Развод: Срок Гарантии Истёк

Глава 9

Чайный пакетик в моей кружке заварился до состояния дегтя, но я продолжала гипнотизировать его взглядом, не в силах сделать даже глоток. Кухня в предрассветных сумерках казалась декорацией к фильму о заброшенных городах. Вчерашняя решимость, подпитанная красной помадой и злостью, за ночь выветрилась, оставив после себя лишь саднящую пустоту под ребрами.

— Мам, — Таисия вошла бесшумно, кутаясь в растянутый кардиган. — Перестань дырявить кружку глазами. Она не виновата.

Она подошла к столу и положила на клеенку помятый конверт. Я знала, что там. Пять тысяч. Её «ноутбучные» деньги, которые она откладывала с подработок в кофейне и копеечной стипендии. Каждая купюра там была пропитана запахом обжаренных зерен и её надеждой на нормальную учебу.

— Забери, Тась, — я отодвинула конверт, чувствуя, как горло перехватывает спазм. — Я не возьму у тебя последнее. Я мать, а не…

— А не кто? — дочь жестко перебила меня, присаживаясь напротив. — Не банкрот? Мам, у тебя на счету четырнадцать рублей. Тебе нужно доехать до рынка, купить хотя бы базовые расходники и заплатить таксисту. Это не «подарок». Это инвестиция. Ты вытащишь этот объект, и вернешь мне с процентами. Поняла?

Я посмотрела на её упрямый подбородок — точь-в-точь отцовский, но взгляд… взгляд был мой. Пронзительный, видящий суть. Я медленно потянула конверт к себе. Это было самое унизительное мгновение в моей жизни. Даже вчерашний Монахов с его брезгливым взглядом не причинил мне такой боли, как эти пять тысяч от собственного ребенка.

— Я всё верну, — прошептала я. — Обещаю.

— Я знаю, — Таисия кивнула и включила чайник. — А теперь звони своим «орлам». Посмотрим, сколько из них остались людьми.

Обзвон бригады напоминал вскрытие старого нарыва.

Плиточник Паша, который клялся мне в вечной верности, когда я выбивала ему авансы на лечение тещи, мямлил в трубку:

— Анорочка, ну ты пойми… Гоша звонил ночью. Сказал, там всё, финиш. Суды, счета заблокированы. У меня семья, мне рисковать нельзя. Да и… баба на стройке — это одно, когда муж за спиной. А так… несерьезно это.

Маляр Игорь просто не взял трубку. Электрик Серега честно признался, что Гоша позвал его на «новый секретный проект» и уже перевел задаток.

Я положила телефон на стол. Он был горячим, будто впитал в себя всю ту грязь, которую на меня только что вылили.

— Ну что? — Таисия замерла с кружкой в руках.

— В отказ, — я горько усмехнулась. — Все. Гоша провел «профилактику» не только инструментов, но и мозгов. Сказал им, что я банкрот. Мало кто хочет работать на тонущем корабле, если рядом маячит сверкающая яхта Плетневых.

Я встала. Время поджимало. В десять утра Монахов ждет меня с документами, которых у меня нет. Но прежде чем идти на эшафот, мне нужен был козырь. Последний легионер в моей проигранной войне.

— Ты куда? — Тася встревоженно посмотрела на меня.

— В прошлое, — ответила я, забирая конверт. — Есть один человек, который никогда не слушал Гошу. Потому что считал его пустым местом.

***

Такси везло меня в район, который застройщики называли «депрессивным», а я — «настоящим». Здесь не было панорамного остекления и керамогранита. Здесь дома дышали историей, облупившейся лепниной и густыми тенями старых лип.

Я вышла у четырехэтажки с чугунными козырьками. Пахло влажной землей, сиренью, которая уже давно отцвела, и чем-то неуловимо домашним — жареным луком и старыми книгами.

Подъезд Корнея Блаженного встретил меня тишиной и запахом ладана. Здесь не было домофона. Дверь держалась на честном слове и мощных петлях, выкованных еще до моего рождения. На лестничных клетках вместо рекламных листовок лежали стопки журналов «Наука и жизнь» и «Техника молодежи».

Я поднялась на четвертый этаж. Дверь квартиры номер сорок два была приоткрыта.

— Входи, Светлакова, — раздался из глубины гулкий, прокуренный бас. — Я еще вчера почуял, что ты придешь. Воздух в городе стал слишком кислым от вранья, значит, у тебя что-то случилось.

Я толкнула дверь. Квартира Корнея была похожа на келью алхимика вперемешку со строительным складом. Вдоль стен — стеллажи с книгами по архитектуре Возрождения, на полу — мешки с элитным немецким клеем, который сейчас не достать ни за какие деньги. И коты. Они были везде.

Огромный рыжий мейн-кун восседал на стопке энциклопедий, как сфинкс. Угольно-черный короткошерстный грелся под настольной лампой. А серый, похожий на дым, лениво потянулся на подоконнике.

Сам Корней сидел за дубовым столом. Седой хвост стянут кожаным шнурком, на предплечье — татуировка средневекового циркуля. Он не был «блаженным» в медицинском смысле. Его так прозвали за то, что он мог отказаться от заказа в миллион рублей, если ему не нравился цвет глаз заказчика или «аура дома». Но если он брался за плитку — это был не ремонт. Это была симфония в керамике.

— Чай? — он кивнул на подстаканники с потемневшим серебром. — Или сразу к делу, раз уж ты накрасилась так, будто собралась кусать прохожих?

Я присела на край обшарпанного стула. Красная помада, мой вчерашний щит, сейчас казалась мне здесь неуместной.

— Гоша ушел, Корней.

Мастер даже не вздрогнул. Он медленно налил чай из старого медного чайника.

— Ушел — это хорошо. Лишний мусор из дома выносить надо вовремя, иначе заведется плесень. А Георгий твой… он давно спорами пошел. Я ему еще три года назад говорил: «Гошка, ты фасад шлифуешь, а внутри у тебя пустота». Он смеялся. Думал, если облицовка блестит, то и фундамент стоять будет.

— Он вычистил счета, — продолжала я, глядя в свой стакан. — Забрал инструменты. Ушел к Паулине Плетневой. А на мне объект её отца, кредит за дачу и технадзор по фамилии Монахов. Слышал про такого?

Корней поднял глаза. Его взгляд, немигающий и прозрачный, прошивал насквозь.

— Монахов… Слышал. Серьезный мужик. Из тех, кто верит цифрам больше, чем людям. С таким не договоришься, Анорка. Такого только фактом можно бить.

— У меня нет фактов, Корней. Гоша вел бухгалтерию на салфетках. И у меня нет бригады. Все отказались. Говорят, баба на стройке — это до первого шторма.

Рыжий кот спрыгнул с полок и вальяжно подошел ко мне, запрыгнув на колени. Я начала механически гладить его жесткую шерсть.

— А ты? — Корней прищурился. — Ты сама-то как думаешь? Ты баба или строитель?

— Я — тот, кто не даст своей дочери бросить университет из-за того, что её отец решил поиграть в «гения» на чужих простынях.

Корней неожиданно улыбнулся. Улыбка у него была редкая, сухая, как трещина на старой фреске.

— Вот это разговор. Ладно. Плитка — это кожа дома. Я не дам этому особняку гнить в плохих руках. Завтра выйду. Инструмент у меня свой, старый, еще дедовский, он покрепче твоих «хилти» будет.

Я почувствовала, как в груди что-то отпускает. Первая опора. Первая балка, подставленная под рушащийся потолок.

— У меня нет денег на твою ставку, Корней. Сейчас — нет.

— Деньги — это пыль, Анорка. Мы их с тобой еще заработаем. Мне просто хочется посмотреть, как ты этого Монахова за пояс заткнешь. И Георгию твоему… привет передам. При случае. Плиткой по физиономии.

Он проводил меня до двери. В подъезде было прохладно, тени ложились на ступени причудливыми узорами. Корней положил свою тяжелую, сухую, как пергамент, ладонь мне на плечо. От него пахло табаком и мастикой.

— Ты не бойся, девочка, — он заглянул мне в глаза своим немигающим, прозрачным взглядом, в котором сквозила вековая усталость и такая же вековая мудрость. — Твой Гоша — он ведь как штукатурка без грунтовки. Красиво лег, ровно, глаз радовал, пока солнце светило. А чуть сырость, чуть сквозняк — и всё, пошел пузырями. Отвалится он, Анорка. Ошметками опадет, только пыль подметать успевай.

Он чуть сжал пальцы, и я почувствовала это тепло — спокойное, уверенное.

— А ты в этом доме — стена несущая, — продолжал Корней. — На тебе вся крыша держится. Стены не плачут, Анора. Стены стоят, даже когда из них арматура лезет. Вот и ты — стой. Никто не свалит ту, что сама себя держит.

Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Ком стоял в горле, но это был не ком боли. Это был фундамент. Твердый, неподатливый камень, который лег на свое место.

— Завтра в восемь буду на объекте, — Корней убрал руку. — Без опозданий. У меня коты завтрак в семь требуют, так что я привыкший.

Я вышла из подъезда, и мне показалось, что воздух на улице стал прозрачнее. Жара никуда не делась, пыль всё так же висела в воздухе, но тяжесть, которая давила на плечи последние сорок восемь часов, вдруг сменилась странной, звенящей легкостью.

У меня не было денег. У меня не было мужа. У меня была куча проблем и разъяренный «Цербер» Монахов впереди.

Но у меня был Корней. И я знала, что его «дедовский» инструмент не подведет, когда мы начнем вскрывать вранье, оставленное Гошей.

Я дошла до угла и вызвала такси. Нужно было заехать на рынок — купить хотя бы пару уровней и рулеток на те деньги, что дала Таисия. Пять тысяч. Теперь они не казались мне «стыдными». Это были патроны. А я выходила на тропу войны, где пленных не берут.

В машине я открыла блокнот и начала набрасывать схему завтрашнего разговора. Монахов ждет, что я приползу на коленях. Он ждет, что я признаю поражение.

Я посмотрела в окно. На рекламном щите сверкала улыбка какой-то модели, рекламирующей украшения. «Ваше время сиять», — гласил слоган.

— Ну что ж, Матвей Андреевич, — прошептала я, закрывая блокнот. — Посмотрим, кто из нас лучше умеет считать нагрузки. Шоу начинается.

Я прижала сумку к себе. Пять тысяч в конверте, блокнот и слова Корнея. Для кого-то — ничто. Для несущей стены — достаточно, чтобы выстоять в любой шторм.

Такси влилось в поток машин, увозя меня прочь от старого района, прямиком в пасть к Монахову. Но страха больше не было. Была только работа. А работу я всегда доводила до идеала.

Глава 10

Звук ручной пилы — сухой, размеренный, почти медитативный — вырвал меня из липкого оцепенения еще на подходе к особняку. В семь сорок пять утра стройка обычно встречает воем болгарок или надрывным кашлем бетономешалки, но сегодня над «Кедровым» плыла иная мелодия. Старая школа.

Я остановилась у ворот, вдыхая запах влажной после ночной росы хвои и свежей древесной стружки. Сашка и Виталик, мои вечные «солдаты удачи», обычно подпирающие углы в ожидании наряда, сегодня стояли по стойке «смирно» возле штабеля досок. А в центре гостиной, где из панорамных окон лился еще робкий, не обжигающий свет, работал Корней.

Он не торопился. Его движения были скупыми и точными, как у хирурга. Потертый до зеркального блеска мастерок, самодельные правила из тяжелого дуба, уровни, которые видели еще советские ГОСТы — весь его арсенал был разложен на куске чистого брезента с такой аккуратностью, что мне стало стыдно за свой вечный хаос в сумке.

— Пришла, несущая, — Корней не обернулся, но пилу отложил. — Чай в термосе. С чабрецом. Пей, пока инквизиция не нагрянула.

Я подошла к нему, чувствуя, как внутри впервые за эти двое суток что-то перестает вибрировать от ужаса.

— Спасибо, Корней. Сами как?

— Стены стоят, Анорка. И мы постоим. Парней твоих я уже проинструктировал: если кто без команды инструмент тронет — руки оторву и в раствор замурую. Внимают.

Виталик шмыгнул носом и кивнул с таким видом, будто Корней только что зачитал им устав караульной службы. Авторитет Блаженного действовал на подсобников магически — они чувствовали в нем ту самую «коренную породу», которую невозможно имитировать.

Я устроилась в углу на перевернутом ведре, соорудив из двух козлов и листа фанеры подобие рабочего стола. На нем сиротливо лежала папка. Моя «линия обороны». За ночь мне удалось выцарапать из знакомых менеджеров пару дубликатов накладных, но большая часть документации представляла собой лоскутное одеяло из моих воспоминаний и Гошиных каракулей.

«Гоша…» — имя отозвалось глухой болью в затылке. Вчера я видела его руку на руке Паулины. Сегодня я должна была доказать, что его работа здесь не была фикцией. Ирония судьбы: я спасала репутацию человека, который вычистил мой банковский счет ради сапфирового браслета для другой.

В десять ноль-ноль к воротам бесшумно подкатил внедорожник. Черный, хищный, он замер точно по линии разметки. Матвей Монахов вышел из машины, и я невольно поправила воротник своей серой рабочей рубашки. На нем был светло-серый костюм — дерзкий выбор для объекта, где пыль считается полноправным жильцом. Но на Монахове не было ни пятнышка. Безупречен. Раздражающе идеален.

Он не стал здороваться. Просто кивнул Плетневу, который приехал следом на своей машине, и направился прямиком к моей фанерной баррикаде.

— Документы, Светлакова, — бросил он, даже не глядя на меня.

Я протянула папку. Матвей взял её двумя пальцами, как нечто потенциально заразное, и начал листать. Секунда, вторая, третья.

— Это не документация, — он захлопнул папку и положил её обратно на фанеру. — Это записки сумасшедшего. Где сертификаты на арматуру второй очереди? Где акты на скрытые работы по теплому полу в главной гостиной?

— Георгий не успел их подшить, — я встала, стараясь, чтобы мой голос не звучал оправдывающимся. — Но все работы выполнены в строгом соответствии с…

— Оставьте эти сказки для Плетнева, — Монахов перебил меня, уже доставая из своего кейса прибор, похожий на футуристический пистолет. — Я верю приборам. А они говорят, что в этом доме что-то не так.

Он прошел в центр гостиной. Восемьдесят квадратных метров стяжки, под которой покоились километры труб теплого пола. Гордость Гоши. Он расписывал Плетневу, как здесь будет тепло и уютно зимними вечерами.

Матвей включил тепловизор. На небольшом экране поплыли цветные пятна. Плетнев подошел ближе, его лицо выражало крайнюю степень напряжения.

— Смотрите сюда, Петр Петрович, — голос Монахова был сух, как треск ломающейся доски. — Температурная карта фундамента. Видите эти синие полосы в центре? Это зоны критических теплопотерь. Ваша система «теплого пола» греет не воздух в гостиной, она греет фундаментную плиту и землю под ней.

Я похолодела.

— Это невозможно. Мы закладывали экструдированный пенополистирол «пятерку» и отражающую подложку.

— Вы «закладывали» их в смету, Светлакова, — Матвей повернул экран ко мне. — А по факту здесь либо нарушена технология укладки, либо… — он сделал паузу, и его глаза цвета холодного моря впились в мое лицо, — либо ваш муж просто «забыл» про утеплитель в центральной части зала. Решил, что под слоем бетона никто не заметит экономию в семьдесят тысяч рублей.

Семьдесят тысяч. Почти та сумма, которой Гоше не хватало на ужин с шампанским после покупки браслета. Пазл в моей голове сложился с тошнотворной четкостью.

— Это брак, — Плетнев ударил кулаком по ладони. — Анора! Ты понимаешь, что это значит?

— Это значит демонтаж, — припечатал Монахов. — Вскрытие восьмидесяти квадратов чистовой стяжки. Демонтаж труб, которые после этого уйдут в утиль. Закупка нового материала. Две недели простоя и… — он бросил быстрый взгляд на свои часы, — около полутора миллионов прямого убытка. Минимум.

Я смотрела на синие пятна на экране тепловизора и чувствовала, как пол уходит из-под ног. Полутора миллионов у меня не было. У меня не было даже четырнадцати тысяч, чтобы купить новые трубы. Это был конец. Плетнев разорвет контракт, выставит иск, и я останусь не просто без работы, а с долгом, который не выплатить и за десять лет.

Матвей смотрел на меня. В его взгляде не было торжества — только холодное подтверждение его собственной правоты. Он ждал, когда я сломаюсь. Когда я начну плакать, умолять или, что еще хуже, валить всё на сбежавшего мужа.

Но в этот момент я увидела Корнея. Он стоял в дверном проеме, опершись на свое правило, и едва заметно кивнул мне. «Стены не плачут, Анорка».

Ярость — чистая, калиброванная, профессиональная ярость — выжгла во мне остатки страха. Я шагнула к стене, на которой еще белела свежая штукатурка, схватила строительный маркер и начала чертить.

— Демонтажа не будет, — мой голос прозвучал так резко, что Плетнев вздрогнул.

— Простите? — Монахов иронично приподнял бровь. — Вы собираетесь спорить с законами физики?

— Я собираюсь использовать их, — я быстро набрасывала схему потоков теплопередачи. — Ошибка есть, я признаю её. Утеплитель смещен или смят при заливке. Но вскрывать стяжку — это решение для тех, кто не умеет думать. Мы сделаем инъектирование.

Матвей подошел ближе. Я чувствовала запах его парфюма — ветивер и что-то горькое, лесное. Он стоял так близко, что я видела текстуру его дорогой рубашки.

— Инъектирование в стяжку теплого пола? — он скептически хмыкнул. — И чем вы собираетесь заполнять пустоты? Воздухом?

— Сверхлегким полимерным составом с керамическими микросферами, — я продолжала чертить, рука не дрожала. — Жидкая теплоизоляция. Мы сделаем сетку микроотверстий между витками труб — я знаю точную раскладку, я сама её чертила. Под давлением состав заполнит каверны и создаст терморазрыв между бетоном и плитой. Коэффициент теплопроводности упадет до нормативных значений.

Я обернулась. Монахов стоял в полушаге от меня. Его взгляд метался между моей схемой на стене и моим лицом. Он искал ошибку. Он искал слабое место в моих расчетах.

— Вы понимаете, какой это риск? — его голос стал тише, утратив часть своего металла. — Если вы повредите хоть одну трубу при сверлении — вы похороните объект окончательно.

— Я не поврежу, — я смотрела ему прямо в глаза. — Я сама буду сверлить. Каждую точку.

Тишина в гостиной стала физически ощутимой. Плетнев переводил взгляд с меня на Монахова, как зритель на теннисном матче. Матвей молчал. Он медленно подошел к стене, провел пальцем по моему чертежу, размазывая след маркера.

— Теоретически — изящно, — произнес он наконец, поворачиваясь ко мне. — Практически — безумие. Вы предлагаете технологию, которую используют в мостостроении, для частного дома. Где вы возьмете оборудование? Где возьмете состав? У вас на счету, если верить моим данным, дыра размером с этот бассейн.

— Это мои проблемы, — я выдержала его взгляд. — Дайте мне сорок восемь часов. Если через двое суток тепловизор покажет хоть одно синее пятно — я сама подпишу акт о расторжении и признаю иск на любую сумму.

Матвей молчал долго. Он изучал меня так, будто видел впервые. Не «жену Светлакова», не «прораба в юбке», а инженера, который только что поставил свою жизнь на конную карту. В его глазах впервые промелькнуло нечто, похожее на уважение, — острое, как лезвие его опасной бритвы.

— Ладно, — он захлопнул свой кейс. Щелчок замков прозвучал как выстрел. — Рискуем. Петр Петрович, я даю ей эти сорок восемь часов. Но учтите, Светлакова…

Он подошел ко мне вплотную. Я чувствовала его дыхание на своем виске. Матвей наклонился к самому моему уху, так что его голос стал едва слышным шепотом, от которого по коже побежали мурашки.

— Если у вас не получится… если вы промахнетесь хоть на миллиметр… я лично прослежу, чтобы вас закатали в этот бетон. В назидание всем, кто думает, что стройка — это место для игр в спасение. Увидимся через два дня. В десять ноль-ноль. С тепловизором.

Он развернулся и пошел к выходу. Плетнев, всё еще ошарашенный, поспешил за ним.

Я осталась стоять у расчерченной стены. Маркер выпал из моих онемевших пальцев.

— Ну что, стена, — Корней подошел сзади и положил руку мне на плечо. — Расчет верный. Теперь главное, чтобы рука не дрогнула.

— У меня нет состава, Корней, — я закрыла глаза, чувствуя, как меня начинает бить мелкая дрожь. — И оборудования нет.

— У тебя есть я, — просто сказал он. — А у меня есть старый приятель в НИИ Стройфизики. И должок за ним числится. Собирайся. Нам нужно успеть до заката.

Я посмотрела на свои руки. Пальцы всё еще были испачканы черным маркером. Сорок восемь часов. Моя война перешла в фазу рукопашной. И почему-то образ Матвея Монахова — его холодный взгляд и запах ветивера — стоял перед глазами яснее, чем схема на стене.

Я стерла тыльной стороной ладони капли пота со лба, размазывая грязь. Пора было браться за дрель.

Глава 11

Влажная губка с противным чавканьем впитывала известковую кашицу, оставляя на сером бетоне темный, быстро высыхающий след. Я работала механически: нажать, провести, прополоскать в ведре, отжать. Снова и снова. Монотонность помогала не думать о том, что мои колени, защищенные дешевыми пластиковыми наколенниками, уже давно превратились в две сплошные зоны тупой боли, а поясница заклинила так, будто в позвоночник вбили железный лом.

Ночь в недостроенном особняке имела свой характер. Это не была тишина спящего дома; это была пауза в промышленном гуле. Одинокий строительный прожектор на штативе заливал гостиную резким, хирургическим светом, превращая штабеля мешков в причудливые скалы, а тени от колонн — в глубокие пропасти. Где-то в глубине дома капала вода, и каждый удар капли о пластиковый поддон отдавался в пустых залах гулким эхом.

Я отправила Корнея и ребят отдыхать еще в девять вечера. Сашка порывался остаться, но я видела, что он едва держит в руках шпатель. Им нужны были силы на завтра, на финишный рывок. Мне же силы были не нужны. Мне нужно было одиночество и возможность вылизать этот объект так, чтобы завтра у Монахова не возникло даже мысли придраться к чистоте исполнения.

Инъектирование прошло успешно. Полимер ушел в пустоты, как вода в сухой песок, и теперь под стяжкой рождался новый, невидимый слой теплоизоляции. Мой безумный план работал. Оставалось лишь убрать следы «преступления» — те самые микроотверстия, через которые мы вводили состав.

Я снова окунула губку в ведро. Вода в нем давно превратилась в серую взвесь.

«Гоша сейчас, наверное, спит на шелковых простынях», — мысль скользнула в сознание и тут же вылетела, не задев ни одного нерва. Странно, но я больше не чувствовала той испепеляющей боли, что была в первый вечер. Осталась только холодная, рабочая брезгливость, как к плохо сделанному шву, который нужно просто затереть и забыть. Он забрал мои инструменты, забрал мои деньги, но он не смог забрать мои руки и мою голову. А это, как выяснилось, был самый дорогой актив в нашей семье.

Внезапно резкий свет фар разрезал темноту за панорамным окном, пробежался по стенам и погас. Я замерла, сжимая в руке мокрую губку. Сердце заколотилось где-то в горле. Полпервого ночи. В «Кедровом» в это время чужие не ездят.

Хлопнула дверь автомобиля. Послышались шаги — уверенные, размеренные, совсем не похожие на вороватую походку грабителей. Тяжелая входная дверь скрипнула и приоткрылась.

Я не успела встать. Так и осталась на четвереньках посреди гостиной, взлохмаченная, в перепачканной робе, с серыми разводами на лице.

В холл вошел Матвей Монахов.

Он выглядел так, будто только что покинул бизнес-ланч или совет директоров. Пиджак расстегнут, галстук чуть ослаблен, но белизна его рубашки в свете прожектора казалась ослепительной. Он замер на пороге, щурясь от резкого света, и его взгляд почти сразу наткнулся на меня.

Минуту мы просто молчали. Я чувствовала себя как вскрытая консервная банка. Грязная, измотанная, с лицом, на котором вчерашняя красная помада оставила лишь жалкие, сухие чешуйки по контуру губ. Настоящий «директор фирмы», нечего сказать.

— Светлакова? — Матвей медленно прошел в центр зала. Его туфли из мягкой кожи бесшумно ступали по бетону. — Вы что здесь делаете в такое время?