. Мне хотелось успеть открыть дачный дом, проветрить комнаты и загрузить холодильник до того, как приедут дети. Сбежать в работу руками всегда быломоим главным спасением.
- У меня обычное лицо, Снежа, - спокойно ответила я, смахивая нарезанные овощи в объемную керамическую миску. - Просто я устала. И от этой жары раскалывается голова.
Дочь шумно, театрально вздохнула. Она стояла у раскрытого настежь огромного двухдверного холодильника, явно наслаждаясь потоком ледяного воздуха. Полки перед ней ломились от еды: на нижней ждала своего часа трехкилограммовая фермерская свиная шея, которую я еще с утра замариновала в луке и специях, выше ровными рядами стояли контейнеры с домашним сулугуни, свежая зелень, бутылки с минеральной водой и охлажденный домашний лимонад. В нашем доме никогда не было пустых кастрюль или унылых полуфабрикатов. Я всегда была хорошей хозяйкой. Возможно, слишком хорошей. Настолько безупречной и бесперебойной функцией быта, что меня просто перестали замечать, воспринимая мой труд как базовую опцию.
- Папа ради нас жилы рвет на заводе, в субботу туда поехал, чтобы мы могли вот так собираться на природе, - Снежанна достала бутылку воды и захлопнула дверцу, отрезая спасительный холод. - А ты вечно всем недовольна. Знаешь, мам, я читала статью одного психолога... Тебе реально надо сходить к хорошему эндокринологу. Это гормоны. Климакс и возрастные изменения очень сильно бьют по психике, у женщин начинается паранойя на пустом месте. Посмотри на папу - он же золотой, всё в дом несет, всех нас обеспечивает, а ты его только пилишь и смотришь волком.
Я замерла, опершись ладонями о прохладный искусственный камень столешницы. Слова дочери не причинили острой боли, они скорее отозвались глухой, тупой тяжестью где-то под ребрами. Снежанна транслировала мысли отца с пугающей, почти магнитофонной точностью. Слава выстраивал этот фасад годами, кирпичик к кирпичику. Он - вечный праздник, неутомимый добытчик, великодушный и мудрый глава семьи. А я - стареющая, вечно уставшая и ничем не довольная женщина, чьи подозрения и тревоги нужно списывать исключительно на шалящие гормоны. Он дрессировал нашу дочь так же незаметно и методично, как дрессировал меня. И теперь она была его лучшим адвокатом.
- Иди проверь Кирилла, - ровным голосом сказала я, не вступая в заведомо проигрышный спор. - Он подозрительно затих на втором этаже. Как бы не добрался до дедовской коллекции инструментов в кладовой.
Во дворе приглушенно хрустнул гравий. Я выглянула в окно. Черный, вымытый до зеркального блеска внедорожник мужа плавно вкатился на парковочное место. Слава приехал с завода, где, по его словам, должен был в одиночестве разгребать субботние завалы со сметами поставщиков.
Он выбрался из машины, и я в очередной раз поймала себя на мысли, что мой муж выглядит отвратительно молодо для своих пятидесяти восьми. Подтянутый, энергичный, ни грамма лишнего веса. Он окинул взглядом двор, увидел выбежавшего навстречу Кирилла, подхватил десятилетнего внука на руки с легкостью, которой позавидовали бы многие тридцатилетние, и громко, раскатисто рассмеялся. Картинка из глянцевого журнала. Идеальный дедушка на идеальной даче.
Через десять минут Слава вошел на кухню. Он уже успел принять душ в ванной на первом этаже и переодеться в свежее, безупречно выглаженное темно-синее поло и светлые брюки. От него пахло морозной свежестью, дорогим мужским гелем и легким шлейфом сандала. Никакой усталости на лице, никакой бытовой беспомощности, свойственной стареющим мужьям, которые не знают, где лежат их собственные чистые полотенца. Мой муж контролировал свое пространство от и до.
- Девочки мои, чем помочь? - он по-хозяйски поцеловал Снежанну в щеку, а затем подошел ко мне. Его рука легла мне на талию. Жест, который со стороны выглядел воплощением супружеской нежности, но на самом деле был тяжелым, собственническим захватом.
- Марисса, ну куда ты встала у плиты в такую духовку? - его глубокий баритон вибрировал заботой, но карие глаза оставались холодными и цепкими. - Иди посиди в тенечке на веранде. У тебя сосуды, давление. Тебе вредно перенапрягаться, ты же еще вчера совсем без сил была. Я сам разожгу гриль и дожарю мясо. Давай, дорогая, марш отдыхать.
Снежанна умиленно вздохнула, глядя на эту сцену. А я смотрела на руки мужа, ловко забирающие у меня длинные кулинарные щипцы, и чувствовала, как внутри разрастается холодный, исследовательский интерес. Мой мозг чертежницы, привыкший всю жизнь искать скрытые изъяны в сложных механизмах, вдруг перестал паниковать и включился на полную мощность. Я отошла в сторону, уступая ему место у гарнитура, и молча кивнула.
Слава подошел к широкому подоконнику, достал из кармана брюк свой смартфон и положил его на пластик. Экраном вниз.
Это было микроскопическое движение, которое не заметил бы никто, кроме женщины, прожившей с ним три десятка лет в одной постели. Слава всегда был человеком открытым напоказ. Он всегда клал телефон экраном вверх, часто просил меня ответить на звонок, если у него были скользкие или занятые руки, никогда не прятал переписки с партнерами. А теперь этот черный, глянцевый прямоугольник лежал лицом вниз, словно хранил в себе государственную тайну.
Обед на просторной террасе проходил под аккомпанемент шипящего на газовом гриле мяса и неугомонной болтовни Снежанны о затянувшемся ремонте в их городской квартире. Я ела мало. Кусок идеального свиного стейка, приготовленного Славой, казался на вкус как прессованный картон. Жара не спадала, желтая дымка над лесом становилась всё плотнее, оседая на языке горьковатым привкусом гари.
Кирилл, быстро расправившись со своей порцией, начал ерзать на плетеном стуле. Ему было откровенно скучно слушать разговоры взрослых.
- Дед, а можно я в ту гонку поиграю? На твоем телефоне? У тебя там тачка прокачанная! - мальчишка, не дожидаясь ответа, потянулся через стол к аппарату Славы. Раньше муж всегда со смехом отдавал внуку смартфон, поощряя его интерес к современным гаджетам.
Но не сегодня.
Реакция Славы была молниеносной. Его рука метнулась над столом, перехватывая запястье Кирилла с такой силой, что мальчик ойкнул от неожиданности. Это длилось долю секунды. Слава тут же смягчил хватку, расплылся в своей фирменной, обезоруживающей улыбке и мягко потянул телефон к себе, подальше от детских рук.
- Не сегодня, герой, - бархатно произнес он. - Там важные рабочие сметы открыты, чертежи от проектировщиков висят. Нажмешь не туда, удалишь - и дедушке придется выплачивать неустойку размером с настоящий гоночный болид. Беги-ка лучше на качели.
Кирилл насупился, потер запястье, но спорить не стал, послушно спрыгнув со стула. Слава нажал на боковую кнопку блокировки, чтобы погасить экран, и в это мгновение я, сидящая по правую руку от него, успела бросить мимолетный взгляд на дисплей. На ярком фоне вместо привычного рабочего стола с иконками высветилась строгая панель ввода пароля. Шесть пустых кружочков, ожидающих цифрового кода.
Мой муж поставил шестизначный пароль на телефон. Мой идеальный, кристально честный муж, которому отродясь "нечего было скрывать от своей семьи".
- Передай соус, Маша, - попросил Слава, возвращаясь к еде, словно ничего не произошло.
Я взяла тяжелый стеклянный соусник и протянула ему. Слава наклонился ко мне через стол. Дистанция между нами сократилась до минимума. И в этот момент, сквозь густой запах жареного мяса, дыма от торфяников и его терпкого сандалового парфюма, мой нос уловил чужеродную ноту. Она отчетливо исходила от воротника его свежего поло.
Тот самый запах ванили, который я уже замечала раньше на его рубашках. Дешевой, приторно-сладкой, кондитерской ванили. Слава тогда раздраженно отмахнулся и сказал, что это новый дурацкий освежитель воздуха в офисной приемной. Но сегодня была суббота. Он клялся, что провел утро на заводе абсолютно один, за закрытыми дверями кабинета, копаясь в скучных бумагах.
Откуда тогда этот свежий, въедливый, почти липкий шлейф дешевых женских духов на воротнике его чистого поло, которое он переодел всего двадцать минут назад?
Мое тело отреагировало быстрее, чем разум успел выстроить окончательную логическую цепочку. Горло внезапно сжал жесткий спазм. Мне показалось, что кислород на веранде мгновенно выгорел дотла. Я сделала судорожный вдох, но легкие наполнились лишь горячим воздухом с привкусом лжи. Перед глазами на секунду поплыли темные, размытые круги.
- Мам, ты чего побледнела? - голос Снежанны прорвался сквозь нарастающий гул в ушах.
- Жара, - сипло выдавила я, отодвигая стул и с трудом поднимаясь на ноги. Пальцы предательски дрожали. - Пойду умоюсь ледяной водой. Давление и правда скачет.
- Я же говорил, - снисходительно и ласково констатировал Слава, методично отрезая кусок стейка. - Возраст, Марисса. Нужно беречь себя. Ты стала слишком мнительной.
Остаток дня слился для меня в тягучее, полубессознательное ожидание спасительной ночи. Я механически мыла посуду, машинально отвечала на вопросы внуков, кивала дочери, а в голове крутилась, скрипя несмазанными шестеренками, одна-единственная мысль. Пароль. Запах дешевой ванили на чистой одежде после "пустого" завода. Вчерашний ингалятор от астмы для мифической консьержки. Слава не просто оступился. Он планомерно, с комфортом и ледяной уверенностью жил двойной жизнью, параллельно выставляя меня выживающей из ума истеричкой, чтобы обезопасить свои тылы.