Ключ от мастерской, или Хаос по любви

«Милая Зина. Если ты читаешь это, значит, меня нет в живых. Я хочу, чтобы ты знала: я любил тебя. Всю жизнь. Даже когда ты выходила за других. Даже когда ты меня прогнала. Я спрятал это в твоем комоде, потому что знал, что ты его никогда не выбросишь. Прости меня. Твой А.»

Валентина Игоревна молчала. Потом она вынула из сумки платок — настоящий, кружевной, старинный — и вытерла глаза.

— Это, наверное, ее первая любовь, — сказала она тихо. — Та, которую она прогнала. Я всегда знала, что у нее кто-то был. Но она никогда не говорила.

— Хотите, я вскрою медальон? — спросила я.

Она кивнула. Я аккуратно открыла медальон. Внутри была маленькая, выцветшая фотография молодого человека с грустными глазами и надпись: «А. и З. Навсегда». Валентина Игоревна посмотрела на фотографию, потом на меня, потом снова на фотографию.

— Знаете что, — сказала она. — Я забираю комод. И я забираю письмо. И медальон. И я больше не верю в проклятия. Я верю в любовь.

— Это хорошее решение, — улыбнулась я.

— А вы... вы почините комод? — спросила она.

— Починю, — кивнула я. — Ножку склею, ящики подгоню, царапину заделаю. И он будет как новый. Ну, почти как новый. Шрам останется. Но шрамы — это же интересно. Шрамы — это история.

Она посмотрела на меня с такой благодарностью, что мне стало немного неловко.

— Вы удивительная, — сказала она. — Вы знаете, как разговаривать с вещами.

Я улыбнулась.

— Вещи — они хорошие, — сказала я. — Они не врут. Они не уходят. Они просто ждут, когда их починят.

Она уехала, оставив мне предоплату и поцеловав меня в обе щеки. Я осталась стоять посреди мастерской, держа в руках письмо и медальон, которые теперь нужно было вложить обратно в тайник, когда комод будет починен. И вдруг я почувствовала, что у меня на глазах слезы.

Не от грусти. А от того, что я снова убедилась: вещи — они правда хорошие. Они переживают людей. Они хранят их истории. И если ты умеешь их слушать, ты можешь узнать такое, о чем не расскажет ни один человек. Наполеон подошел ко мне, терся о ногу и тихо замурлыкал.

— Все хорошо, — сказала я ему, приседая на корточки и гладя его теплую, бархатную спинку. — Все хорошо. Мы починим комод. Мы вернем письмо. И все будет хорошо.

Наполеон мурлыкал в ответ. И я ему верила. Но, как выяснится совсем скоро, я была слишком оптимистична.

Потому что в мою жизнь уже спешил человек, который собирался все изменить. И этот человек, судя по всему, не верил ни в любовь, ни в истории, ни в шрамы.

Он верил только в прямые линии.

Я стояла посреди мастерской, держа в руках старинный медальон, и чувствовала себя немного растроганной, немного умиротворенной и абсолютно, совершенно счастливой. Наполеон мурлыкал у моих ног, где-то в углу тихо потрескивал камин (ну, не камин, конечно, а старый радиатор, который издавал звуки, подозрительно похожие на потрескивание камина, если закрыть глаза и очень сильно захотеть), а в воздухе все еще витал тот самый запах — запах старой бумаги, любви и чего-то вечного.

Я аккуратно вложила письмо и медальон обратно в тайник комода, закрыла его и погладила крышку.

— Потерпи, милый, — сказала я комоду. — Скоро я тебя починю, и ты вернешься домой. А пока полежишь у меня.

Наполеон фыркнул, что, по-моему, означало: «Ты разговариваешь с мебелью. Это нормально? Это вообще нормально?»

— Нормально, — ответила я ему. — Абсолютно нормально. Это называется профессиональная деформация. Или, может быть, профессиональная любовь. Не знаю.

Я пошла к умывальнику, чтобы смыть с рук клей и фарфоровую пыль, и в этот момент раздался стук в дверь. Не звон колокольчика — нет, это был именно стук. Короткий, четкий, уверенный. Стук человека, который знает, что имеет право войти, и не собирается спрашивать разрешения. Я посмотрела на часы. Одиннадцать сорок. Клиентка с комодом уже уехала. Курьер с накладками тоже. Кто это мог быть?

— Наполеон, — сказала я. — Ты ждешь кого-то?

Наполеон, который уже переместился на подоконник и грелся на солнце, поднял голову, посмотрел на дверь и... нахмурился. У сфинксов, я вам скажу, очень выразительная мимика. Этот нахмуренный взгляд означал что-то вроде: «Там кто-то неприятный. Я чувствую это своими царственными усами».

— Ладно, — вздохнула я, вытирая руки полотенцем. — Сейчас посмотрим, кто там.

Я пошла к двери, открыла ее и увидела… Человека. Нет, не просто человека. А человека, который выглядел так, будто его только что собрали по чертежу. Высокий, худой, в идеально выглаженном темно-синем костюме, который сидел на нем так, будто был нарисован вместе с ним. Волосы — темные, коротко стриженные, уложенные так, что ни один волосок не смел отклониться от генеральной линии. Лицо — красивое, но какое-то... стерильное. Как будто он каждое утро просыпается и думает: «Так, сегодня я буду выглядеть на семь с половиной баллов из десяти. Не больше, не меньше».

В руках у него был планшет. Не обычный планшет, а какой-то ультратонкий, футуристический, который, видимо, стоил как моя мастерская за год.

— Кира Александровна Нестерова? — спросил он голосом, который идеально подходил к его внешности. То есть голосом человека, который никогда не повышает тон, никогда не улыбается слишком широко и всегда говорит так, будто зачитывает техническую документацию.

— Она самая, — кивнула я, чувствуя, как что-то внутри меня напрягается. Не знаю, почему, но этот человек сразу вызвал у меня ощущение, будто в мою пыльную, уютную мастерскую ворвался кусок стекла. Острый, холодный и совершенно неуместный.

— Меня зовут Глеб Николаевич Волков, — представился он, протягивая руку. — Я представляю компанию «Новый Горизонт». Мы недавно приобрели это здание.

— Приобрели? — переспросила я, не пожимая его руку (не потому, что я такая невоспитанная, а потому что мои руки все еще были в фарфоровой пыли, и мне не хотелось пачкать его идеальный костюм). — То есть... как это приобрели?

— Очень просто, — сказал он, доставая из планшета какой-то документ. — Здание было выставлено на торги. Мы его купили. Планируем провести капитальную реконструкцию и превратить его в современный коворкинг-центр для IT-компаний.

Я смотрела на него и чувствовала, как земля начинает уходить из-под ног.

— Коворкинг? — переспросила я. — То есть... вы хотите сказать, что...

— Я хочу сказать, — продолжил он тем же ровным тоном, — что через месяц это здание будет освобождено. Все арендаторы должны съехать до первого сентября. Вы получили уведомление по почте?

— Уведомление? — Я посмотрела на него так, будто он только что сказал, что Земля плоская. — Какое уведомление?

Он нахмурился — то есть его брови сдвинулись на миллиметр, что, видимо, было максимальным проявлением эмоций, на которое он был способен.

— Уведомление было отправлено всем арендаторам две недели назад. Заказным письмом с уведомлением о вручении. Вы не получили?

— Нет, — сказала я, чувствуя, как у меня начинает дергаться глаз. — Я не получила никакого уведомления. Потому что я не получаю почту. Я вообще редко открываю почтовый ящик. Там обычно лежит реклама и счета за электричество, которые я оплачиваю онлайн.

Он посмотрел на меня с легким раздражением — то есть его губы сжались еще на миллиметр.

— Это ваша проблема, — сказал он. — Уведомление было отправлено. Вы должны были его получить.

— Подождите, — сказала я, пытаясь сообразить. — То есть вы хотите сказать, что я должна съехать? Через месяц? Из моей мастерской?

— Из помещения, которое вы арендуете, — уточнил он. — Да.

— Но... — Я обвела рукой мастерскую. — Но это же... Это же моя мастерская. Я здесь работаю уже пять лет. У меня здесь клиенты. У меня здесь...

Я посмотрела на Наполеона, который сидел на подоконнике и смотрел на Глеба с таким видом, будто тот только что предложил ему переехать в коробку из-под обуви.

— У меня здесь кот, — закончила я.

Глеб посмотрел на кота, потом на меня, потом снова на кота.

— Я понимаю, — сказал он. — Но это не меняет ситуации. Здание продано. Реконструкция начнется первого сентября. Вы должны освободить помещение.

— А куда я дену свою мастерскую? — спросила я, чувствуя, как у меня начинает подниматься паника. — Куда я дену все свои вещи? У меня здесь тонны антиквариата. У меня здесь станки. У меня здесь...

— Это не моя проблема, — сказал он. — Вы должны были позаботиться об этом заранее.

Я посмотрела на него. На его идеальный костюм. На его идеально уложенные волосы. На его идеальный планшет. И поняла, что он действительно не понимает. Он не понимает, что для меня это не просто «помещение». Это моя жизнь. Это мой дом. Это место, где я нашла себя после того, как потеряла все.

— Послушайте, — сказала я, стараясь говорить спокойно. — Может быть, мы можем как-то... Я не знаю... Может быть, я могу остаться? Я буду платить больше. Я...

— Нет, — перебил он. — Реконструкция начнется первого сентября. Все арендаторы должны съехать. Это окончательное решение.

— Но...

— Мадам Нестерова, — сказал он — я понимаю, что это неприятно. Но это бизнес. Здание было куплено для конкретного проекта. Мы не можем изменить планы из-за одного арендатора.

— Одного арендатора? — переспросила я, чувствуя, как у меня начинает дрожать голос. — Вы знаете, сколько я здесь работаю? Вы знаете, что это не просто «помещение»? Это...

— Я знаю, что вы арендуете помещение на втором этаже, — перебил он. — И что срок аренды истекает через месяц. Это все, что мне нужно знать.

Я посмотрела на него. На его холодные, серые глаза. На его идеально выглаженный костюм. На его планшет, в котором, видимо, были все ответы на все вопросы. И поняла, что он не понимает. Он не понимает, что вещи — они не просто вещи. Что мастерская — это не просто помещение. Что для меня это все — как для него его чертежи и планы.

— Хорошо, — сказала я, чувствуя, как внутри меня что-то ломается. — Хорошо. Я съеду. Я найду другое место. Я...

— Отлично, — кивнул он, протягивая мне документ. — Подпишите, пожалуйста. Это подтверждение того, что вы получили уведомление о выселении. Я посмотрела на документ. Это был стандартный бланк, напечатанный на какой-то супер-современной бумаге. Я взяла ручку, которую он мне протянул (тоже какую-то футуристическую, с логотипом его компании), и подписала.

— Спасибо, — сказал он, забирая документ. — Если у вас возникнут вопросы, вы можете связаться с нашим юридическим отделом. Вот их контакты.

Он протянул мне визитку. Я взяла ее, посмотрела на нее. На визитке было написано: «Глеб Николаевич Волков. Главный архитектор проекта «Новый Горизонт». И дальше — телефон, email, адрес сайта. Все на английском. Все идеально.

— Спасибо, — сказала я, чувствуя, как у меня немеют пальцы.

— Всего доброго, — кивнул он, разворачиваясь к двери.

И в этот момент Наполеон, который до этого молча сидел на подоконнике и смотрел на Глеба с нескрываемым презрением, вдруг издал звук.

Это было не мяуканье. Это было что-то среднее между шипением и плеванием. Это был звук, который означал: «Ты. Ты, человек в костюме. Ты только что разрушил мой мир. И я тебя за это ненавижу».

Глеб обернулся, посмотрел на кота, потом на меня.

— Ваш кот... — начал он.

— Наполеон, — сказала я. — Его зовут Наполеон. И он не любит, когда кто-то нарушает его границы.

Глеб посмотрел на Наполеона, потом снова на меня.

— Понятно, — сказал он. — Всего доброго, Мадам Нестерова.

И он вышел, закрыв за собой дверь так аккуратно, что колокольчик даже не звякнул. Я осталась стоять посреди мастерской, держа в руках визитку, и чувствовала, как у меня подкашиваются ноги.

— Наполеон, — сказала я, опускаясь на оттоманку. — Мы в дерьме.

Наполеон подошел ко мне, терся о ногу и тихо мурлыкал. Но в этом мурлыканье, я вам скажу, не было ничего утешительного. В нем было что-то вроде: «Я же тебе говорил. Я же чувствовал. Этот человек — катастрофа». Я посмотрела на визитку. «Глеб Николаевич Волков. Главный архитектор проекта».

— Глеб, — сказала я вслух. — Глеб Волков. Звучит как имя человека, который никогда не улыбается и не ест ничего, кроме салата из рукколы.

Я посмотрела вокруг. На свою мастерскую. На банки с морилкой. На инструменты. На комод с тайником. На чашку из севрского фарфора, которую я только что почти починила. На Наполеона, который сидел рядом и смотрел на меня с нескрываемой тревогой.

И поняла, что через месяц всего этого может не быть. Через месяц я могу остаться без дома. Без работы. Без всего.

— Ну нет, — сказала я вслух, чувствуя, как внутри меня что-то поднимается. Не паника. Не страх. А что-то другое. Что-то, что я чувствовала, когда впервые взяла в руки стамеску и поняла, что могу чинить вещи. — Ну нет, товарищ Волков. Мы так просто не сдаемся.

Наполеон посмотрел на меня и тихо мяукнул.

— Да, — сказала я ему. — Я знаю. Это будет сложно. Но мы справимся. Мы всегда справляемся.

Я встала, подошла к окну и посмотрела на улицу. Глеба уже не было видно. Он ушел, оставив меня с визиткой и ощущением, что моя жизнь только что треснула, как та чашка из севрского фарфора.

Но чашку я могла починить. А как починить жизнь? Я не знала.

Но я знала одно: я не сдамся. Я буду бороться. Я найду способ остаться. Я найду способ спасти свою мастерскую. Я найду способ...

И в этот момент я поняла, что даже не знаю, с чего начать. Но я начну.

Обязательно начну.Потому что я — Кира Нестерова. Реставратор. Я чиню вещи. И это я починю.

Даже если это будет самая сложная реставрация в моей жизни.

Через полчаса после ухода Глеба я сидела за своим рабочим столом — старым дубовым столом с чернильными пятнами, которые, как утверждал Аркадий Семеныч, были оставлены еще при царе Александре Втором, — и смотрела в экран ноутбука. Ноутбук был старый, тормозной, с треснувшим корпусом, который я, разумеется, заклеила золотой поталью, потому что даже в цифровой технике я предпочитаю реставрацию замене. На экране был открыт сайт объявлений о недвижимости, и я чувствовала себя человеком, который только что прыгнул в бассейн, а бассейн оказался без воды.

— Так, — сказала я вслух. — Ищем. Ищем помещение. Ищем новый дом. Ищем...

Наполеон сидел рядом, на краю стола, и смотрел на экран с таким выражением лица, будто понимал каждое слово и заранее знал, что ничего хорошего из этого не выйдет.

Первое объявление гласило: «Уютное помещение свободного назначения, 25 кв. м, м. Бирюлево Западное, первый этаж, отдельный вход. Идеально для мастерской!»

Я кликнула на фотографии.

«Идеально для мастерской» оказалось бывшей кладовой при овощном магазине. На стенах — подтеки. На полу — линолеум, который, видимо, помнил еще советскую власть. Потолок — низкий, такой, что я, при своих ста шестидесяти пяти сантиметрах, рисковала бы ударяться о люстру головой. Люстра, к слову, была одна, и она была пластиковая.

— Наполеон, — сказала я, поворачивая к нему экран. — Ну как? Уютно?

Наполеон подошел, посмотрел на экран, медленно моргнул и отвернулся. Этот жест, как я уже говорила, у сфинксов означал: «Женщина, ты серьёзно? Ты серьезно предлагаешь мне жить здесь? Я лучше умру. Прямо сейчас. На этом столе».

— Согласна, — вздохнула я и закрыла вкладку.

Второе объявление: «Светлое помещение, 40 кв. м, м. Медведково, второй этаж, большие окна, высокие потолки. Отлично для творческих людей!»

Я кликнула. Фотографии были подозрительно яркие, как будто их обрабатывали в фотошопе до потери совести. Но я, как реставратор, знала, что за слоем лака иногда скрывается трещина. Я нашла объявление на другом сайте — с реальными фотографиями.

Реальность оказалась следующей: «большие окна» выходили на стену соседнего дома. «Высокие потолки» были высокими только потому, что часть потолка обрушилась, обнажив бетонные плиты и арматуру. «Светлое» — потому что лампы дневного света мигали с частотой, достаточной для того, чтобы вызвать эпилептический припадок у любого, кто проведет в помещении больше пяти минут.

— Наполеон, — снова позвала я.

Кот даже не повернул голову. Он уже знал ответ.

Третье объявление было самым многообещающим: «Лофт! 80 кв. м, м. Курская, кирпичные стены, панорамные окна, дизайнерский ремонт. Сдается впервые!»

Я открыла. И замерла.

Это было прекрасно. Кирпичные стены, высокие потолки, огромные окна с видом на Москву-реку, деревянный пол, даже камин! Настоящий, действующий камин!

— Наполеон! — воскликнула я. — Смотри! Смотри, это же...

Наполеон, почувствовав мой восторг, соизволил подойти и посмотреть. Посмотрел. Моргнул. Фыркнул.

— Что? — спросила я. — Что не так? Это же идеально!

Я пролистала объявление вниз. И увидела цену.

Двести восемьдесят тысяч рублей в месяц.

Двести. Восемьдесят. Тысяч.

Я посмотрела на свой банковский счет, который был открыт в соседней вкладке. На нем было сорок семь тысяч триста двенадцать рубля и шесть копеек. Сорок семь тысяч.

— Ладно, — сказала я, закрывая вкладку. — Лофт отменяется. Лофт — это мечта. А нам нужна реальность.

Наполеон сел на край стола и начал мыть лапу с видом человека, который только что потерял веру в человечество.

Четвертое объявление: «Помещение в подвале, 15 кв. м, м. Выхино. Дёшево! Срочно!»

Фотографий не было. В описании — три слова: «Сухой. Теплый. Недорого».

— «Сухой», — прочитала я вслух. — Если бы он был сухой, они бы написали «очень сухой». Если бы он был теплый, они бы написали «отапливаемый». А «недорого» — это вообще самое страшное слово в недвижимости. Потому что «недорого» всегда значит «почему-то».

Наполеон, не глядя на экран, издал звук, который можно было перевести как: «Следующий».

Пятое объявление: «Цокольный этаж, 60 кв. м, м. Тушино. Бывшее ателье. Есть вода, электричество, канализация. Ремонт не требуется».

— «Ремонт не требуется», — повторила я. — Значит, требуется. Обязательно требуется.

Я открыла фотографии. Бывшее ателье выглядело как место, где снимали хоррор в девяностые. Стены были обиты дерматином цвета «болотная тоска». На полу — ковровое покрытие, которое когда-то было красным, а теперь имело оттенок, который я бы назвала «засохшая кровь с примесью безнадёжности». В углу стоял манекен — без головы, без рук, просто торс в пожелтевшем кружеве. Манекен смотрел на меня пустыми глазницами и, казалось, говорил: «Добро пожаловать. Ты останешься здесь навсегда».

— Наполеон, — прошептала я.

Наполеон посмотрел на экран, посмотрел на манекен, посмотрел на меня и медленно, очень медленно сполз со стола на пол, как будто его ноги подкосились от ужаса.

— Поняла, — сказала я. — Безголовый манекен — это красный флаг. Даже для нас.

Я закрыла ноутбук и откинулась на спинку стула. Стул скрипнул. Стул, как и все в этой мастерской, был старым и уставшим. Но он был моим. И я вдруг остро, до слез, почувствовала, как я не хочу отсюда уходить.

Не потому что мне некуда идти. Ну, то есть, мне действительно некуда идти, но это не главное. Главное — это место. Это запах. Эти ангелочки на потолке. Этот старый радиатор, который потрескивает как камин. Этот колокольчик на двери, который звенит как стая серебряных птиц. Этот Наполеон, который сидит на моем столе и смотрит на меня с выражением «ну давай, женщина, придумай что-нибудь».

Я взяла визитку Глеба.

«Глеб Николаевич Волков. Главный архитектор проекта «Новый Горизонт». Я посмотрела на визитку. Потом на мастерскую. Потом на Наполеона. Потом снова на визитку.

— Знаешь что, — сказала я коту. — Я не буду искать другое помещение.

Наполеон поднял голову. В его глазах появилось что-то вроде интереса.

— Да, — сказала я, вставая со стула. — Я не буду. Потому что ни одно другое помещение не будет таким, как это. Потому что я не хочу уходить. Я хочу остаться.

Наполеон посмотрел на меня долгим, пристальным взглядом. Потом кивнул. Ну, то есть сделал движение головой, которое можно было интерпретировать как кивок. У сфинксов, я вам скажу, кивки — это редкость. Это как получить «лайк» от кота. Это значит, что ты сказала что-то действительно стоящее.

— Я пойду к нему, — сказала я. — Я пойду в этот его «Новый Горизонт». Я поговорю с ним лично. Я объясню ему, что...

Я замолчала. Потому что вдруг поняла: я не знаю, что я ему объясню. Что я реставратор? Что мне нравится запах старого дерева? Что мой кот считает это помещение единственно достойным? Что у меня на счете сорок семь тысяч и безголовый манекен в Тушино меня не привлекает?

— Я что-нибудь придумаю, — сказала я. — Я всегда что-нибудь придумываю.

Наполеон фыркнул, но в этот раз в его фырканье было что-то вроде одобрения. Типа: «Ну давай. Попробуй. Хуже не будет. Хотя, может, и будет. Но хотя бы попробуй».

Я взяла визитку, положила ее в карман джинсов, подошла к зеркалу и посмотрела на себя. Из зеркала на меня смотрела женщина с пятном от лака на носу, с волосами цвета «пыльный мускат», с глазами, в которых было что-то между отчаянием и упрямством.

— Ты справишься, — сказала я своему отражению.

Отражение не ответило. Но ангелочки на потолке, мне показалось, одобрительно кивнули.

Я подошла к Наполеону, взяла его на руки — он, разумеется, сделал вид, что это было его решение, а не мое, — и прижала к себе. Он был теплый, бархатный, и его сердце билось так быстро, как будто он тоже переживал.

— Мы справимся, — сказала я ему. — Мы не уйдем. Мы останемся. Мы починим эту ситуацию, как чиним все остальное. По кусочку. По трещинке. По сколу.

Наполеон замурлыкал. И это было лучшее мурлыканье за весь день.

Я поставила его на кресло, взяла со стола лупу — не потому что она мне нужна была прямо сейчас, а потому что мне нужен был какой-то ритуал, какой-то жест, который бы сказал: «Я остаюсь. Я работаю. Я не сдаюсь», — и подошла к чашке из севрского фарфора.

— Ну что, — сказала я чашке. — Продолжаем?

Чашка не ответила. Но она и не треснула дальше. И это, в общем, уже было обещанием.

Я села за верстак, надела лупу, взяла кисточку и продолжила работать. Потому что работа — это единственное, что я умею делать хорошо. Единственное, что я контролирую. Единственное, что не может прислать мне уведомление о выселении заказным письмом.

А за окном уже начинался вечер. Московский, летний, с запахом нагретого асфальта и где-то далекого дождя. Где-то в городе, в каком-то стерильном офисе с панорамными окнами и кофе-машиной, сидел человек по имени Глеб Волков и, наверное, чертил прямые линии.

А здесь, в пыльной мастерской с ангелочками на потолке, сидела я и рисовала кривые. Потому что кривые — это жизнь. А прямые линии — это чертеж. И я собиралась доказать этому человеку, что жизнь — она всегда важнее чертежа. Даже если мне придется для этого перевернуть его мир с ног на голову. Наполеон, устроившись на своем кресле, закрыл глаза и замурлыкал. И в этом мурлыканье, мне показалось, было что-то вроде боевого гимна.

Завтра я пойду в «Новый Горизонт».

Завтра я встречу Глеба Волкова.

Завтра начнется война.

И, как любая настоящая война, она начнется не с пушек, а с одной нелепой случайности, одного неверного слова и одного кота, который считает, что он хозяин положения.

Глава 2

Я не спала всю ночь.

Ну, то есть технически я спала. Часа три, может, четыре. Но это был не сон, а какое-то странное полусуществование, в котором я то ли лежала на оттоманке, то ли стояла перед Глебом Волковым и объясняла ему, почему его коворкинг — это преступление против человечества, то ли сидела в бывшем ателье в Тушино и разговаривала с безголовым манекеном, который, как выяснилось, был очень интересным собеседником и понимал толк в старинной мебели.

Наполеон, надо сказать, спал отлично. Он спал так, будто всю жизнь только и делал, что спал на бархатном кресле в мастерской, которая вот-вот должна была перестать существовать. Периодически он открывал один глаз, смотрел на меня с выражением «ты все еще не спишь, женщина? Это ненормально», и закрывал глаз обратно.