- -
- 100%
- +
Я попыталась подняться, но затекшая нога предательски дрогнула. Пришлось опереться рукой о влажный пол, чтобы не рухнуть окончательно.
— Работаю, Матвей Андреевич, — я наконец выпрямилась, чувствуя, как хрустят позвонки. Голос был хриплым, чужим. — До завтрашней проверки осталось меньше десяти часов. Я не могу позволить себе тратить их на сон.
Монахов подошел ближе. Он остановился в двух шагах, и я снова почувствовала его парфюм — этот холодный, горьковатый аромат леса, который совершенно не вязался с запахом цементной пыли и полимеров. Он смотрел на меня сверху вниз, и в его глазах я не видела привычного торжества или брезгливости. Там было что-то новое. Растерянность?
— Я забыл папку с актами на столе в бытовке, — произнес он, кивнув в сторону временного стола из фанеры. — Решил заехать по пути домой, чтобы не терять время утром. Но я не ожидал…
Он замолчал, оглядывая гостиную. Взгляд его скользнул по рядам аккуратно затертых отверстий, по вымытому до блеска участку пола, по горе тяжелых мешков с мусором, которые я подготовила к выносу, но так и не решилась поднять.
— Вы сами это делали? — он указал на мешки.
— Сашка и Виталик работали весь день, — я вытерла руки о ветошь, пытаясь придать себе хоть сколько-то деловой вид. — Уборка — это моя забота. Ребята должны быть в форме завтра.
— Вы сумасшедшая, Светлакова, — Матвей качнул седой головой. — Или просто очень плохой руководитель, раз не можете делегировать грязную работу подчиненным.
— Я отличный руководитель, — я нашла в себе силы для слабой усмешки. — Просто я знаю, что никто не вымоет этот пол лучше меня. А завтра мне нужно, чтобы вы видели результат, а не строительную грязь.
Монахов ничего не ответил. Он подошел к столу, забрал свою папку, но не ушел. Вместо этого он медленно снял свой дорогой пиджак и, к моему полнейшему изумлению, аккуратно повесил его на козлы — прямо поверх моего грязного чертежа.
— Что вы делаете? — я в недоумении наблюдала, как он расстегивает запонки и начинает закатывать рукава своей безупречной рубашки.
— Избавляю себя от необходимости смотреть, как вы завтра упадете в обморок прямо на мои туфли, — бросил он через плечо. — Мешки в контейнер на улице?
— Матвей Андреевич, это… это не ваша работа. Идите домой, я сама…
— Светлакова, замолчите, — он повернулся ко мне, и его взгляд был таким жестким, что я невольно притихла. — Считайте, что я провожу инспекцию вашего умения принимать помощь. Или просто заглаживаю вину за то, что заставил вас сверлить этот пол.
Он подошел к мешку, весившему добрых тридцать килограммов, легко подхватил его и направился к выходу. Я смотрела на его широкую спину, на то, как под тонкой тканью рубашки перекатываются мышцы, и не могла поверить своим глазам. Матвей Монахов — человек, который вытирал руки антисептиком после каждого посещения объекта — таскал строительный мусор.
Он сделал четыре захода. Молча. Быстро. Эффективно. Когда последний мешок исчез в дверном проеме, он вернулся, чуть запыхавшийся, и подошел к временному крану в углу холла.
— У вас есть мыло? — спросил он, отмывая руки от белой пыли.
— В бытовке, в синей коробке.
Он исчез в подсобке и вернулся через пару минут. В руках у него был небольшой термостакан, который он, видимо, захватил из машины.
Он подошел ко мне и протянул стакан.
— Пейте. Без сахара.
Я взяла теплый пластик, чувствуя, как от него исходит аромат хорошего, крепкого кофе. Того самого, который я не пила со дня исчезновения Гоши.
— Откуда вы знаете, что я пью без сахара? — спросила я, делая первый, божественный глоток. Горькая жидкость обожгла язык, возвращая меня к жизни.
Монахов стоял у окна, глядя на ночной поселок. Его рубашка на рукаве была испачкана побелкой, но он, казалось, перестал это замечать.
— Я технадзор, Светлакова, — ответил он, не оборачиваясь. — Я замечаю всё. Даже то, как вы хмуритесь, когда Виталик предлагает вам чай с тремя ложками рафинада.
Он помолчал, а потом добавил уже тише:
— Ваш муж… Георгий. Я видел его сегодня. В городе.
Я замерла, не донеся стакан до губ.
— Да? И как он?
— Выглядит как человек, который очень старается убедить себя в том, что он счастлив, — Матвей наконец повернулся. — В новом костюме, с новой стрижкой. И с очень голодными глазами.
Я усмехнулась, чувствуя странное удовлетворение.
— Костюм куплен на мои деньги. Стрижка — тоже.
— Я догадался, — Монахов подошел к козлам, снял пиджак и снова надел его, мгновенно превращаясь из «помощника» обратно в сурового контролера. — Вы — редкая женщина, Анора. Глупая, гордая и работаете как проклятая. Мне такие не нравятся. Они создают слишком много хаоса в моей упорядоченной картине мира.
Он направился к выходу, но на пороге остановился.
— В десять ноль-ноль я буду здесь с тепловизором. И не дай бог мне найти хоть одно синее пятно. Кофе — это не индульгенция.
— Я знаю, — ответила я, глядя ему в спину.
Дверь закрылась, фары снова осветили гостиную и растаяли в темноте. Я осталась одна в пустом доме, сжимая в ладонях пустой стаканчик из-под кофе. На губах всё еще держался привкус горечи, но теперь это была не горечь обиды.
Я посмотрела на вымытый пол. На пустой угол, где больше не было мешков.
Матвей Монахов помог мне вынести мусор.
Я медленно опустилась на ведро и впервые за эти дни тихо рассмеялась. Жизнь подкинула мне такой сюжетный поворот, который не одобрил бы ни один инженер.
Завтра будет проверка. Завтра будет битва. Но сегодня… сегодня я знала, что у «Цербера» под безупречной рубашкой бьется сердце, которое способно учуять чужую усталость.
Я допила последние капли остывшего кофе и снова взяла губку. Оставалось еще два пролета. И я собиралась довести их до идеала. Не для Плетнева. Не для Гоши. Для самой себя. И, возможно, немножко для того, кто запомнил, что я не люблю сахар.
Глава 12 (Гоша)
От лица Гоши
Шелковые простыни в спальне Паулины были скользкими и холодными, как кожа рептилии. Я перекатился на бок, пытаясь устроиться поудобнее, но дизайнерская кровать, стоившая как годовой бюджет небольшого поселка, оказалась чертовски жесткой. Тело, привыкшее за двадцать лет к старому, промятому, но родному матрасу, протестовало. Каждая мышца ныла, требуя привычного уюта, а в желудке пустота выводила голодные рулады.
Я открыл глаза и уставился в безупречно белый потолок. Ни одной трещинки, ни одного пятнышка. Стерильность, от которой сводило зубы.
Паулины рядом не было. На её половине кровати остался лишь едва уловимый аромат дорогих духов и легкая вмятина на подушке. Она упорхнула на йогу или в спа, оставив меня один на один с этим глянцевым миром.
Я сел, свесив ноги на ледяной керамогранит пола. Взгляд упал на висящие на стуле «чиносы» песочного цвета. Те самые, вчерашние. При одном воспоминании о том, как они впиваются в бедра, мне захотелось взвыть. Но деваться было некуда. Творец не может ходить в растянутых трениках, даже если его никто не видит. Творец — это имидж.
Кое-как втиснувшись в узкие брюки и надев шелковую рубашку, я побрел на кухню. Она сверкала сталью и стеклом. На столешнице — ни крошки. В холодильнике, как и вчера, — пустота в обрамлении трех баночек органического йогурта. Я с тоской вспомнил Анору. У неё на кухне всегда что-то шкварчало, булькало или, на худой конец, в хлебнице лежал свежий батон.
— Ничего, — прошептал я себе под нос, выпивая стакан безвкусной воды. — Это просто переходный период. Сейчас я возьму новый заказ, получу аванс, и всё встанет на свои места. Я — Светлаков. Моё имя в этом городе чего-то да стоит.
Я достал телефон и набрал номер Виктора по прозвищу «Железобетон». Мы с ним работали на паре объектов лет пять назад. Витя был мужиком грубым, приземленным, но заказы у него всегда были жирные.
— Витя, привет! Это Гоша Светлаков. Есть разговор на миллион, — я постарался придать голосу максимум уверенности и того самого «творческого пафоса», который так нравился заказчицам.
— О, Гоша, — голос Виктора в трубке прозвучал как скрежет лопаты по щебню. — Слышал-слышал о твоих подвигах. Говорят, ты теперь вольная птица?
— Вроде того, Вить. Решил, что пора выходить на новый уровень. Старые рамки стали тесноваты. Есть у тебя сейчас что-нибудь интересное? Нужен серьезный проектный подход, авторское видение.
Виктор помолчал, и я почти услышал, как он сплевывает на бетон.
— Видение, говоришь? Слушай, Светлаков, я как раз сейчас на «Авиаторе» корпус сдаю. Тут такая неразбериха с объемами арматуры — чёрт ногу сломит. Нам бы смету пересчитать да ведомости подогнать под реальность. Аноре твоей позвонить хотел, да пацаны сказали, вы того… разошлись.
Внутри у меня что-то неприятно екнуло.
— Анора тут ни при чем, Вить. Я сам всё считаю. Дизайн, проект, комплектация — это по моей части.
В трубке раздался короткий, лающий смех.
— Ты считаешь? Гош, не смеши мои седые яйца. Мы же работали вместе. Ты без Аноркиных таблиц даже количество кирпича на гараж не рассчитаешь — вечно у тебя либо гора лишнего гниет, либо подсобники три дня курят, потому что ты машину с раствором забыл заказать. Ты же у нас «творец». А нам тут работать надо, а не в облаках летать.
— Витя, ты не понимаешь… — начал я, чувствуя, как лицо заливает краска стыда.
— Это ты не понимаешь, Светлаков, — перебил он. — Репутация — она такая штука, как фундамент. Если один раз марку бетона занизил — всё здание со временем по швам пойдет. По городу слух пошел, что ты объект Плетнева бросил. И что без жены ты — как перфоратор без бура. Трещишь много, пыль поднимаешь, а толку ноль. В общем, не обессудь. Работы для тебя нет.
Короткие гудки ударили по ушам больнее, чем звук отбойного молотка. Я стоял посреди шикарной кухни Паулины, сжимая в руке смартфон так сильно, что пластиковый корпус жалобно хрустнул. Пальцы онемели. В ушах всё еще звенел этот лающий, издевательский смех.
— Трасса «Авиатор»... Корпус он сдает... — прошипел я, швыряя телефон на мраморную столешницу. — Да подавись ты своим бетоном, Витя. Рой свою землю.
Я мерил шагами кухню, и узкие брюки-чиносы нещадно врезались в пах. Творец. Я — творец. А они... они просто не видят дальше своего носа. Им нужен не дизайн, им нужна дрессированная обезьяна с калькулятором.
Я подошел к панорамному окну. Город внизу казался огромным муравейником, который я когда-то планировал покорить. Теперь он выглядел чужим. Враждебным. Словно все эти здания, которые мы с Норой отделывали годами, внезапно ощетинились острыми углами.
«Без Анорки ты ноль...»
Слова Виктора крутились в голове, как заевшая пластинка. Ерунда. Бред обиженного работяги. Я взял листок бумаги и карандаш, лежавшие на барной стойке. Попробовал набросать схему закупок для малого объекта, который держал в уме как запасной вариант.
Так... Шпаклевка. Грунтовка. Ламинат.
Я замер. Сколько нужно ламината на сорок квадратных метров с учетом подрезки по диагонали? Пять процентов? Десять? Или пятнадцать, если плита кривая? А сколько мешков смеси на выравнивание, если перепад три сантиметра?
Я смотрел на чистый лист, и цифры расплывались. Раньше я просто говорил: «Нора, там гостиная, считай». И через десять минут у меня в руках была распечатка, где всё — от самореза до литра затирки — было выстроено в безупречные колонки. Я даже не задумывался, как она это делает. Я думал, это происходит само собой. Как восход солнца.
— Ерунда, — я отбросил карандаш. — В интернете посмотрю. Сейчас не это главное. Главное — ресурсы.
Мне нужны были материалы. Старый знакомый, Семёныч с базы «Строй-Ресурс», всегда давал нам в дебиторку под честное слово. Я оделся, брызнулся остатками дорогого парфюма и поехал.
***
База встретила меня привычным хаосом: визг погрузчиков, мат грузчиков, запах свежего цемента. Я шел к офису Семёныча, стараясь не запачкать новые туфли в серой жиже, которая здесь заменяла асфальт.
— Георгий? — Семёныч, мужик размером с бетономешалку, поднял на меня глаза от монитора. — Какими судьбами? А чего не на фургоне? И... ты чего это, на свадьбу собрался?
Я оправил шелковую рубашку, чувствуя себя неуместно в этом кабинете, заваленном образцами кирпича.
— Дела, Семёныч. Расширяюсь. Слушай, мне нужно пятьдесят мешков финиша и пару кубов доски-сороковки. Скинь на объект в «Кедровый», оплата как обычно — через неделю, как закроем этап.
Семёныч медленно побарабанил пальцами по столу. Его взгляд стал тяжелым.
— Как обычно, говоришь? — он вздохнул. — Слушай, Светлаков. Ты мужик рукастый, спору нет. Но по городу слух идет... разлетелись вы с Борисовной. А ИП-то на ком?
— ИП на ней, — я старался говорить небрежно. — Но мы партнеры. Всё остается в силе.
— Нет, Гоша. Не остается. — Семёныч отодвинул клавиатуру. — Борисовна сегодня утром обзвонила всех поставщиков. Лично. Сказала, что ИП Светлакова больше не несет ответственности за твои заказы. И что всё, что ты берешь — это твой личный риск. А у тебя, Гоша, кредитная история — как решето. Ты же сам знаешь, мы только под её слово тебе товар отгружали. Потому что она — кремень. А ты... ты вчера здесь был, сегодня там.
— Она просто мстит! — вырвалось у меня.
— Может и мстит. Её право. — Семёныч развернул монитор. — В общем, так. Только стопроцентная предоплата. Наличными или переводом. Счёт ИП заблокирован для твоих операций. Извини.
Я вышел из душного офиса, чувствуя, как под новой одеждой кожа чешется от гнева. Она это сделала. Она методично перекрыла все краны. Она выставила меня перед всем миром несостоятельным ребенком.
Я сел в такси — фургон-то я спрятал, Паулина велела не позорить парковку — и поехал обратно. Город, который казался дружелюбным, теперь поворачивался ко мне спиной. На меня смотрели витрины магазинов, где мы закупали фурнитуру, и я кожей чувствовал: там меня больше не ждут. Без Аноры я был не «Георгием Светлаковым, дизайнером», а просто мужиком в тесных штанах, который не может купить даже пачку гвоздей в долг.
***
Квартира Паулины встретила меня тишиной и запахом её аромадиффузора. Сама она была в спальне — видимо, только что вернулась. Я вошел, ожидая поддержки, но она даже не обернулась.
— Папа звонил, — бросила она, разглядывая себя в зеркале. — Он в бешенстве, Георгий. Говорит, что на объекте какой-то цирк. Что Анора там что-то сверлит, а ты исчез.
— У меня форс-мажор, Поля! — я подошел к ней, пытаясь обнять за плечи. — Нужно было решить вопросы с поставками.
— Решил? — она резко отстранилась и посмотрела на меня. — Почему у тебя такой вид, будто ты мешки таскал? И от тебя пасет дешевой базой.
Я замер. Её взгляд... в нем не было восхищения. В нем было раздражение. Как будто я — неудобное кресло, которое не вписалось в интерьер.
— Папа сказал, если ты завтра не явишься с готовым решением по бассейну, он расторгнет контракт. И учти, Георгий... мне не нужен парень, над которым смеется весь «Кедровый». Исправь это. Сейчас же.
Она ушла в душ, захлопнув дверь.
Я остался один. В животе снова заурчало — я так и не поел нормально за весь день. Я подошел к бару, достал бутылку дорогого коньяка — того самого, «для особых случаев». Плеснул себе в стакан. Один глоток. Второй.
Алкоголь ударил в голову, но не принес расслабления. Он раздул мою обиду до размеров вселенной.
«Ты настроила всех против меня... — думал я, глядя на свое отражение в темном стекле окна. — Ты, Анора. Ты всегда хотела меня сломить. Хотела, чтобы я был твоим рабом. Твоей тенью».
Я достал телефон. Перед глазами всё немного плыло. Пальцы со злостью тыкали в экран. Я нашел контакт «Нора». Рука на секунду замерла — я вспомнил, как она вчера смотрела на меня в ресторане. Но коньяк вытеснил остатки здравого смысла.
«Ты настроила всех против меня! Ненавижу! Пропади ты пропадом со своим Монаховым! Стерва! Думаешь, ты победила? Я уничтожу тебя. Ты без меня — просто серая мышь в пыли! Ненавижу!»
Я нажал «Отправить» и с грохотом поставил стакан на стол. Мне стало легче. На секунду.
***
от лица Аноры
Особняк Плетнева. 22:15
Гостиная первого этажа была залита тусклым светом дежурных прожекторов. Мы с Матвеем стояли в центре зала. Он держал тепловизор, направляя его на стяжку пола.
Экран прибора светился ровным, здоровым оранжевым цветом. Никаких «синих» пятен. Никаких провалов. Полимер сделал свое дело — инъекции создали идеальный терморазрыв. Мы победили бетон.
— Невероятно, — негромко произнес Матвей. — Шесть часов — и полная стабилизация температуры. Вы действительно знали, что делали, Светлакова.
Я стояла рядом, чувствуя, как от усталости дрожат колени. На фанерном столе были разложены восстановленные чертежи. Матвей убрал прибор в кейс и подошел к столу.
— Это успех, — он посмотрел на меня. В его взгляде больше не было холода. Было что-то еще... признание? Уважение? — Теперь мы можем двигаться дальше. Завтра я подпишу промежуточный акт.
В этот момент мой телефон, лежавший на чертежах, коротко завибрировал. Экран вспыхнул.
Я опустила глаза. СМС от Гоши. Длинный поток грязи, капс, восклицательные знаки. «Стерва», «Ненавижу», «Пропади пропадом»...
Матвей молча наблюдал за мной. Он был достаточно близко, чтобы прочитать первые слова сообщения. Я почувствовала, как к горлу подкатывает тошнота. Не от боли — от брезгливости. Будто я случайно наступила в гниль.
Я взяла телефон. Мои пальцы были испачканы маркером и пылью, но они были твердыми. Два движения: «Заблокировать контакт». «Удалить переписку».
Экран погас.
— Что-то важное? — спросил Матвей. Его голос был спокойным, но я чувствовала, что он ждет моей реакции.
Я подняла голову. Посмотрела на ровный оранжевый свет тепловизора, на Корнея, который в углу собирал свои инструменты, на Матвея, который только что признал мою правоту.
— Нет, — ответила я, и это была самая чистая правда в моей жизни. — Просто строительный мусор. Лишний шум. Продолжим? Мне нужно обсудить с вами схему раскладки плитки в холле.
Матвей чуть заметно кивнул.
— Продолжим, Анора Борисовна.
Глава 13
Сон прораба — субстанция хрупкая, как дешевая штукатурка. Он не глубокий, а какой-то поверхностный, тревожный, готовый осыпаться от малейшей вибрации. После ночной смены с Монаховым, когда мы спасали гостиную от вскрытия, я рухнула в кровать, даже не смыв до конца запах полимеров с рук. Мне казалось, я провалюсь в черноту до самого будильника.
Но в три часа ночи меня подбросило на подушке.
Звук был неправильным. Это не был шум улицы, не гудение холодильника и даже не сопение кота где-то в ногах (которого у меня, к сожалению, не было, хотя сейчас теплое живое существо не помешало бы). Это был свист. Тонкий, наглый, переходящий в шипение, словно на кухне поселилась огромная ядовитая змея.
Я спустила ноги на пол и тут же вляпалась во что-то мокрое и холодное.
— Черт! — выдохнула я, мгновенно просыпаясь.
Шлепая босыми ногами по коридору, я влетела на кухню и замерла. Это была катастрофа локального масштаба. Старый смеситель, тот самый, который Гоша обещал поменять последние полгода («Нора, ну не капает же, потерпи, я занят творчеством!»), решил, что его время пришло. Струя воды била из основания гусака тонким, но мощным фонтаном, ударяла в навесной шкафчик и веселым водопадом стекала на столешницу, а оттуда — на пол.
Первая реакция была чисто женской, автоматической, выработанной двадцатью годами брака. Рука сама потянулась к телефону, лежавшему на подоконнике. «Позвонить мужу. Гоша приедет, Гоша перекроет, Гоша спасет».
Палец завис над экраном.
«Абонент временно недоступен или занят выбором шелковых рубашек для новой жизни», — пронеслось в голове.
Я отдернула руку, будто обожглась. Гоши нет. Есть только я, три часа ночи и перспектива затопить соседей снизу, которые только-только сделали евроремонт. А у меня на счету — четырнадцать рублей. Оплата ущерба станет финальным гвоздем в крышку моего гроба.
Я метнулась к раковине, пытаясь прикрыть струю ладонью. Вода ледяная, напор такой, что брызги полетели мне в лицо, на пижаму, на волосы. Это было унизительно. Я, Анора Светлакова, которая руководит строительством элитных особняков, стою в собственной кухне в мокрой майке и не могу справиться с куском латуни.
Одной рукой зажимая фонтан (что помогало слабо), второй я набрала номер аварийки.
— Алло! У меня прорыв! Срочно! — заорала я в трубку, перекрикивая шум воды.
— Женщина, не истерите, — зевнул диспетчер на том конце. — Адрес?
Я продиктовала, чувствуя, как вода затекает в рукав.
— Ага… Ну, дежурная бригада на выезде, у нас там магистраль рвануло. Освободятся к утру, часов в восемь. Перекрывайте стояк и ждите.
— К восьми?! — я чуть не выронила телефон. — Я к восьми утону! У меня ламинат вздуется!
— Все тонут, гражданочка. Ждите.
Короткие гудки.
Я сбросила вызов и набрала частную службу «Муж на час». Ответили бодро, несмотря на ночь.
— Выезд мастера — пять тысяч рублей. Плюс материалы. Плюс ночной тариф — коэффициент полтора. Итого готовьте тысяч восемь. Будем через сорок минут.
Я нажала «отбой». Восемь тысяч. У меня не было восьми тысяч. У меня были только долги, остатки достоинства и мокрая пижама.
— Ладно, — сказала я вслух, глядя на струю воды, которая, казалось, издевательски хихикала. — Ладно. Ты хочешь войны? Ты её получишь.
Я нырнула под раковину. Там, в темноте, среди бутылок с бытовой химией и старых тряпок, прятались вентили. Они были старые, советские, покрытые слоем пыли и, кажется, зеленой патиной. Я ухватилась за "барашек" холодной воды и попыталась повернуть.
Он не поддавался. Прикипел намертво.
Я уперлась ногами в пол, напружинила спину, зарычала от натуги. Кожу на ладони обожгло болью, но вентиль даже не скрипнул.
— Да чтоб тебя! — я вылезла из-под мойки, вытирая мокрые руки о штаны.
Паника начала подступать к горлу липким комом. Я слабая. Я ничего не могу. Я умею только командовать и считать сметы, а в реальной жизни без мужика я — ноль. Монахов был прав. Гоша был прав. Я — пустое место.
«Стены не плачут, Анора. Стены стоят», — прозвучал в голове голос Корнея.
Я зло вытерла лицо. Слезы смешались с водопроводной водой, и на губах стало солоно.
— Хрен вам всем, — прошептала я.
Я вспомнила коробку. Ту самую картонную коробку из-под плитки, которую Гоша бросил посреди кухни, когда уходил. «Мусор», который он мне великодушно оставил. Я потащила её к себе, вытряхивая содержимое прямо в лужу на полу.
Старые зарядки, сломанный степлер, моток изоленты… И вот он. Тяжелый, ржавый, но надежный разводной ключ. «Газовый», как называл его Гоша. Он забыл его, потому что считал устаревшим хламом, предпочитая свои новенькие хромированные наборы.
Я схватила ключ. Он лег в руку привычной тяжестью.
А еще я вспомнила про ящик в туалете. Там, в глубине, за рулонами бумаги, лежала новая кран-букса. Я купила её три месяца назад, когда кран только начал подкапывать. Положила на видное место. Гоша тогда сказал: «Убрала бы ты это, Нора, глаз мозолит. Поменяю, когда вдохновение будет». Вдохновение ушло к Паулине, а букса осталась.
Я достала деталь. Блестящая, в целлофане.
В одной руке ключ, в другой — телефон с открытым YouTube. «Как поменять кран-буксу своими руками». Ролик вел какой-то мужик с гнусавым голосом, но объяснял толково.
— Первым делом перекройте воду, — вещал мужик с экрана.
— Спасибо, кэп, — огрызнулась я.
Я снова полезла под раковину. Накинула разводной ключ на упрямый вентиль. Зажала его челюстями инструмента.
— Ну давай, родной. Давай, ради женской солидарности.
Я потянула. Ключ сорвался, больно ударив меня по костяшкам пальцев. Я взвыла, сунула ушибленную руку под струю воды (благо она была тут, рядом, повсюду). Кожа была содрана, выступила кровь.
— Ах так? — злость накатила горячей волной, выжигая страх. — Ты думаешь, я сдамся? Я вчера пол в гостиной спасла, а ты — просто кусок ржавого железа!
Я обмотала ручку ключа полотенцем, чтобы не скользила. Уперлась плечом в дно мойки. Навалилась всем весом.
Раздался противный скрежет, потом щелчок. Вентиль подался. Пол-оборота. Оборот. Шум воды начал стихать. Еще оборот — и фонтан превратился в жалкую струйку, а потом иссяк.
Тишина. В кухне наконец-то наступила тишина, нарушаемая только моим тяжелым дыханием.
Я вылезла из-под раковины, откинула мокрые волосы с лица. Полдела сделано. Теперь самое сложное — открутить саму буксу.
Я подошла к смесителю. Сняла декоративный колпачок ножом (ноготь на указательном пальце хрустнул и сломался под корень, но мне было плевать). Под ним — винт. Открутила отверткой, которую нашла всё в той же коробке. Сняла маховик.