- -
- 100%
- +
- Клара, пойми, дело совершенно не в тебе. И даже не во мне. Просто мы с Ванессой внезапно оказались на одних вибрациях. Понимаешь? Она видит во мне непробужденную энергию древнего воина. Жизнь проходит, а я только баранку кручу по одному маршруту. Мне нужна искра.
Я стояла, прислонившись плечом к дверному косяку нашей спальни, и с легким, почти антропологическим интересом наблюдала за этим самым древним воином. Древнему воину на прошлой неделе стукнуло пятьдесят восемь. Он носил фланелевую рубашку в ненавязчивую клеточку, имел легкую, но уже не поддающуюся диетам склонность к полноте и водил троллейбус по маршруту номер четыре. Прямо сейчас вся нерастраченная энергия воина была направлена на то, чтобы максимально эргономично уложить вещи в два дорогих, жестких чемодана из поликарбоната. Чемоданы фирмы «Самсонайт», насыщенного графитового цвета, я сама же и подарила ему на юбилей три года назад. Кто бы мог подумать, что они послужат комфортабельным транспортом для его переезда в новую, вибрирующую жизнь.
Толик собирался обстоятельно. Никаких театральных швыряний носков в черные мусорные пакеты, никаких скомканных футболок или забытых зарядок от телефона. Мой муж всегда отличался бытовой педантичностью, которую я раньше, по наивности, принимала за надежность. Он не был беспомощным инвалидом в собственном доме. Он отлично знал, на какой полке лежат его зимние вещи, и сейчас аккуратно, стопочкой, укладывал на дно чемодана свои хлопковые трусы. Затем бережно, чтобы не помять воротнички, сворачивал рубашки - те самые, которые я еще в среду безупречно выгладила с паром. Рядом с рубашками в боковой карман уютно устроилась начатая упаковка таблеток от изжоги, мазь от радикулита с едким запахом змеиного яда и, конечно же, его любимая ортопедическая подушка с эффектом памяти. Воин воином, а спать на жестком матрасе шейный остеохондроз не позволяет.
За окном мерно, без всякого кинематографического надрыва и ревущих потоков ветра, моросил типичный осенний дождь нашего Зареченска. Мелкие капли лениво сползали по стеклу застекленной лоджии, размывая огни вечернего города. На мне были мои любимые темно-синие джинсы, идеально сидящие по фигуре, и мягкий бежевый кардиган из стопроцентного кашемира, удачно купленный на прошлой весенней распродаже. Я только полчаса назад вернулась с работы из краеведческого отдела Центральной библиотеки. От моих волос все еще едва уловимо пахло книжной пылью, старой паркетной мастикой и крепким черным чаем с чабрецом, который мы с моей коллегой Люсей заваривали в обеденный перерыв. Я не была забитой серой мышью в стоптанных тапках, я уважала себя, свой труд и свой гардероб. И, наверное, именно поэтому сейчас, глядя на собирающегося мужа, я не чувствовала ни малейшего желания упасть в обморок, заломить руки или устроить шумную сцену из старого итальянского кино.
- Вибрации, значит, - спокойно произнесла я, скрестив руки на груди. Ткань кардигана приятно согревала кожу. - И как, Толя, сильно вибрирует?
Он замер с парой теплых шерстяных носков в руках и посмотрел на меня с легкой укоризной. В его взгляде читалось откровенное разочарование. Наверное, Ванесса - эзотеричка, коуч по раскрытию женственности и по совместительству пассажирка его троллейбуса, открывшая ему глаза на тайное устройство Вселенной - рассказывала, что расставание непременно должно сопровождаться выбросом мощных энергетических потоков. А я стояла тут, совершенно не излучая ничего, кроме здорового сарказма и легкой усталости после рабочей смены.
- Ты всегда всё обесцениваешь, Клара, - вздохнул он, укладывая носки поверх ортопедических стелек. - Тридцать лет мы прожили, как по расписанию. Завтрак, работа, ужин, телевизор, сон. Никакого духовного роста. Ванесса говорит, что я заблокировал свою истинную сущность в бытовой рутине. Что мне нужно срочно очистить пространство.
- Очищай, - легко согласилась я, отстраняясь от косяка. - Застегивай чемодан только аккуратнее, там молния иногда заедает на правом углу.
Толик послушно застегнул молнию, щелкнул кодовым замком и выпрямился. В комнате повисла неловкая пауза. Он явно ждал, что я сейчас прегражу ему путь к двери, начну вспоминать молодость, наши поездки на Черное море с маленькой дочкой или, на худой конец, расплачусь, умоляя остаться. Но я молча развернулась и пошла на кухню.
Кухня всегда была моим местом силы, моим личным кабинетом психотерапии, где любые проблемы решались правильным соотношением специй. Здесь пахло кардамоном, чистящим средством с ароматом лимона и жареным маслом. Я подошла к большому белому холодильнику и открыла дверцу. Внутри царил идеальный порядок, который я поддерживала не из маниакального перфекционизма, а просто потому, что любила качественную и вкусную еду. На стеклянных полках ровными рядами стояли лотки с фермерскими яйцами, лежали пучки свежей кинзы, базилика и укропа, в масленке желтел кусок отличного вологодского масла, а в прозрачной кастрюле остывал золотистый куриный бульон. Я всегда считала, что пустой холодильник с одинокой банкой растворимого кофе - это признак тяжелого душевного упадка. У нормальной женщины дома всегда должен быть стратегический запас продуктов на случай внезапных гостей, глобального потепления или, как выяснилось сегодня вечером, ухода мужа к молодой любовнице.
Я достала с верхней полки качественный пластиковый контейнер с плотно прилегающей крышкой. Затем взяла со столешницы чугунную сковороду, на которой под стеклянной крышкой томились вечерние сырники. Я приготовила их сразу после возвращения с работы, пока Толик еще только набирался смелости для своего монолога о вибрациях. Идеальные сырники - это искусство, не терпящее суеты. Творог должен быть сухим, муки - самый минимум, а обжаривать их нужно на смеси растительного и сливочного масел, чтобы корочка получилась хрустящей, а серединка оставалась нежной, как суфле.
Подцепив кулинарной лопаткой четыре румяных, пышных кругляша, я аккуратно переложила их в контейнер. Воздух мгновенно наполнился запахом теплой ванили. Я закрыла крышку до щелчка и направилась в прихожую.
Толик уже выкатил оба чемодана в коридор. Он обул свои демисезонные ботинки на толстой подошве и теперь стоял у зеркала, натягивая легкую осеннюю куртку. Выглядел он немного растерянным. Его взгляд бегал по знакомым виниловым обоям, по рожку для обуви, по деревянной вешалке. Наверное, в этот момент энергия древнего воина дала небольшую трещину, лоб в лоб столкнувшись с реальностью покидаемого многолетнего уюта.
Я подошла к нему и спокойно, без единой дрожи в голосе, протянула контейнер.
Толик машинально взял пластиковую коробочку, моргнул и непонимающе уставился на меня.
- Что это? - глухо спросил он, переводя взгляд с контейнера на мое лицо.
- Сырники, - ответила я. - Ну-ну, Толя. Иди, ищи свою абсолютную гармонию и распаковывай чакры. Только Ванесса твоя, как ты сам мне как-то рассказывал, питается исключительно праной, сырым шпинатом и смузи из сельдерея. Возьми сырники на дорожку. На одних просветленных вибрациях и медитациях твой застарелый гастрит долго не протянет. А пить пищевую соду по ночам, как ты любишь, вредно для сосудов.
Лицо Толика на секунду вытянулось. Он открыл было рот, чтобы выдать очередную заученную тираду про токсичность моего мышления или про то, что сырой сельдерей отлично очищает карму рода, но запах свежей ванильной выпечки, пробивающийся даже сквозь плотно закрытую крышку, предательски ударил ему в нос. Он нервно сглотнул. В его выцветших голубых глазах мелькнула паника человека, который только что осознал, что обменял пожизненную гарантию горячего, вкусного ужина на абонемент в духовный космос с сомнительным меню.
- Клара... - начал он, и голос его заметно дрогнул. - Ты извини меня, если сможешь. Я правда не хотел, чтобы так вышло на старости лет.
- Ключи оставь на тумбочке, - ровным тоном перебила я, не давая ему скатиться в дешевую сентиментальность. - И шарф застегни, на улице промозгло. Осень все-таки. Береги горло.
Он покорно вытащил из кармана куртки связку ключей с потертым брелоком в виде автомобильного руля, со звоном положил их на дубовую тумбочку возле зеркала. Затем взялся за выдвижные ручки своих шикарных чемоданов, толкнул тяжелую входную дверь и шагнул в прохладный, пахнущий сырой штукатуркой сумрак подъезда.
- Прощай, Клара, - выдавил он напоследок, не оборачиваясь.
Я ничего не ответила. Просто шагнула вперед и мягко, но твердо закрыла дверь. Щелкнул замок, отсекая прошлое. Я стояла в прихожей и внимательно слушала. Вот лязгнули металлические дверцы нашего старого лифта. Вот натужно загудел изношенный мотор, увозя вниз моего бывшего мужа, его радикулит, его дорогие чемоданы и его новую, искрящуюся жизнь.
В квартире повисла густая, звенящая тишина. Это не была пугающая пустота одиночества, это было похоже на то специфическое чувство, когда ты приходишь в читальный зал библиотеки рано утром, до первых посетителей. Воздух словно замер. Только монотонно тикали большие настенные часы в гостиной, да за окном тихо шелестел по карнизу мелкий, упорный дождь.
Тридцать лет брака. Целая огромная эпоха, уместившаяся в два чемодана на силиконовых колесиках. По негласным правилам жанра, мне полагалось сейчас сползти по стеночке на коврик, обхватить колени руками и завыть белугой от несправедливости судьбы. Или срочно позвонить нашей дочери Ане в Москву и рыдать в трубку, пугая взрослого ребенка. Или пойти в ванную, включить холодную воду и долго смотреть в зеркало на свои морщинки, жалея безвозвратно потраченную молодость.
Но я не чувствовала подступающих слез. Внутри было странно, непривычно, словно я внезапно оказалась в чужом городе без подробной карты, но паники не было. Было лишь невероятно острое осознание свершившегося факта.
Я машинально поправила носком ботинка сбившийся коврик у порога и медленно пошла обратно на кухню. Включила верхний свет, заливший пространство теплым желтым свечением. Кухня выглядела точно так же, как и десять минут назад, когда здесь еще присутствовал мой статус законной, замужней женщины. На столе лежала забытая Толиком вчерашняя газета с неразгаданными кроссвордами, а рядом стояла его любимая кружка - огромная, нелепая керамическая бадья с дурацкой, наполовину стершейся золотой надписью «Шеф». Эту тяжелую кружку ему подарили коллеги из автопарка лет пятнадцать назад. Я всегда искренне терпеть не могла эту посудину. Она занимала слишком много места в сушилке, из нее было жутко неудобно пить чай, и она вечно оставляла липкие чайные круги на моей чистой скатерти.
Я подошла к столу и внимательно посмотрела на облезлую надпись. «Шеф». Древний воин. Искатель искры и покоритель вибраций.
Дождь за окном чуть усилился, превращая свет уличных фонарей в размытые акварельные пятна. Я провела рукой по гладкой столешнице. Квартира у нас была хорошая, просторная двушка с высокими потолками в крепком кирпичном доме. Эту квартиру я получила в наследство от родителей еще до брака с Толиком, так что делить квадратные метры нам, к счастью, не придется. Никаких позорных судов, никаких унизительных дележек венских стульев и хрустальных салатниц. Вся эта мебель, эти массивные книжные шкафы, забитые подписными изданиями, этот дубовый паркет, который я натирала мастикой дважды в год - все это изначально было моим миром. Толик всегда был здесь немного гостем, уютно устроившимся в предложенном мягком кресле. И вот теперь гость решил сменить отель на более экстравагантный.
Удивительная штука - человеческая память. Когда мы были молодыми, когда Анечка еще ходила в детский сад с огромными бантами, Толик казался мне центром вселенной. Он чинил перегоревшие розетки, приносил зарплату, мы вместе ездили на электричке на дачу сажать эти бесконечные, никому в итоге не нужные кабачки. Нам искренне казалось, что это и есть любовь - совместное, солидарное преодоление бытовых трудностей. А потом Аня выросла, уехала учиться в столицу, вышла замуж за хорошего парня-айтишника, и мы остались вдвоем. И внезапно оказалось, что без кабачков, ипотек и проверки школьных дневников говорить нам, в общем-то, не о чем.
Мой личный мир сужался до редких, ветхих страниц в краеведческом отделе, где я работала последние двадцать пять лет. Я любила свою работу. Любила восстанавливать историю нашего Зареченска по крупицам, перебирая подшивки старых губернских ведомостей и расшифровывая выцветшие записи метрических книг. Там я была уважаемым профессионалом, человеком, к которому приходили за экспертными знаниями. А переступая порог дома, я неумолимо превращалась в функцию. Клара-жена. Клара-повариха. Клара, которая точно знает, где лежат чистые носки, как оплатить квитанции за свет и где лежит полис обязательного медицинского страхования.
Видимо, Ванесса, с ее модными подкастами по раскрытию первозданной женственности и медитациями на восковые свечи, смогла дать ему то, чего я дать уже категорически не могла - сладкую иллюзию его собственной грандиозности. Иллюзию того, что он не просто уставший мужик с надвигающейся пенсией и больной поясницей, а неразгаданная тайна мироздания. Ну что ж, каждый развлекается как может. Я предпочитала разгадывать тайны градостроительства девятнадцатого века, а он решил разгадывать тайны тибетских поющих чаш. Каждому свое.
Внезапно сквозь пелену легкой растерянности в моей голове пробилась абсолютно четкая, кристально ясная и до безобразия практичная мысль. Я замерла, пораженная простотой этой идеи.
Боже мой. Мне ведь теперь не нужно каждый божий вечер после работы сломя голову забегать в мясной отдел рынка. Мне больше не нужно стоять у горячей плиты и жарить по целой чугунной сковородке котлет, только потому, что мужчина без куска мяса на ужин чувствует себя абсолютно голодным. Мне не нужно варить трехлитровые кастрюли жирного, наваристого борща, который я сама ем разве что раз в месяц под настроение. Мне больше не нужно выслушивать капризные жалобы на то, что изысканная, запеченная с розмарином и лимоном дорадо - это какая-то трава, а не нормальная еда.
Мое время теперь принадлежало только мне. И мой холодильник с его идеальным порядком - тоже.
Я взяла нелепую кружку за толстую ручку. На дне еще оставался темный ободок от недопитого утреннего растворимого кофе, который Толик предпочитал моему свежесваренному эспрессо. Я не стала ее мыть. Я просто открыла дверцу нижнего шкафчика под раковиной и спокойным, абсолютно выверенным движением отправила кружку с надписью «Шеф» прямо в мусорное ведро, поверх картофельных очистков. Тяжелая керамика глухо стукнулась о пластик дна.
Я выпрямилась, отряхнула руки и посмотрела в темное окно. Мой привычный, уютный и предсказуемый мир, строившийся три десятка лет, только что рухнул, разлетевшись на осколки. Но почему-то в этом новом, разрушенном мире мне вдруг стало подозрительно легко и вкусно дышать.
Жизнь, определенно, только начиналась. И первым делом в этой новой, свободной жизни я собиралась налить себе бокал хорошего сухого вина. Просто потому, что теперь я могла себе это позволить.
Глава 2. Идеальный луковый пирог
- Мам, ты только не вздумай подавлять эмоции, ладно? Это прямой путь к тяжелой психосоматике. Гнев нужно проживать экологично! - голос моей тридцатидвухлетней дочери Ани, пропущенный через динамик телефона, звучал так, словно она зачитывала методичку для начинающих кризисных переговорщиков.
Телефон лежал на кухонном столе, прямо между деревянной перечницей из карельской березы и пузатой стеклянной банкой с крупной морской солью. За окном занималось влажное, прозрачное осеннее утро. Вчерашний затяжной дождь, наконец, иссяк, оставив после себя до блеска вымытый асфальт во дворе и легкую, почти хрустальную изморозь на чугунных перилах моей застекленной лоджии.
- Анечка, - вздохнула я, зажимая аппарат плечом и одновременно утрамбовывая кофе в рожок моей старенькой, но невероятно верной итальянской кофеварки. - Мой гнев сейчас нуждается не в экологичном проживании, а в щепотке мускатного ореха. Со мной все в абсолютном порядке.
- Мама, ну какое в порядке! - Аня в своей московской квартире, судя по характерному звону посуды, нервно мешала ложечкой свой утренний матча-латте на миндальном молоке. - Папа прислал мне ночью целую простыню текста в мессенджере. Пишет, что он пробудил в себе спящего древнего воина, что вы расстались без агрессии, потому что отпустили друг друга в свободный полет к свету. Это же классический газлайтинг! Он пытается переложить ответственность за свою измену на законы Вселенной! Я уже скинула тебе контакт отличного гештальт-терапевта. Она потрясающе работает с травмами предательства и нарушением личных границ.
Я нажала кнопку, и кухня наполнилась густым, успокаивающим гудением помпы, а затем и плотным ароматом свежей арабики. Никакого растворимого суррогата, который так любил наспех заваривать по утрам мой бывший муж.
- Твой отец не умер, Аня, - спокойно ответила я, глядя, как темная, маслянистая струйка эспрессо наполняет мою любимую кофейную чашку из тонкого императорского фарфора. - Он просто внезапно уверовал в переселение душ и целебную силу сырого шпината. Это, к сожалению, не лечится у самого лучшего гештальт-терапевта Москвы. Это лечится исключительно временем, осенними сквозняками и неминуемым обострением его застарелого гастрита.
- Ты опять все обесцениваешь, мам. У тебя типичная стадия отрицания, - не унималась дочь. - Тебе нужно дать себе право на слабость. Выплакаться, покричать в подушку, может быть, порвать его фотографии. Выплеснуть боль наружу! Мой психолог говорит, что если держать обиду в теле, она превращается в мышечный панцирь.
- Моя единственная боль прямо сейчас заключается в том, что мне нужно правильно карамелизовать толстые стебли лука-порея в сливочном масле, чтобы они ни в коем случае не подгорели, - я переставила телефон на широкий подоконник, подальше от плиты. - Целую тебя, милая. Беги на работу к своим айтишникам и не накручивай себя. Вечером спокойно созвонимся.
Я сбросила вызов, оставив Аню наедине с ее современными тревогами, и обернулась к своему царству. Мой большой белый холодильник тихо и довольно урчал в углу кухни. Я открыла его массивную дверцу, окинув хозяйским взглядом свои запасы. Идеальные ряды пластиковых лотков, пучки свежей кинзы в банке с водой, ровные ряды баночек с домашними соусами.
Забавно, что в дешевых мелодрамах брошенные жены обычно обнаруживают в холодильнике одинокую повесившуюся мышь, засохший кусок сомнительного сыра и бутылку дешевого вина, после чего картинно впадают в экзистенциальную тоску на полу. К счастью, моя тоска надежно компенсировалась наличием десятка отличных фермерских яиц с яркими желтками, пузатой стеклянной бутылочки тридцатипроцентных сливок и приличного куска настоящего швейцарского грюйера.
Проснувшись сегодня на два часа раньше привычного звонка будильника из-за внезапно наступившей на второй половине кровати тишины, я решила использовать это время с толком. Этим утром я собиралась испечь классический французский киш с луком-пореем. Блюдо невероятно вкусное, возмутительно калорийное и абсолютно, категорически неприемлемое для Анатолия Вербова.
Тридцать лет нашего брака не были беспросветным адом, нет. Толик никогда не был домашним тираном, он не стучал кулаком по дубовому столу и не требовал подавать ему тапочки в зубах после смены в автопарке. Он умел сам загрузить стиральную машину и мог сварить себе вполне съедобные пельмени. Но он был носителем классического, неискоренимого мужского консерватизма в еде. Овощной пирог для него был бессмысленным «силосом», сыр с благородной плесенью - «вонючим мылом», а любая рыба, не зажаренная до состояния сухаря в плотном кляре, презрительно именовалась «кошачьей радостью». Еда без отчетливого, солидного куска мяса в его картине мира считалась просто гарниром. И я, как хорошая, правильная жена, долгие годы балансировала между своим желанием кулинарных экспериментов и его фундаментальной потребностью в наваристом борще с салом и макаронах по-флотски.
Я отрезала щедрый кусок ледяного сливочного масла и бросила его в глубокую стеклянную миску с просеянной мукой. Рубленое песочное тесто любит холодные руки и холодный, трезвый рассудок. Разминая твердое масло с мукой в мелкую крошку, я физически ощущала, как из моих плеч уходит нервное напряжение вчерашнего вечера.
Мне совершенно не хотелось плакать. По негласным правилам жанра брошенная женщина моего возраста должна была сидеть на полу, обхватив колени, и рыдать о безвозвратно потерянной молодости. Или с остервенением кромсать кухонными ножницами галстуки и рубашки неверного супруга. Но кромсать рубашки, которые я же сама позавчера безупречно выгладила с паром, стоя у гладильной доски? Это не психологический катарсис, это глупый бытовой вандализм и откровенное неуважение к собственному труду. Я уважала себя слишком сильно, чтобы портить хорошие вещи из-за чужой глупости.
Я скатала готовое тесто в упругий, гладкий шар, завернула его в пищевую пленку и убрала в холодильник отдохнуть. Теперь лук. На тяжелой чугунной сковороде, доставшейся мне еще от бабушки, тихо зашипела смесь качественного сливочного и оливкового масел. Я высыпала туда нарезанные толстыми кольцами светлые стебли порея. Кухня мгновенно наполнилась густым, сладковатым, обволакивающим ароматом. Этим запахом пропиталось все: мои волосы, льняные занавески, деревянная столешница, сам утренний воздух. Это был запах моей новой, единоличной территории, где мне больше не нужно было ни под кого подстраиваться.
Интересно, подумала я, помешивая лук деревянной лопаткой, чем именно сейчас завтракает мой новоявленный древний воин? Его эфирная Ванесса, как он сам мне рассказывал с благоговением в голосе, питается исключительно зелеными боулами, сырой морковью и доставками веганской еды. Я живо представила картину: мой Толик, тридцать лет привыкший к горячей молочной овсянке со сливочным маслом или яичнице из трех фермерских яиц с докторской колбасой, грустно жует пророщенную пшеницу, сидя на жесткой бамбуковой циновке. И его колени. О, его бедные, многострадальные колени! Водителю троллейбуса с его развивающимся артритом категорически противопоказаны утренние сквозняки новостроек и сидение на холодном полу в позе лотоса.
От этой внезапно нарисовавшейся в голове картины мне стало даже не злорадно, а просто легко и смешно. Мужчина, с которым я делила квитанции за коммуналку, поездки на дачу к пресловутым кабачкам и долгий выбор моющихся обоев для коридора, вдруг превратился в комичного персонажа из чужого, довольно плохо написанного спектакля. Он не стал для меня абсолютным злодеем, он просто стал чужим.
Я достала отдохнувшее тесто из холодильника, тонко раскатала его скалкой и уложила в рифленую керамическую форму, аккуратно прижимая нежные края пальцами. Затем ровным слоем выложила золотистый, карамелизованный порей, отдавший маслу весь свой сок. В отдельной глубокой пиале я энергично взбила венчиком яйца со сливками, добавила щепотку соли, немного свежемолотого черного перца и тот самый спасительный мускатный орех. Вылила густую заливку на лук и щедро засыпала все это великолепие натертым грюйером. Духовка уже была разогрета до нужной температуры. Пирог отправился внутрь, а я уселась на скрипучий деревянный табурет с чашкой уже немного остывшего эспрессо.
В квартире стояла потрясающая, глубокая акустика свободного пространства. В ней не было вакуума одиночества, в ней было место для меня. Никто не бубнил утренние политические новости по телевизору в гостиной, делая звук громче раздражающего предела. Никто не кряхтел в ванной, ругаясь на то, что тюбик с дорогой зубной пастой опять выдавлен с середины, а не с конца. Никто не оставлял мокрые следы сорок третьего размера на чистом кафеле в коридоре.
Я посмотрела на пустую металлическую сушилку над раковиной. Вчера вечером я выкинула в мусорное ведро огромную, уродливую керамическую кружку с облезлой золотой надписью «Шеф», которую Толик обожал всем сердцем. И теперь на сушилке ровными рядами стояли только мои элегантные, тонкостенные чашки с легким цветочным узором. В этом маленьком, незначительным бытовом факте скрывалась такая колоссальная, осязаемая свобода, что у меня слегка закружилась голова.
Мне пятьдесят шесть лет. У меня отличная, теплая квартира с высокими потолками в хорошем кирпичном доме. У меня взрослая, самостоятельная дочь, живущая своей жизнью в столице. У меня нет ни малейшего желания срочно бежать к косметологу, чтобы колоть в лицо модную гиалуроновую кислоту, или покупать обтягивающие леопардовые платья, чтобы кому-то доказать свою женскую состоятельность. Я просто хочу жить. Вкусно, осмысленно, спокойно и исключительно по своим правилам.
Спустя сорок минут таймер духовки издал мелодичный, короткий дзинь. Я надела плотные тканевые прихватки и вытащила форму на деревянную подставку. Киш был идеален, как с обложки кулинарного журнала. Тесто схватилось аппетитной, хрустящей румяной корочкой, а сырно-сливочная начинка слегка подрагивала в центре, выпуская легкие облачка горячего, одуряюще вкусного пара. Я не стала дисциплинированно ждать, пока он полностью остынет, как того строго требовали правила французской гастрономии. Взяла нож, отхватила себе солидный, дымящийся треугольный кусок и переложила на плоскую тарелку.