- -
- 100%
- +
- У нас ведь сегодня выходной, Дашенька, - ласково продолжает Аркадий, делая шаг в кухню. - Я решил, что тянуть больше нельзя. Это инженер из нашей управляющей компании. Помнишь, я говорил про замену аварийного стояка? Квартира оформлена на нас двоих, нужно согласие всех собственников, чтобы рабочие могли начать демонтаж труб.
Я откладываю скалку. Вытираю руки о льняное полотенце и медленно перевожу взгляд на гостя.
Северная зима не прощает легкомысленной обуви. У нас на улицах сейчас ледяная каша, перемешанная с едкими химическими реагентами. Но туфли инженера из ЖЭКа сияют девственной, нетронутой чистотой итальянской кожи, словно он вышел из персонального автомобиля прямо на наш подогреваемый паркет. На его левом запястье, когда он нервно поправляет галстук, мелькает массивный хронограф. А воздух вокруг него пахнет кислым потом человека, который очень боится сделать ошибку, и этот животный страх густо залит тяжелым мужским парфюмом.
Это не слесарь. И не инженер. Мой внутренний сканер, натренированный на чтение людей по изнанке их воротников и мусору в карманах, выдает безошибочный результат.
Гость садится за барную стойку, стараясь не смотреть мне в глаза. Он щелкает тугими латунными замками портфеля и достает плотный лист бумаги.
- Вот здесь, пожалуйста, Дарья Сергеевна. В самом низу, - быстро бормочет он, пододвигая ко мне документ.
Аркадий встает вплотную ко мне. Он кладет на мрамор столешницы тяжелую перьевую ручку с золотым пером. Его плечо почти касается моего, и в этой близости нет ни грамма тепла - только жесткий, контролирующий блок. Он физически перекрывает мне пространство для отступления.
Я опускаю глаза на бумагу. Текст перевернут вверх ногами, но мне не нужно читать его целиком. За сорок лет ведения бухгалтерии в лихие девяностые я научилась выхватывать суть документа за долю секунды. Синяя гербовая печать в правом нижнем углу. Специфические интервалы абзацев. Знакомые юридические формулировки, выровненные по ширине.
Это не согласие на ремонт труб. Это генеральная доверенность на управление всем моим имуществом с правом продажи и полного переоформления.
Пазл щелкает, занимая свое место в общей ужасающей картине. Нотариус. Прикормленный, жадный до денег Аркадия юрист, готовый закрыть глаза на формальности. Ловушка расставлена идеально. Если я сейчас устрою скандал, закричу, что меня пытаются обокрасть, или логично заявлю, что этот человек не из ЖЭКа - Аркадий получит именно то, чего добивался долгие месяцы. Он с трагическим лицом извинится перед гостем, скажет, что у жены острый приступ старческой паранойи, и прямо при свидетеле вызовет психиатрическую бригаду. И меня увезут в интернат уже сегодня вечером.
Север учит нас главному правилу выживания: если ты провалился под лед в черную воду, не пытайся плыть против течения. Замри. Позволь воде самой вытолкнуть тебя к светлому просвету полыньи.
Хочешь сумасшедшую жену, Аркаша? Получай.
Я беру перьевую ручку. Мои пальцы, привыкшие вслепую вывязывать математически сложные узлы из жесткой овечьей пряжи, сейчас послушно и безвольно слабеют. Ручка выскальзывает из руки и с противным стуком падает на бумагу, оставляя жирную чернильную кляксу прямо рядом с печатью нотариуса.
- Ох... - тихо, жалобно выдыхаю я.
Я позволяю мышцам лица полностью расслабиться. Губы приоткрываются, нижняя челюсть слегка отвисает. Взгляд мгновенно стекленеет, теряя фокус. Я смотрю не на нотариуса, а сквозь него, уставившись на хромированную вытяжку за его спиной.
- Даша? - в бархатном голосе Аркадия прорезается микроскопическая нота раздражения, но он быстро берет себя в руки. - Подними ручку, дорогая. Распишись, люди ждут.
- Радиация... - шепчу я, не мигая.
Нотариус ощутимо вздрагивает. Он непонимающе переводит взгляд с меня на Аркадия, его брови ползут вверх.
- Что, простите? - нервно переспрашивает юрист, инстинктивно втягивая голову в плечи.
- От вашего портфеля фонит, - мой голос становится абсолютно монотонным, лишенным любых интонаций, словно у сломанной куклы. Я начинаю мелко, ритмично раскачиваться на высоком стуле. - Мама говорила, что они пустят газ по стояку. Крысы в трубах. У них маленькие камеры в красных глазах. Вы принесли крыс?
Я вижу, как зрачки нотариуса расширяются от неподдельного испуга. Одно дело - по-тихому поставить левую печать для забывчивой пенсионерки, которая путает дни недели или плохо видит текст. Совсем другое - стать соучастником крупного мошенничества с человеком, находящимся в состоянии тяжелейшего, очевидного психоза. Риски взлетают до небес.
- Аркадий Николаевич, - юрист стремительно бледнеет, отодвигаясь от столешницы. - Вы не предупреждали, что состояние вашей супруги настолько...
Мне нужно закрепить результат. Я не даю мужу ответить.
Я резко, по-звериному подаюсь вперед. Моя рука сметает с черного мраморного острова все, что на нем лежит. Тяжелая деревянная скалка с грохотом летит на пол. Сырое, липкое тесто с размаху шлепается на светлый кафель. Я хватаю открытую километровую пачку муки и с силой швыряю ее перед собой. Густое белое облако взмывает в воздух, оседая на идеальном кашемировом пиджаке Аркадия и на безупречных итальянских брюках нотариуса. Следом летит чашка с остывшим утренним кофе, заливая липкими коричневыми брызгами доверенность.
- Они отравили муку! - хриплю я, пуская тонкую струйку прозрачной слюны в уголке губ. Я хватаюсь руками за голову, впутывая мучные пальцы в седые волосы. - Мама! Мама, скажи им, чтобы они ушли! Газ пошел!
Внутри этого дикого, унизительного спектакля мой разум остается кристально чистым и холодным. Я фиксирую каждую секунду. Я рассчитала траекторию падения чашки так, чтобы безвозвратно испортить документ, но не порезать осколками собственные руки. Я контролирую частоту своего дыхания. Это не истерика сумасшедшей - это строгая, безжалостная хореография выживания.
Нотариус вскакивает так резко, что стул за его спиной с грохотом валится на пол. Его лицо перекошено от ужаса и брезгливости. Он судорожно стряхивает с себя муку, выхватывает испорченную, мокрую доверенность из кофейной лужи и комкает ее в кулаке.
- Вы в своем уме, Наумов?! - шипит юрист, пятясь к коридору. Его инстинкт самосохранения берет верх над любой взяткой. - Я не сяду в тюрьму из-за ваших черных схем! Завтра же ее дочь или органы опеки оспорят любую подписанную бумагу, и я пойду как соучастник! Ей нужна бригада в белых халатах, галоперидол и закрытая палата с мягкими стенами, а не мои услуги!
- Подождите, это просто временное помутнение, реакция на перемену давления... - Аркадий бросается за ним, отчаянно пытаясь удержать его за локоть.
Его идеальный план, выстраиваемый долгими месяцами, только что разлетелся на куски. И самое смешное, самое ироничное заключалось в том, что разрушил его сам Аркадий. Его многомесячный, методичный газлайтинг, которым он так гордился, сработал против него. Он слишком хорошо убедил всех в городе, включая меня саму, что я сумасшедшая. А сумасшедшие не подписывают генеральных доверенностей у нотариусов.
- Ноги моей здесь больше не будет! Умоляю, не звоните мне! - доносится из коридора панический, срывающийся голос юриста.
Хлопает тяжелая бронированная дверь.
На кухне повисает вязкая, звенящая тишина, нарушаемая только тихим бульканьем конфитюра на плите.
Аркадий возвращается. На его плечах белеет мучная пыль, на левой щеке нервно дергается мускул. Маска заботливого, скорбящего мужа сорвана окончательно, под ней обнажилась уродливая, пульсирующая от бессилия ярость. Он медленно подходит к кухонному острову. Он не бьет меня - он слишком прагматичен, чтобы оставлять на моем теле побои перед грядущей медицинской экспертизой.
Он просто смотрит на меня сверху вниз, опираясь кулаками о стол.
- Твои фокусы мне осточертели, Даша, - цедит он сквозь плотно сжатые зубы. Его голос больше не похож на бархат. Это звук работающей циркулярной пилы по металлу. - Я хотел сделать все тихо. Но раз так - завтра я решаю этот вопрос кардинально. Я звоню Кире, она вылетает из Питера первым же рейсом. Мы оформляем тебе принудительную госпитализацию через комиссию. Считай часы.
Он резко разворачивается, срывает с вешалки свое пальто и снова хлопает дверью, отправляясь в офис спасать то, что еще можно спасти.
Глухой лязг замка становится для меня сигналом.
Как только торопливые шаги мужа стихают на лестничной клетке, моя сгорбленная спина мгновенно выпрямляется. Обвисшие мышцы лица подтягиваются, возвращая привычное, строгое выражение. Слюна брезгливо вытерта тыльной стороной ладони. Безумие сползает с меня, как старая, ненужная змеиная кожа, сброшенная на камни.
Я абсолютно, пугающе нормальна.
Я беру влажную салфетку из диспенсера и аккуратно вытираю мраморную столешницу. Затем поднимаю с пола скалку, собираю куски испорченного липкого теста в мусорный пакет. Буднично, методично, не оставляя ни единой белой крошки на кафеле.
Завтра он попытается лишить меня свободы окончательно, использовав нашу дочь. Юридический путь Аркадия провалился, а значит, он запаникует. Он попытается обналичить остатки кассы на заимке и сбежать в ближайшие дни, не дожидаясь долгих судов. Время пошло на часы.
Мне нужно опередить его. Я знаю название тайника, но тундра не прощает приблизительных координат.
Я вытираю руки насухо. Достаю из кармана домашнего кардигана свой старый, кнопочный телефон. Аркадий никогда не проверял его, искренне считая, что я не умею пользоваться даже текстовыми сообщениями.
Я быстро набираю номер Эрика. Гудки не идут, я сразу сбрасываю вызов и открываю редактор сообщений. Мои пальцы, привыкшие к слепому чтению рельефа, набивают текст со скоростью пулемета.
- Буду у ТЦ через час. Жду у служебного входа, - ввожу я короткими, рублеными фразами. - Принеси точную карту до заимки. Иначе сдам тебя кредиторам.
Кнопка отправки. Телефон тихо вибрирует, подтверждая доставку.
Маятник качнулся в обратную сторону. Долгая оборона закончена. Я иду в спальню, чтобы достать из шкафа плотную, непродуваемую одежду. Мне предстоит получить маршрут, а затем - встреча с чужими собаками и человеком со шрамом на щеке. Фёдор Лоскутов ждет меня на своей базе. Я немного задержусь, но на Севере без точной карты никуда не ездят.
Глава 8. Координаты тайника
Запах пережженного сигаретного фильтра, сырости и кислого, застоявшегося мужского пота бьет в ноздри быстрее, чем мои глаза успевают привыкнуть к темноте глухого закутка.
Я стою между тремя переполненными пластиковыми мусорными контейнерами у служебного выхода торгового центра «Северное сияние». Ледяной ветер с Баренцева моря закручивает под ногами жесткую снежную крошку, с силой бросая ее в лицо горстями мелкого битого стекла. Я прячу руки глубже в карманы своего плотного, прямого шерстяного пальто, которое надела перед самым выходом из дома. На кутикуле моего указательного пальца все еще белеет микроскопическая крошка пшеничной муки высшего сорта. Единственное физическое, осязаемое напоминание о том идеальном, математически выверенном спектакле безумия, который я всего час назад устроила на своей подогреваемой кухне.
Мой муж так долго и старательно доказывал всему миру, что я выжила из ума, что оказался совершенно, катастрофически не готов к моменту, когда я действительно сошла с ума по его же собственному заказу. Лицо перепуганного нотариуса в белой мучной пыли до сих пор стоит у меня перед глазами, вызывая внутри холодную, почти змеиную усмешку. Юридический капкан Аркадия захлопнулся вхолостую. Откусил сам себе стальные зубья. А значит, теперь загнанный в угол зверь запаникует по-настоящему. И начнет совершать ошибки.
Эрик выскакивает из-за кирпичного выступа котельной так резко, что едва не поскальзывается на намерзшем, бугристом льду. На нем тонкая, городская куртка цвета хаки - вещь, которая, возможно, неплохо смотрится в столичном баре или в салоне прогретого автомобиля, но здесь, на пробирающем до костей арктическом ветру, мгновенно превращается в бесполезный кусок холодного нейлона. Он дрожит крупной, некрасивой дрожью. И я абсолютно точно знаю, что этот озноб вызван не только морозом.
- Вы... вы опоздали, - срываясь на жалкий, сиплый фальцет, бормочет Эрик. Он воровато, по-крысиному оглядывается на черную пасть переулка, ожидая, что оттуда снова вынырнут местные отморозки, жаждущие переломать ему ноги за карточный долг.
- Я прихожу ровно тогда, когда считаю нужным, - мой голос звучит тихо, ровно, лишенно любых эмоций, и от этого Эрик вздрагивает сильнее, чем от порыва ветра. - Что у тебя? Говори быстро, пока у тебя губы окончательно не посинели.
Он суетливо лезет за пазуху и вытаскивает сложенный вдвое кусок плотного, грязного картона, оторванного от какой-то упаковочной коробки.
- Вот. Тут всё, как вы просили, - он протягивает мне картонку трясущимися, негнущимися пальцами. - Только не сдавайте меня. Пожалуйста. Я сестре ни слова не сказал про наш вчерашний уговор, клянусь здоровьем.
Я беру кусок картона, но не свожу ледяного, сканирующего взгляда с его покрасневших, слезящихся глаз. Север учит нас читать изнанку вещей и человеческих душ. Если человек так легко предает свою кровь из страха за собственную шкуру, он обязательно попытается выторговать себе еще немного безопасности за счет дополнительных секретов. Ему нужно доказать мне свою полезность. Ему жизненно необходимо, чтобы я увидела в нем ценность и не выбросила обратно на улицу.
- Аркадий звонил в сервис, - слова сыплются из Эрика торопливой, сбивчивой очередью, пока он переминается с ноги на ногу. - Полчаса назад. Он орал так, что у механиков гаечные ключи из рук падали. Сказал, что планы резко меняются. Приказал мне срочно, до завтрашнего вечера, расконсервировать «Медведя». Это тяжелый утилитарный снегоход, «Ямаха». Велел залить баки под самое горлышко, проверить волокуши, накинуть запасные канистры с бензином. Он уезжает на заимку завтра в ночь. Сказал, что больше ждать нельзя, иначе счета арестуют.
Пазл со звонким, металлическим щелчком встает на свое место. Моя кухонная диверсия с сорванной доверенностью сработала даже лучше, чем я ожидала. Аркадий понял, что законным путем переписать на себя мои активы быстро не выйдет. Завтра прилетит наша дочь, начнутся комиссии, долгие медицинские освидетельствования, бумажная волокита, которая может занять месяцы. Времени у него нет. Он решил забрать главную, нигде не учтенную ценность - бумажную наличность из таежного сейфа - и исчезнуть, оставив меня разбираться с руинами его фиктивно обанкроченного бизнеса.
- А Лаванда? - ровно спрашиваю я, не меняя позы. - Она едет с ним?
Эрик нервно сглатывает. Его кадык судорожно дергается над расстегнутым воротником. Он смотрит на меня, словно решаясь перешагнуть невидимую, высоковольтную черту, и наконец делает это.
- Настя... она не дура, - шепчет парень, наклоняясь ко мне ближе, чтобы ветер не унес его слова. - Она видит, что старик сейчас в панике. Он стал дерганым, ошибается. Насте не нужен этот балласт. У нее свой план. И она меня убьет, если узнает, что я вам рассказал.
- Слушаю, - я не выказываю ни удивления, ни презрения. Просто механизм по сбору данных.
- Она велела мне подготовить вторую машину. Втайне от Аркадия, - глаза Эрика лихорадочно блестят в тусклом свете. - «Саммит». Легкий горный спортивный снегоход. Я должен отогнать его сегодня ночью на просеку за городом и спрятать под брезентом у старой ЛЭП, ключи оставить в бардачке.
- И зачем ей два снегохода? - я задаю вопрос, хотя в моей голове уже выстраивается идеальная, пугающая в своей прагматичности схема.
- Старик сильный, - криво усмехается Эрик, и в этой жалкой усмешке проглядывает вся гнилая порода их семьи. - Он сам вытащит тяжелые железные ящики с кэшем из тайника. Сейф намертво вварен в скалу под домом на заимке, там возни на пару часов с ломом и монтировкой на лютом морозе. А потом... у Насти есть термос с особым чаем. И препараты, которые она попросила меня забрать закладкой на окраине три дня назад. Купила через даркнет. Очень мощный транквилизатор, снотворное.
Он делает паузу, втягивая носом сопли.
- Она просто даст ему согреться и выпить чаю после тяжелой работы. Он уснет прямо за столом. Настя перегрузит рюкзаки с деньгами на свой «Саммит» и уйдет по накатанной колее обратно к трассе одна. А оттуда - на такси в аэропорт Мурманска. Старик замерзнет к утру, когда печь в домике прогорит. И ни один следователь в мире не докажет, что это не обычная остановка сердца от переохлаждения в тайге. Пьяный охотник заснул и не проснулся. Классика.
Внутри меня не вспыхивает возмущение. Я не чувствую ни капли жалости к Аркадию. Мужчины вроде моего мужа искренне верят, что могут безнаказанно управлять миром, опираясь на свой статус, банковский счет и дорогой лосьон после бритья. Они меняют жен, как изношенные приводные ремни на своей технике, свято веря в собственную неуязвимость. Аркадий купил себе молодую, упругую плоть, наивно полагая, что вместе с ней приобрел собачью преданность. Идеальный хищник, методично списывающий старую жену в психиатрический интернат ради новой жизни, сам оказался куском мяса для более проворного, молодого хищника.
Лаванда видит в нем лишь тягловую лошадь. Старого, глупого мула, которого нужно пристрелить, как только он затащит груженую телегу на вершину горы. В этом есть потрясающая, абсолютная и жестокая симметрия.
Но я не позволю им делить мои деньги.
- Уезжай из города, Эрик, - сухо бросаю я, отступая на шаг от воняющего мусорного бака. - Прямо сегодня. На ночном поезде, на попутных фурах - мне абсолютно плевать. Если я или твои кредиторы увидим тебя здесь завтра, ты знаешь, что будет с твоими коленями. Копия бухгалтерской базы данных твоей сестры все еще у меня.
Эрику не нужно повторять дважды. Он кивает с такой силой, что чуть не сворачивает себе шею, резко разворачивается и растворяется в темноте аллеи, спасая свою никчемную жизнь.
Я остаюсь одна в ревущей пустоте. Медленно подхожу к кирпичной стене котельной, туда, где падает желтый, болезненный свет от старого уличного фонаря. Разворачиваю картонку.
Она жесткая, замерзшая. Шариковая ручка Эрика то и дело отказывалась писать на морозе, оставляя на картоне рваные, бесцветные борозды. Но мне хватает и этого. Мой мозг, десятилетиями удерживающий в памяти сложнейшие многоуровневые узоры поморской вязки на триста петель, мгновенно переводит эти корявые каракули в строгую пространственную матрицу.
Это не городская карта с удобными, освещенными улицами. Это координаты дикой тундры. Ориентиры, понятные только местным охотникам: «Кривая береза у скалы», «Замерзшее торфяное болото», «Ледяной лог». Сто километров по прямой через белую, абсолютно пустую смерть.
Я опускаю картонку и смотрю на свои руки. На синие вены, проступающие сквозь тонкую, пергаментную кожу. На суставы, которые предательски ноют к каждой смене погоды.
Я не обманываю себя иллюзиями из дешевых женских романов. Я прекрасно понимаю физику этого жестокого мира. Тяжелый утилитарный снегоход с полным баком топлива весит около трехсот килограммов. Городской комфортабельный внедорожник Аркадия завязнет на первых же пяти километрах северной целины. А если я сяду на легкую, спортивную машину, которую приготовила себе Лаванда, и завалю ее на бок в глубоком снежном пухляке - мне никогда в жизни не хватит сил поставить ее обратно на лыжи. Я просто останусь лежать рядом с гусеницей, пока мороз не высосет из меня последнее тепло и не остановит сердце.
На Севере одной злости и жгучего желания отомстить критически недостаточно. Месть не согреет тебя при минус тридцати градусах, когда ветер выдувает остатки кислорода из легких. Ошибка в расчетах здесь не приводит к семейному скандалу - она приводит к смерти. Мне нужна тяжелая машина. И мне нужны базовые, вбитые в мышечную память рефлексы управления ею. Мне нужен учитель, который не задает лишних вопросов.
Упоминание Эрика о завтрашнем дне запускает в моей голове еще один таймер. Завтра прилетает Кира. Моя единственная дочь. Девочка, которой я когда-то заплетала непослушные косы и которой долгими ночами вязала теплые носки из козьего пуха. Аркадий потратил последние полгода, чтобы филигранно, хирургически точно перерезать нашу с ней невидимую пуповину. Он методично вливал ей в уши сладкий, липкий яд о моей прогрессирующей неадекватности. Он покупал ее лояльность квартирами в Питере, параллельно вздыхая в трубку о том, как тяжело нести крест мужа сумасшедшей женщины.
И Кира поверила. Из двух родителей она прагматично выбрала сторону сильного и богатого.
Завтра она переступит порог нашей квартиры не как любящая дочь, а как надзиратель. Как полноправный соучастник моего узаконенного стирания из жизни. Я чувствую короткий, тупой спазм где-то под ребрами, фантомную боль от ампутированного материнства. Но я тут же заливаю эту саднящую рану ледяной водой своего нового, северного спокойствия. Дети вырастают и делают свой собственный выбор. Мой выбор - не дать загнать себя на бойню.
Я работаю в гардеробе по графику «два через два». Завтра у меня мой второй законный выходной. Я не спущусь в душный подвал торгового центра, не буду принимать чужие мокрые куртки и перебирать латунные номерки.
Аркадий будет слишком занят. Его ждет изматывающий день: нужно встретить Киру в аэропорту, нужно организовать нужных, продажных врачей для психиатрической комиссии, нужно замести бумажные следы в офисе перед своим ночным побегом. Он даже не вспомнит обо мне, абсолютно уверенный, что я покорно сижу на диване в душной гостиной, глотаю его пустышки и пускаю слюни на дорогой ковер.
Это мое идеальное слепое пятно. Мое временное окно возможностей, пока они все смотрят в другую сторону.
Я аккуратно складываю картонную схему Эрика и прячу ее глубоко за пазуху, под шерсть пальто, поближе к телу. Затем опускаю правую руку во внутренний карман и нащупываю там другой предмет. Плотный, шероховатый крафтовый картон с выдавленными буквами.
Я провожу подушечкой большого пальца по рельефу шрифта, чувствуя его жесткие, бескомпромиссные грани. Визитка, которую мне сегодня днем оставил человек с тяжелым взглядом и старым белесым шрамом на щеке. Фёдор Лоскутов. Владелец питомника «Снежные псы».
Ветер снова бьет в спину, заставляя уличный фонарь раскачиваться и надсадно скрипеть промерзшими ржавыми петлями. Воздух густеет, тяжелеет. Над городом собирается настоящая арктическая буря. Я разворачиваюсь и уверенно шагаю в темноту переулка, прочь от стеклянных дверей торгового центра. У меня есть спрятанные наличные деньги. У меня есть идеальная, годами выстраиваемая мужем легенда о моем старческом безумии, которая объяснит любые мои странные поступки. Завтра утром я поеду на окраину города, к собакам и снегу, и куплю себе навыки, которые помогут мне забрать мою собственную жизнь обратно.
Время пошло. И с каждой минутой мороз становится только крепче.
Глава 9. Собачье сердце
Плотный брикет пятитысячных купюр издал глухой, влажный хлопок, ударившись о неструганую доску уличного стола. Вчера вечером, после разговора с Эриком у мусорных баков, я вернулась через служебный вход в пустой торговый центр и выгребла из старой жестяной коробки в своем шкафчике все до последней копейки. Мой секретный фонд, моя многолетняя бумажная броня теперь лежала здесь, на покрытом инеем дереве.
Я убрала озябшую руку обратно в глубокий карман шерстяного пальто.
- Двойной тариф за срочность, - сказала я, глядя прямо в обветренное лицо Фёдора Лоскутова. - Мне нужна тяжелая утилитарная машина на два дня. И базовые навыки управления ею. Сегодня.
Здесь, на самой окраине города, где заканчивался разъеденный химическими реагентами асфальт и начиналась глухая, бескрайняя тундра, воздух был совершенно другим. Он обжигал гортань, пах сырой березовой корой, выхлопными газами снегоходов и густым, первобытным духом собачьей шерсти. Вокруг нас, за прочными металлическими сетками просторных бревенчатых вольеров, перекатывался низкий, вибрирующий гул. Десятки маламутов и хаски чуяли чужака.
Фёдор стоял напротив меня в потертой штормовке, тяжело опираясь на длинный железный скребок для уборки льда. На его жесткой бороде застыла белая изморозь. Он даже не опустил взгляд на деньги. Его колючие, выцветшие глаза сканировали меня с той же безжалостной прагматичностью, с какой опытный механик осматривает треснувшую раму двигателя.
- Спрячьте кассу, Дарья Сергеевна, - ровно ответил он. Его голос с хрипотцой легко перекрывал собачий лай, не повышаясь до крика. - Я не сдаю технику в аренду для изощренного самоубийства. Какие бы там старческие блажи или семейные разборки вас ни толкали на подвиги.
Я не сдвинулась с места. Я не стала возмущаться, топать ногой или разыгрывать оскорбленную женскую гордость. Север не верит слезам, он верит только фактам.