- -
- 100%
- +
Вот она, виновница торжества. Латунная гайка, вросшая в корпус смесителя насмерть.
Я примерила разводной ключ. Затянула.
— Поехали.
Не идет. Гоша затягивал её пять лет назад, и, видимо, это было единственное, что он сделал в этом доме на совесть.
Я уперлась ногами в тумбу. Руки скользили. Ключ впивался в ладонь.
— Ну же! Давай!
Ничего.
В отчаянии я огляделась. Мне нужен рычаг. Что-то длинное и прочное. Взгляд упал на металлическую трубку от пылесоса, стоящего в углу. Я схватила её, надела на ручку ключа.
— Архимед мне в помощь, — прохрипела я.
Нажала. Трубка скрипнула. Я повисла на ней всем телом.
ХРЯСЬ!
Звук был таким, будто сломалась кость. Но это была не кость. Гайка стронулась. Я крутила её, чувствуя, как с каждым оборотом из меня выходит напряжение последних дней. Я выкручивала не просто кусок металла. Я выкручивала из себя зависимость. Я выкручивала память о том, как просила, умоляла, напоминала.
Букса выпала мне в руку — черная, с разъеденной резиной.
— Сдохла, — констатировала я.
Вставить новую было делом двух минут. Закрутить. Затянуть (но без фанатизма, как советовал гнусавый мужик из телефона). Надеть маховик. Винт. Заглушка.
Я снова нырнула под раковину и открыла воду.
Сердце колотилось так, что отдавалось в ушах. Я медленно подняла рычаг смесителя.
Вода потекла ровной, упругой струей. Я закрыла кран. Ни капли. Сухо.
Я сползла на пол, прямо в лужу, которую еще не успела вытереть. Спина прижалась к мокрому фасаду кухни. Я посмотрела на свои руки: грязные, в ржавчине, с кровоточащей ссадиной на костяшке и сломанным ногтем.
Но это были руки победителя.
— Я могу, — сказала я в тишину кухни. — Слышишь, Гоша? Я могу сама.
Меня начало трясти. Не от холода, хотя пижама промокла насквозь. Это выходил адреналин. Я засмеялась — тихо, потом громче. Это был странный смех, пополам с всхлипами, но в нем не было истерики. В нем была сила.
Я, Анора Светлакова, которая двадцать лет считала, что мужская работа — это табу, только что починила кран разводным ключом и трубой от пылесоса. И мир не рухнул. Наоборот, он стал чуть более устойчивым.
В этот момент на столе, в лужице воды, засветился экран телефона.
Входящий вызов. Время — 06:15 утра.
На экране фото: женщина с поджатыми губами и высокой прической.
«Зоя Петровна». Свекровь.
Я замерла. В другое время, в той, прошлой жизни, я бы сейчас вскочила, откашлялась, сделала голос мягким и приветливым. «Да, Зоя Петровна, конечно, извините, что так рано…».
Но я сидела в луже, с разбитой рукой и разводным ключом на коленях.
Я провела мокрым пальцем по экрану, принимая вызов. Громкая связь.
— Анора! — голос свекрови звенел, как циркулярная пила. — Ты время видела? Почему ты трубку не берешь сразу? Я звоню уже второй раз!
— Доброе утро, Зоя Петровна, — мой голос был спокойным и низким. — У меня была небольшая авария. Что случилось?
— Авария у неё… У нас катастрофа! Гошенька мне звонил полчаса назад! Он в истерике! У него сегодня важная встреча с партнерами, а у него ни одной чистой рубашки! Ни одной! Он говорит, что открыл шкаф, а там всё мятое!
Я представила Гошу, который мечется по квартире Паулины, пытаясь найти утюг, которого там, скорее всего, нет и в помине.
— И что вы предлагаете? — спросила я, разглядывая сломанный ноготь.
— Как что?! — Зоя Петровна задохнулась от возмущения. — Ты жена или кто? Ты почему мужа отпустила без наглаженного белья? Он, бедный мальчик, работает на износ, строит вам будущее, а ты даже за его гардеробом уследить не можешь! Он сказал, что ему пришлось ехать в магазин и покупать новую рубашку, потому что старая пахнет… чем-то строительным! Это позор, Анора!
Я взяла разводной ключ. Холодная сталь приятно холодило ладонь.
— Зоя Петровна, — перебила я её тираду. — Послушайте меня внимательно. Ваш «бедный мальчик» ушел от меня три дня назад. Он живет с другой женщиной. Её зовут Паулина Плетнева.
Тишина в трубке была такой внезапной, что мне показалось, связь оборвалась.
— Что… что ты несешь? — прошептала свекровь. — Какая Паулина? Гоша сказал, что он просто ночевал на объекте…
— Он ночевал на объекте, у которого есть имя и тридцать миллионов папиных денег, — жестко сказала я. — И он украл у меня все сбережения, Зоя Петровна. И инструменты. И даже кофемашину.
— Ты врешь! — взвизгнула она. — Мой сын не вор! Это ты его довела! Ты вечно его пилила, вечно тебе денег мало было! А теперь придумываешь небылицы, чтобы скрыть свою никчемность как хозяйки! Рубашки! Почему нет рубашек?!
Я встала. Вода с пижамы капала на пол, но я чувствовала себя так, будто на мне королевская мантия.
— Рубашек нет, потому что я перестала быть его прислугой, — отчеканила я. — Если Гоше нужно погладить воротничок, пусть попросит свою новую музу. Она молодая, руки гибкие, справится. А если нет — пусть учится гладить сам. Или звонит вам. Вы же его мама, вот и позаботьтесь о его внешнем виде.
— Да как ты смеешь… Я приеду! Я сейчас же приеду и наведу порядок!
— Не трудитесь. Замки я сменила вчера, — соврала я, но тут же решила, что сделаю это сегодня же, как только найду деньги на личинку. — И еще, Зоя Петровна. Больше не звоните мне с претензиями по поводу быта вашего сына. У него теперь новая прачка. Спросите у неё, почему ваш гениальный мальчик ходит мятым.
Я нажала «отбой» и, подумав секунду, заблокировала номер.
Телефон полетел на стол, скользнув по мокрой поверхности.
Я стояла посреди кухни. Грязная, мокрая, уставшая до смерти. Но внутри меня разгорался огонь. Я починила кран. Я отшила свекровь. Я выжила.
— Тася! — крикнула я в коридор, зная, что дочь наверняка проснулась от моего грохота.
Дверь комнаты приоткрылась. Таисия выглянула, заспанная, с всклокоченными волосами.
— Мам? Ты чего орешь? И почему тут… — она увидела лужу. — О боже, мы тонем?
— Уже нет, — я пнула ногой старую, черную резинку от кран-буксы, валявшуюся на полу. — Мы всплываем, Тася. Тащи тряпки. У нас сегодня генеральная уборка. Вымываем всё. И воду, и прошлое.
Дочь посмотрела на меня, на разводной ключ в моей руке, на мою сумасшедшую улыбку. И вдруг улыбнулась в ответ.
— Ты крутая, мам. Реально крутая.
— Я знаю, — ответила я, чувствуя, как начинает болеть сбитая рука. — А теперь за работу. Через два часа мне нужно быть на объекте. И я должна выглядеть так, будто не сражалась с сантехникой, а спала на облаке.
Я взяла тряпку и бросила её в лужу. Вода впиталась, оставляя чистый след на линолеуме. Так же, как я собиралась впитать в себя эту новую реальность и оставить после себя чистоту.
Гоша думал, что без него здесь всё развалится? Что краны потекут, лампочки перегорят, а я зарасту грязью?
Черта с два.
В этом доме теперь будет работать всё. И работать идеально. Потому что теперь здесь главный инженер — я.
Глава 14
Десять оттенков серого. Не название дешевого романа, а моя персональная пытка на это утро.
Я стояла посреди огромной гостиной особняка Плетнева, скрестив руки на груди, и с ненавистью смотрела на стену. На идеально выровненной, ослепительно белой штукатурке в ряд красовались десять квадратных выкрасов. Для обычного человека они выглядели бы одинаково — просто серые пятна. Но я видела нюансы. И то, что я видела, мне категорически не нравилось.
Рядом, источая аромат холодного кофе и дорогого антисептика, стоял Матвей Монахов. Он держал в руках планшет, на экране которого светилась 3D-визуализация интерьера.
— Артикул RAL 7040, — произнес он своим ровным, не терпящим возражений тоном. — «Грозовая туча». Это выбор дизайнера, утвержденный Петром Петровичем. Я не понимаю, что вас смущает, Светлакова.
— Меня смущает физика, Матвей Андреевич, — я подошла к стене ближе, чувствуя, как внутри закипает раздражение. — Вы видите этот оттенок?
Я ткнула пальцем в третий квадрат слева — тот самый, на котором настаивал Монахов.
— Вижу. Благородный холодный серый. Тренд сезона. Лондонская школа дизайна.
— Это не Лондон, это морг в пасмурный день, — отрезала я. — Посмотрите на окна.
Я указала на панорамное остекление, занимавшее почти всю внешнюю стену. За стеклом, в утренней дымке, стояли вековые сосны. Их густая, насыщенная зелень работала как огромный светофильтр.
— У нас здесь северная сторона плюс хвойный лес, — начала я объяснять, как первокурснику. — Свет, проходя через хвою, получает зеленый рефлекс. Ваш «благородный серый» имеет холодный синий подтон. Синий плюс зеленый — что получается?
Монахов нахмурился, оторвавшись от планшета.
— Я не на уроке ИЗО, Анора Борисовна.
— Получается грязь, — я не дала ему уйти от ответа. — Грязная, болотная жижа. Как в подъезде хрущевки, которую не красили с восьмидесятых. Когда солнце выйдет из-за облаков, этот ваш «Лондон» превратит гостиную за тридцать миллионов в подвал с плесенью.
Матвей вздохнул. Это был вздох человека, вынужденного объяснять высшую математику голубю. Он аккуратно положил планшет на подоконник (предварительно проверив, нет ли там пыли) и повернулся ко мне.
— Светлакова, вы — прораб. Точнее, лицо, исполняющее обязанности прораба. Ваша задача — обеспечить ровность стен и соблюдение технологии нанесения. Выбор цвета — это прерогатива заказчика и его дизайн-бюро. Если Паулина Петровна выбрала этот оттенок, значит, он будет здесь.
Имя Паулины прозвучало как скрежет пенопласта по стеклу. Конечно. «Лондонская школа». Девочка, которая видела этот дом только на экране макбука, сидя в кофейне, решила, что знает лучше, как ляжет свет в реальном лесу.
— Паулина Петровна может красить свою жизнь в любой цвет, — процедила я, чувствуя, как пальцы сами сжимаются в кулаки. — Но я не позволю испортить этот объем. Плетнев потом с меня спросит, почему у него стены «давят».
— Спросит с меня, — жестко оборвал Монахов. — Я технадзор. Я утверждаю решения. Красьте по артикулу. У вас срок сдачи малярных работ — пятница. Если начнете самодеятельность, вылетите из графика.
Он посмотрел на часы — те самые, дорогие, швейцарские. Жест, который всегда меня бесил. «Твое время стоит копейки, мое — миллионы».
— Нет, — сказала я тихо.
Матвей, уже собравшийся отойти, замер.
— Что «нет»?
— Я не буду это красить.
Он медленно повернулся. В его глазах цвета стали загораться опасные искры.
— Вы отказываетесь выполнять прямое распоряжение?
— Я отказываюсь делать брак.
Я метнулась к углу, где были сложены банки с краской и колерами. Мой взгляд упал на открытую банку базовой белой эмульсии и набор пигментов, который я привезла с собой «на всякий случай».
Гоша всегда смеялся над моим дипломом художественного училища. «Нора, кому нужны твои натюрморты? На стройке надо уметь считать бабки, а не мазки класть». Я зарыла этот диплом двадцать лет назад, обменяв мольберт на калькулятор сметчика. Но руки… руки помнили.
— Что вы делаете? — голос Монахова стал выше на полтона.
Я не ответила. Я схватила чистый пластиковый лоток, плеснула туда белой базы. Потом взяла колер. Черный. Капля. Перемешать. Получился тот самый плоский серый.
— Вот ваш «Лондон», — я макнула кисть и сделала мазок на куске гипсокартона.
Затем я взяла другой тюбик. Охра. И… капля фиолетового.
Монахов подошел ближе, наблюдая за мной с брезгливой настороженностью, как смотрят на сумасшедшего с бритвой.
— Фиолетовый? Вы в своем уме? Мы не будуар мадам Помпадур делаем.
— Молчите, — бросила я, яростно работая деревянной лопаткой. — Просто смотрите.
Фиолетовый — комплиментарный цвет к желто-зеленому. Он «съедает» зелень. А охра дает теплоту, которой здесь катастрофически не хватает.
Смесь в лотке приобрела странный, сложный оттенок. Не серый, не бежевый. Цвет грибницы, цвет утреннего тумана над рекой, цвет… живой.
Я подошла к стене и размашистым, уверенным движением нанесла свой образец прямо рядом с «Грозовой тучей».
— Вот, — я отступила на шаг, вытирая руки ветошью. — Ждем пять минут, пока схватится.
— Вы испортили чистовую подготовку, — холодно констатировал Матвей. — Этот участок придется перешпаклевывать. Я вычту это из вашей сметы.
— Вычтете, — кивнула я. — Если я не права. А если права — вы извинитесь.
— Я? Перед вами? — он усмехнулся, и эта улыбка сделала его лицо хищным. — Анора Борисовна, у вас мания величия на фоне стресса.
Мы стояли в тишине. Дом вокруг нас жил своей жизнью: где-то наверху гудела шлифмашинка (Корней работал над откосами), за окном шумели сосны. Солнце, до этого прятавшееся за облаками, начало медленно выходить.
Луч света, пробившись через густые лапы елей, ударил в окно. Он был не золотым, а зеленоватым, прохладным. Он лег на стену, на наши выкрасы.
И произошло чудо. Точнее, физика.
Квадрат «Грозовой тучи», который так нравился Монахову, мгновенно позеленел. Он стал похож на старую, зацветшую воду в аквариуме. Холодный, неприятный, давящий цвет.
А мой квадрат… Он засиял. Фиолетовый подтон погасил зелень, охра дала теплоту, и серый цвет стал глубоким, бархатистым, словно дорогая замша. Он не спорил с лесом за окном, он принимал его.
Я посмотрела на Матвея.
Он молчал. Его взгляд был прикован к стене. Он сделал шаг вперед, потом еще один. Щурясь, переводил взгляд с моего образца на утвержденный. Потом взял свой планшет, поднял его на уровень глаз, сравнивая картинку с реальностью.
Картинка врала. Реальность была безжалостна.
— Зеленит, — тихо произнес он. Это было не мне, это было самому себе.
— Как в болоте, — подсказала я, чувствуя, как внутри разливается горячая волна торжества. Это было круче, чем сдать объект. Это была победа художника над бюрократом.
Матвей медленно опустил планшет. Он повернулся ко мне. Впервые за все время нашего знакомства он смотрел на меня не как на функцию, не как на «жену при муже», а как на человека, который видит то, чего не видит он.
— Где вы этому научились? — спросил он. В его голосе не было иронии. Только чистое, мужское любопытство. — В сметах этому не учат.
— Жизнь научила, — я пожала плечами, пряча испачканные краской руки за спину. — Когда живешь в серости, начинаешь различать оттенки. Чтобы не сойти с ума.
Он хмыкнул.
— Философски. Но непрактично.
Он снова подошел к стене и провел пальцем по моему высохшему мазку.
— Текстура хорошая. Укрывистость тоже.
— Я добавила немного мраморной муки в базу, — призналась я. — Для глубины.
— Самодеятельность, — проворчал он, но уже без злости. — Ладно. Признаю. Ваш вариант… работает.
— Работает? — я приподняла бровь. — И всё?
— Он лучше, — выдавил он из себя, словно у него болел зуб. — Намного лучше. «Грозовая туча» выглядит здесь как плесень. Я согласую изменение колера с Плетневым. Возьму это на себя.
Я выдохнула. Напряжение, державшее меня в струне последние полчаса, отпустило, и колени предательски дрогнули.
— Спасибо, Матвей Андреевич.
— Не благодарите. Я делаю это не ради вас, а ради объекта. Я не могу позволить сдать дом с такими стенами.
Он отошел к столу, достал салфетку и начал протирать руки, хотя они были чистыми.
— Кстати, уберите это безобразие, — он кивнул на стену. — Зеленые квадраты. Они раздражают. А ваш… оставьте как эталон.
— Сейчас, — я схватила шпатель и влажную тряпку.
Образцы были нанесены высоко, на уровне глаз высокого мужчины. Мне пришлось подтащить стремянку. Я взобралась на третью ступеньку, начала счищать еще свежую краску «Грозовой тучи».
Стремянка, старая и разболтанная (еще одно наследство Гошиной экономии), качнулась под моим весом. Я охнула, взмахнула руками, пытаясь удержать равновесие.
Сильная, теплая рука перехватила мою лодыжку. Вторая уперлась в боковину лестницы, фиксируя её намертво.
— Осторожнее, Светлакова, — голос Матвея прозвучал откуда-то снизу, глухо и спокойно. — Не хватало еще, чтобы вы свернули шею. Кто тогда будет мешать эти ваши ведьминские зелья?
Я замерла. Его рука на моей ноге — даже через плотную ткань джинсов — ощущалась как ожог. Это было… странно. Неправильно. И в то же время — невероятно надежно. Я посмотрела вниз.
Матвей стоял у подножия лестницы, держа её так, будто это был хрустальный трон. Он смотрел вверх, на меня. И его взгляд зацепился за мою руку, которой я вцепилась в верхнюю площадку.
На безымянном пальце, там, где раньше было обручальное кольцо (я сняла его вчера вечером и положила в ту самую коробку с мусором), белела полоска незагорелой кожи. А на указательном был налеплен дешевый телесный пластырь, уже немного разлохматившийся по краям.
— Производственная травма? — спросил он, не убирая руки с моей ноги.
Я проследила за его взглядом. Палец дернуло фантомной болью.
— Сантехника, — ответила я честно. — Ночью прорвало кран. Пришлось… договариваться.
— Самой? — он удивленно вскинул брови.
— Аварийка запросила пять тысяч. У меня их не было. А Гоша… — я запнулась, — Гоша забрал с собой все инструменты, кроме ржавого разводного ключа. Вот им и договаривалась.
Матвей молчал. Я видела, как ходят желваки на его скулах. Он медленно убрал руку с моей ноги, но продолжал держать лестницу.
— Разводной ключ и женские руки — плохое сочетание, — произнес он наконец. — Но эффективное, судя по тому, что вы здесь, а не вычерпываете воду.
— Я быстро учусь, — я соскребла остатки краски и начала спускаться.
Когда я оказалась на полу, мы оказались лицом к лицу. Слишком близко. Нарушая все нормы социальной дистанции и делового этикета. Я видела крошечную морщинку у него между бровей, видела, как расширились его зрачки в полумраке комнаты.
Он пах не просто парфюмом. Он пах мужчиной, у которого всё под контролем. И этот запах кружил голову сильнее, чем растворитель.
— Один-ноль в вашу пользу, Анора, — тихо сказал он. Не «Светлакова». Анора. — Вы спасли эту гостиную от превращения в склеп. Но не привыкайте. Я редко ошибаюсь.
— Я тоже, — ответила я, глядя ему в глаза. — Просто раньше мне не давали права голоса.
Он чуть склонил голову набок, разглядывая меня.
— Знаете, этот цвет… — он кивнул на стену, где сох мой «грибной» оттенок. — Он сложный. В нем есть характер. И он подходит к вашим глазам больше, чем строительная пыль.
Я вспыхнула. Кровь прилила к щекам так резко, что мне показалось, я загорелась. Это был комплимент? От «Цербера»? От человека, который еще два дня назад обещал закатать меня в бетон?
— Это просто физика, Матвей Андреевич, — пробормотала я, отступая на шаг. — Рефлексы и поглощение спектра.
— Разумеется, — уголок его губ дрогнул в едва заметной улыбке. — Просто физика.
Он достал из кармана белоснежный платок и протянул мне.
— У вас щека в охре. Вытрите. Плетнев приедет через час, не стоит пугать его боевой раскраской.
Я взяла платок. Тонкий хлопок, монограмма «М.М.».
— Я верну. Постираю и верну.
— Оставьте, — он развернулся и направился к выходу на террасу. — Считайте это премией за сэкономленные на перекраске нервы. И да, Светлакова… Запишите формулу вашего цвета. До грамма. Если маляры не попадут в тон, я с вас шкуру спущу.
— Записала, — ответила я его спине.
Он вышел.
Я осталась стоять посреди гостиной, сжимая в руке мужской платок. Он был теплым.
Я подошла к своему образцу на стене. Цвет был идеальным. Он дышал, он менялся вместе со светом, он делал этот холодный, пафосный дом уютным.
— Один-ноль, — повторила я.
Впервые за эти дни я почувствовала себя не «жертвой развода», не «брошенной женой», а профессионалом. Женщиной, которая может смешать краски так, что даже такой сухарь, как Монахов, признает поражение.
И еще… Я поднесла платок к лицу. Едва уловимый запах ветивера и табака.
— Просто физика, — прошептала я, чувствуя, как сердце делает странный, сбивчивый кульбит. — Ничего личного. Просто сопротивление материалов.
Но где-то в глубине души, там, где еще вчера была выжженная пустыня, вдруг проклюнулся маленький, робкий росток. Не надежды на любовь, нет. Надежды на то, что меня наконец-то увидели. Не как функцию. А как человека, у которого есть цвет глаз.
Я спрятала платок в карман джинсов, рядом с рулеткой. Пора было работать. Плетнев скоро приедет, и мне нужно было убедить его, что фиолетовый в сером — это не безумие, а гениальность.
Глава 15
Строительные гипермаркеты имеют свою особую энергетику. Это храмы надежды для тех, кто верит, что жизнь можно изменить, просто переклеив обои, и чистилище для тех, кто знает, сколько на самом деле стоит квадратный метр этой надежды. Я бывала здесь тысячи раз. Я знала наизусть расположение отделов, график завоза сухих смесей и даже имена кассиров. Но сегодня всё было иначе.
Потому что сегодня рядом со мной шел Матвей Монахов.
И если я привыкла носиться между стеллажами, как гончая, выхватывая взглядом нужные артикулы, то Матвей передвигался по залу с грацией музейного смотрителя, которого по ошибке заперли в хозяйственном магазине. В своем кашемировом пальто песочного цвета (безумие для строймаркета!) и идеально начищенных ботинках он выглядел здесь как инородное тело. Или как проверяющий из небесной канцелярии.
— Светлакова, вы слишком торопитесь, — заметил он, придерживая мою тележку, которая, по закону подлости, норовила вильнуть влево. — Мы вы
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.