The devil's side: ТОМ I

Он исчез. Бэн остался один.

Его продержали в камере сутки. Потом суд, приговор (условный срок, принудительное лечение у психиатра — с его-то диагнозом), освобождение. Он вышел из здания суда и увидел Элизу. Она стояла у машины Майлза и плакала — беззвучно, горько, закрыв лицо руками. А Майлз обнимал её, гладил по спине, что-то шептал на ухо, и при этом смотрел на Бэна через её плечо. Смотрел и улыбался — той самой ехидной, торжествующей улыбкой, которая говорила: я победил. Ты проиграл. И ты ничего не можешь с этим сделать.

Бэн развернулся и ушёл.

В тот вечер, сидя у себя в квартире — в этой жалкой, грязной, заваленной бутылками норе, которую он называл домом, — он курил и смотрел в потолок. На столе стояла початая бутылка виски. Рядом лежала фотография — счастливая семья Лиин, сделанная за месяц до катастрофы. Мама. Папа. Элиза. И он сам — маленький, пухлый, улыбающийся.

— Простите меня, — прошептал он. — Я подвёл вас. Я всех вас подвёл.

VI

Прогуливаясь по своему уже опустевшему району, Бэн наслаждался уличным воздухом. Это было единственное наслаждение, помимо сигарет. Воздух Уэйл-порта был зловонным — запах блуда, крови и гниющего мусора висел в атмосфере, как невидимый смог, — но для Бэна даже эта вонь была глотком свободы после затхлой квартиры, пропитанной перегаром и отчаянием.

Улицы освещали лишь редкие фонарные столбы. Их тусклый оранжевый свет выхватывал из темноты обшарпанные стены, ржавые пожарные лестницы, переполненные мусорные баки. На столбах висели объявления о пропавших людях — выцветшие, пожелтевшие от дождя, с фотографиями, на которых улыбались те, кого, по всей видимости, уже никогда не найдут. Бэн иногда останавливался перед такими объявлениями и думал: может, эти люди просто ушли? Просто бросили всё и сбежали из этого проклятого города? Он бы их понял.

Он встал у одного из столбов, достал очередную сигарету и закурил. Дым — сизый, горький — наполнил лёгкие, на секунду притупив вечную, ноющую боль где-то под сердцем. Бэн выдохнул, глядя на тёмные силуэты зданий. Кое-где горели окна — жёлтые, тусклые квадраты в море тьмы. За ними люди жили своей жизнью: пили, смеялись, ссорились, занимались любовью. Он видел их — маленькие, дёргающиеся фигурки, — и чувствовал себя призраком, заглядывающим в мир живых.

Шаги. Он услышал их позади — тихие, крадущиеся, — и замер. Обернулся. Никого. Только тени, пляшущие в свете фонаря. Бэн пожал плечами и затянулся снова. Нервы. Вечно эти грёбаные нервы.

Он докурил, бросил окурок на асфальт, раздавил каблуком сапога. И в этот момент на него напали.

Удар ножом пришёлся в левую руку — резкая, обжигающая боль пронзила предплечье. Бэн вскрикнул, отшатнулся, и второе лезвие просвистело в миллиметре от его горла. Перед ним стоял лысый мужчина в грязной спортивной одежде. Его лицо — всё в синяках, ссадинах, с лопнувшими капиллярами на носу — было искажено яростью. Седая щетина топорщилась на подбородке. Изо рта несло перегаром, но глаза — вот что напугало Бэна больше всего, — глаза были пустыми. Не пьяными. Пустыми. Так смотрят куклы. Так смотрят люди, чей разум сломан чем-то более страшным, чем алкоголь.

— Ты не отдал мне деньги! — заорал мужчина, брызгая слюной. Его голос срывался, слова путались. — Где мои деньги, упырь?! Сука, где моя машина?! Где ключи от квартиры?!

— Какие деньги?! — Бэн попятился, уворачиваясь от нового выпада. Нож снова просвистел мимо. Сердце колотилось где-то в горле. Ноги стали ватными. Руки тряслись. Холодный пот заливал глаза. — Блять, я только покурить вышел! Ты меня с кем-то спутал!

— Я тебя сейчас на мясо пущу, тварь!

Мужчина бросился на него — неуклюже, но яростно, — и Бэн, действуя на одних инстинктах, парировал удар. Перехватил запястье. Ударил коленом в пах. Алкаш согнулся, захрипел — и Бэн вырвал нож из его ослабевших пальцев.

На секунду они замерли. Бэн тяжело дышал, сжимая рукоять ножа. Его трясло. Алкаш стоял на коленях, хватая ртом воздух. А потом поднял голову — и Бэн снова увидел его глаза. Пустые. Мёртвые. Будто за ними уже никого не было.

— Где твои деньги, да?! — заорал он, и его голос сорвался на визг. — Где твои деньги?! Тебя это интересует?!

Он ударил. Раз. Другой. Третий. Нож входил в плоть с влажным, чавкающим звуком. Кровь — горячая, тёмная — брызнула на руки, на лицо, на одежду. Бэн не останавливался. Он бил и бил, не видя куда, не чувствуя ничего, кроме слепой, всепоглощающей ярости. Вся боль, всё унижение, вся безысходность последних лет — всё это выплёскивалось сейчас через лезвие ножа в тело этого человека.

— Вот тебе твои деньги! Вот тебе твоя квартира, мудила!

Тело рухнуло на асфальт. Бэн упал на колени рядом с ним и продолжил наносить удары — уже бессмысленные, машинальные. Он рычал. Плакал. Проклинал этого дворового алкаша так, будто тот был виноват во всех его бедах. В смерти родителей. В болезни Элизы. В предательстве Майлза. Во всём.

Когда силы кончились, он отбросил нож в сторону и посмотрел на свои руки. Они были красными. Мокрыми. Дрожащими.

Труп лежал перед ним — изуродованный, растерзанный, — и Бэн вдруг осознал, что он наделал.

— Что я... — прошептал он. — Что я сделал? Я убил его. Убил.

Холодный пот покрыл всё тело. Дрожь — мелкая, противная — била от пяток до макушки. Бэн рухнул на колени, скрутился, схватился за голову. Его тошнило. Перед глазами всё плыло. Он не мог дышать.

И в этот момент он появился.

Мистит возник из тени — бесшумно, как всегда. Его длинное чёрное пальто сливалось с темнотой переулка. Его красные глаза горели в полумраке, как два тлеющих угля. Он подошёл к Бэну сзади, положил свои длинные, костлявые руки ему на плечи и начал гладить — медленно, почти нежно, как гладят испуганного зверя.

— Ты проявил себя, мой мальчик, — произнёс он. Его голос был тихим, вкрадчивым, обволакивающим. — Такие убогие не заслуживают жизни. Ты показал им. Показал всем. Я горжусь тобой.

Бэн вздрогнул. Он хотел отдёрнуться, сбросить эти руки, но тело не слушалось. Он был парализован страхом, шоком, отвращением к самому себе.

— Ты заслужил награду, — продолжал Мистит. — Большую награду. И ты её получишь. Очень скоро.

Он исчез. Просто растворился в воздухе, оставив после себя запах серы и эхо собственного смеха.

Бэн вскочил. Огляделся. Переулок был пуст.

— Да кто ты, блять, такой?! — закричал он в темноту. Его голос сорвался на истерику. — Сука, попадись мне! Я тебя нахуй завалю прямо здесь! Слышишь?!

Вой сирен оборвал его крик. Полиция. Кто-то из соседей вызвал. Две машины с мигалками влетели в переулок, ослепив Бэна светом фар. Он даже не попытался бежать. Просто стоял — окровавленный, дрожащий, — и ждал, когда его схватят.

Его скрутили. Ударили лицом об капот. Наручники впились в запястья. Бэн не сопротивлялся.

Утро. Или уже полдень? В камере не было окон. Бэн сидел на жёсткой скамье, в тюремной робе, и смотрел в одну точку. Его руки всё ещё дрожали. На ладонях — засохшая кровь. Он не мог её отмыть. Не мог избавиться от запаха.

В углу камеры стоял Мистит.

Он не прятался. Не растворялся в тенях. Просто стоял, опершись спиной о стену, и смотрел на Бэна своими красными, тлеющими глазами. На его губах играла лёгкая, едва заметная улыбка.

— Кто ты, нахуй, такой? — прошептал Бэн. Его голос был хриплым, надтреснутым. — Чего ты хочешь от меня? Ты убил моих родителей. Ты испортил мне жизнь. Чего тебе ещё надо?

Мистит оттолкнулся от стены и шагнул к нему. Его движения были плавными, текучими, как у змеи. Воздух в камере стал холоднее. Бэн увидел, как из его рта вырвалось облачко пара.

— Я лишь спасаю тебя от гнёта людского общества, парень, — произнёс Мистит. Его голос звучал внутри головы Бэна, а не снаружи. — Посмотри на них. На этих жалких, никчёмных людишек. Они гниют в своей современности. Они забыли, что такое величие. А ты — ты можешь стать чем-то большим.

Бэн вскочил — и в тот же миг Мистит исчез. Бэн развернулся, ища его глазами, и обнаружил демона у себя за спиной. Холодные, костлявые пальцы сомкнулись на его подбородке, заставляя смотреть в красные, пылающие глаза.

— Я дам тебе всё, — прошептал Мистит. — Власть. Влияние. Бессмертие. Только послужи мне.

— Сосни хуйца, хуило ебаное, — процедил Бэн сквозь зубы. Его ярость пересилила страх. Он смотрел в глаза демону и не отводил взгляда. — Я лучше сдохну, чем буду служить тебе.

Мистит улыбнулся — широко, почти одобрительно.

— У тебя есть характер, мальчик. Это хорошо. Характер мне пригодится.

Дверь камеры лязгнула. Охранник что-то крикнул. Мистит исчез — просто растворился в воздухе, — и Бэн остался один.

Суд был коротким. Невменяемость. Принудительное лечение. Условный срок. Бэн стоял перед судьёй и слушал приговор, но думал не о нём. Он думал об Элизе, которая сидела в зале и плакала, закрыв лицо руками. О Майлзе, который обнимал её за плечи и смотрел на Бэна с торжествующей улыбкой. О Мистите, который стоял в углу зала — невидимый для всех, кроме Бэна, — и аплодировал. Медленно. Беззвучно. Издевательски.

Бэна отпустили. Он вышел из здания суда и замер на ступенях. Солнце светило ярко. Птицы пели. Город жил своей жизнью.

А он стоял и думал: что дальше?

Ответа не было. Только пустота. Только темнота, сгущающаяся на краю сознания.

И Мистит, который где-то там, в этой темноте, улыбался и ждал.

VII

Особняк Майлза Пакертона стоял на холме, вдали от шумных улиц Эвилля, и со стороны казался воплощением покоя. Белые колонны, арочные окна, фонтан во дворе, садовые гномы на идеально подстриженном газоне — всё это выглядело как картинка из журнала, рекламирующего счастливую жизнь. Но внутри, за этими стенами, счастья не было. Здесь царила тишина — та особая, тяжёлая тишина, которая бывает в домах, где никто не смеётся.

Элиза Лиин жила здесь уже четвёртый год.

Она просыпалась каждое утро в одной и той же комнате — просторной, светлой, с высокими потолками и огромной кроватью, в которой она казалась себе маленькой и потерянной. Простыни всегда были свежими, завтрак всегда был горячим, одежда всегда была выглаженной — Майлз не жалел денег на прислугу. Но Элиза не чувствовала себя хозяйкой этого дома. Она чувствовала себя гостьей. Нет — экспонатом. Красивой вещью, которую поставили на полку и время от времени протирают от пыли.

Она спустилась в гостиную. Майлз уже сидел за столом, просматривая утренние бумаги. Он был в полицейской форме — идеально отглаженной, с иголочки, — и от него пахло дорогим одеколоном. Увидев Элизу, он отложил бумаги и улыбнулся. Улыбка была тёплой. Почти отцовской.

— Доброе утро, дорогая. Как спалось?

— Хорошо, — ответила она, садясь напротив. Ответ был машинальным. Она всегда так отвечала, даже когда спалось плохо. Даже когда ей снились кошмары — а они снились ей почти каждую ночь. Родители. Бэн. Цирк. Красная «Тойота», переворачивающаяся на дороге. Она никому об этом не рассказывала. Майлз говорил, что кошмары — это просто нервы, что нужно больше отдыхать, что со временем всё пройдёт. И она кивала.

— Ты сегодня бледная, — заметил Майлз, отпивая кофе. — Может быть, сходим к врачу?

— Нет, я в порядке. Просто устала.

— Устала от чего? — он посмотрел на неё поверх чашки, и в его взгляде мелькнуло что-то, что ей не понравилось. Что-то оценивающее. — Ты же ничем не занимаешься. Домашнее хозяйство на прислуге, детей у нас нет. От чего ты можешь устать, Элиза?

Она не нашла, что ответить. Он был прав. Она действительно ничем не занималась. Целыми днями она сидела в гостиной, листала журналы, смотрела в окно. Иногда выходила в сад — подышать свежим воздухом. Иногда спускалась в город — но там всё напоминало ей о прошлой жизни, о родителях, о Бэне, и она быстро возвращалась обратно. Она была заперта в этом особняке, как птица в золотой клетке, и с каждым днём прутья смыкались всё теснее.

— Я подумываю найти работу, — сказала она однажды, через несколько месяцев после того, как переехала к Майлзу. — Может быть, в библиотеке. Или в школе. Я же училась на педагога.

Майлз тогда посмотрел на неё долгим, изучающим взглядом. Потом покачал головой.

— Зачем тебе работа? У тебя всё есть. Я обеспечиваю тебя. Разве тебе чего-то не хватает?

— Дело не в деньгах. Мне просто... скучно. Я хочу чем-то заниматься.

— Скучно? — он усмехнулся. — Элиза, посмотри на себя. Ты живёшь в особняке. У тебя есть прислуга. Ты ни в чём не нуждаешься. Большинство женщин в этом городе мечтают о такой жизни.

— Но я не большинство, — тихо сказала она.

Майлз подошёл к ней, положил руки на плечи и заглянул в глаза. Его прикосновение было мягким, но от него по телу побежали мурашки — не от удовольствия, а от какого-то смутного, неосознанного страха.

— Послушай меня, Элиза. Ты пережила страшную трагедию. Ты потеряла родителей. Твой брат... — он сделал паузу, — твой брат живёт своей жизнью. Тебе нужно время, чтобы восстановиться. А работа — это стресс. Это лишние волнения. Зачем тебе это? Просто отдыхай. Я о тебе позабочусь.

И она согласилась. Потому что его слова звучали разумно. Потому что она действительно была разбита после смерти родителей. Потому что спорить с Майлзом было... трудно. Его голос, его взгляд, его прикосновения — всё это словно окутывало её ватой, приглушая собственные мысли и желания. Она не замечала, как это происходит. Это происходило постепенно, день за днём, месяц за месяцем.

Прошёл год. Потом второй. Потом третий. Она больше не заговаривала о работе. Она вообще мало о чём заговаривала.

Элиза отодвинула тарелку с нетронутым завтраком. Есть не хотелось. Последнее время ей вообще мало чего хотелось. Она встала из-за стола и подошла к окну. На улице шёл дождь — мелкий, противный, — и капли барабанили по стеклу, сливаясь в мутные дорожки. За окном, у ворот особняка, стоял человек. Худой. В потрёпанном пальто. С длинными светлыми волосами, мокрыми от дождя.

Бэн.

Сердце Элизы сжалось. Она не видела брата уже несколько месяцев — с тех пор, как он в очередной раз приходил просить денег и в очередной раз устроил скандал. Вернее, это Майлз называл это скандалом. На самом деле Бэн просто пытался рассказать ей правду — о Майлзе, о его изменах, о том, что он за человек. Но Элиза не могла его слушать. Каждый раз, когда Бэн начинал говорить, в голове что-то затуманивалось. Слова брата доносились будто издалека, сквозь толщу воды, и она не могла — не хотела — в них вслушиваться. Майлз говорил, что Бэн просто ревнует. Что он хочет разрушить их семью. Что он сам виноват в своих бедах — пьёт, дерётся, не работает. И это звучало так... убедительно.

Бэн стоял у ворот и смотрел на окна особняка. Элиза видела, как он пошатнулся — пьяный, как всегда, — и схватился за решётку, чтобы не упасть. Ей стало больно. Физически больно, где-то в груди. Она хотела выйти к нему. Хотела обнять его, как в детстве, когда он плакал после кошмаров. Хотела сказать, что всё будет хорошо.

Но она не вышла.

Она стояла у окна и смотрела, как её младший брат, её Бэнни, её единственный родной человек, разворачивается и уходит прочь, шатаясь под дождём. А потом она услышала шаги за спиной.

— Что там? — спросил Майлз, подходя ближе.

— Ничего, — ответила она, отворачиваясь от окна. — Просто дождь.

Майлз улыбнулся и погладил её по голове, как ребёнка.

— Вот и умница. Нечего там смотреть.

И она кивнула.

Вечером, когда Майлз ушёл на ночное дежурство, Элиза сидела в гостиной одна. В камине потрескивали дрова. На журнальном столике стояла чашка остывшего чая. Она смотрела на фотографию в рамке — ту самую, которую Бэн когда-то принёс ей. Счастливая семья Лиин. Мама, папа, Элиза и маленький Бэнни. Все улыбаются.

Она взяла фотографию в руки и долго смотрела на неё. Потом закрыла глаза.

«Прости меня, Бэнни, — подумала она. — Прости, что не могу тебе помочь. Прости, что не могу поверить тебе. Я знаю, что ты прав. Где-то глубоко внутри я знаю. Но я... я не могу. Я слишком слаба. Я слишком устала. Я...»

Она не закончила мысль. Слёзы потекли по её щекам — молча, без всхлипов, без звуков. Так она плакала каждую ночь, когда Майлз не видел.

Она была заперта. Не в особняке — в собственном теле. В собственном разуме.

VIII

Бэн лежал на кровати и смотрел в потолок. Не ел. Не мылся. Не менял одежду. Только пил — жадно, методично, как будто выполнял какую-то важную, не терпящую отлагательств работу. Пустые бутылки скапливались на полу, образуя причудливый лабиринт, через который он перебирался только для того, чтобы дойти до туалета или взять новую порцию из ящика под раковиной. Виски. Джин. Дешёвое пиво. Какая-то мутная настойка, найденная в глубине шкафа, — он даже не помнил, когда её купил. Всё шло в ход.

Квартира погрузилась в полумрак. Шторы были задёрнуты, и только узкая полоска дневного света пробивалась сквозь щель, рассекая пыльный воздух, как лезвие. В этом полумраке плясали тени — и одна из них принадлежала не ему.

Мистит стоял в углу.

Он не говорил. Не двигался. Просто стоял, прислонившись спиной к стене, и смотрел на Бэна своими красными, тлеющими, как угли, глазами. Его длинное чёрное пальто сливалось с тенями. Его седые волосы тускло блестели в полумраке. Его лицо — изрезанное шрамом, пересекающим левую бровь и щёку, — выражало спокойное, почти отеческое удовлетворение. Так смотрит садовник на растение, которое растёт именно так, как он задумал.

Бэн не пытался с ним заговорить. Он уже давно перестал. Он просто пил и ждал, когда либо алкоголь, либо демон прикончат его.

На третью неделю он всё-таки вышел.

Не потому, что хотел. Потому что кончилась выпивка. И деньги. И сигареты. И всё.

Он стоял у дверей супермаркета, щурясь от яркого света, и чувствовал себя вампиром, которого вытащили из гроба на солнцепёк. Прохожие косились на него — грязного, небритого, в мятой одежде, пропахшей перегаром, — и обходили стороной. Какая-то женщина поджала губы и перешла на другую сторону улицы, прижимая к себе сумку. Какой-то мужчина что-то буркнул себе под нос — Бэн не расслышал, но по интонации понял, что ничего хорошего. Ему было плевать. Он купил две бутылки самого дешёвого виски и пачку сигарет и вернулся в свою нору.

Но короткая прогулка что-то изменила. Может быть, свежий воздух. Может быть, солнечный свет. А может быть — и это было хуже всего, — надежда. Глупая, иррациональная, совершенно необоснованная надежда на то, что ещё не всё потеряно. Что он может пойти к Элизе, упасть перед ней на колени, рассказать всё — и она поверит. Она ведь его сестра. Она ведь любит его. Она ведь...

Он отбросил эти мысли и допил бутылку.

На четвёртую неделю он всё-таки пошёл.

Дорога до особняка Пакертона заняла около часа. Бэн шёл пешком — денег на автобус не было, — и с каждым шагом его решимость таяла, сменяясь тупой, ноющей тревогой. Город вокруг жил своей жизнью: люди смеялись, разговаривали, пили кофе на верандах кафе. Солнце — яркое, летнее, беззаботное — заливало улицы золотым светом. Всё это было таким чужим, таким далёким от его собственной реальности, что Бэну казалось, будто он смотрит на мир через грязное, мутное стекло.

Особняк встретил его тишиной. Белые колонны, арочные окна, фонтан во дворе, садовые гномы на лужайке — всё это выглядело как декорация к какой-то чужой, счастливой жизни. Он поднялся на крыльцо. Позвонил. Приготовился. Он репетировал эту речь всю дорогу — что скажет, как скажет, какими словами будет умолять сестру выслушать его.

Дверь открылась. Но за ней стояла не Элиза.

Майлз.

Он был в домашнем — свободная рубашка, мягкие брюки, — и выглядел так, будто только что встал с дивана. Его лицо выражало скуку, смешанную с лёгким раздражением. Увидев Бэна, он даже не удивился. Просто прислонился плечом к дверному косяку и скрестил руки на груди.

— О, — произнёс он. — Алкаш пожаловал. Чего тебе?

— Мне нужно поговорить с Элизой. — Голос Бэна звучал хрипло, надтреснуто, но твёрдо. Он старался не смотреть Майлзу в глаза — те самые глаза, в которых ему когда-то почудился красный огонь.

— Она не хочет тебя видеть. — Майлз зевнул.

— Это ей решать. Позови её.

— Слушай, щенок. — Майлз шагнул вперёд, и его голос стал тише, но жёстче. — Ты уже достаточно навредил ей. Ты убил человека. Ты сидел в тюрьме. Ты позоришь её своим существованием. Она плачет из-за тебя. Ты этого хочешь? Хочешь, чтобы она плакала?

— Я хочу поговорить с ней.

— Нет.

Он попытался закрыть дверь, но Бэн выставил ногу, не давая створке захлопнуться. На секунду их взгляды встретились — и в глазах Майлза Бэн увидел нечто, от чего по спине пробежал холодок. Торжество. Чистое, незамутнённое торжество. Так смотрит паук на муху, запутавшуюся в паутине.

— Элиза! — крикнул Бэн через плечо Майлза. — Элиза, это я! Пожалуйста, выйди! Я просто хочу поговорить!

В глубине коридора мелькнула тень. Бэн увидел её — свою сестру. Она стояла в дверях гостиной, в нескольких метрах от него, и смотрела. На ней был домашний халат. Её волосы — когда-то каштановые и блестящие — были собраны в небрежный пучок. Её лицо — бледное, осунувшееся, с тёмными кругами под глазами — выглядело на десять лет старше.

Но страшнее всего были её глаза. Пустые. Отстранённые. Она смотрела на Бэна — на своего брата, с которым прожила всю жизнь, — и как будто не узнавала его.

— Уходи, — сказала она. Её голос был ровным. Безэмоциональным. Как у куклы. — Ты нам не нужен.

— Элиза, пожалуйста...

— Ты нам не нужен, — повторила она. — Ты всё разрушаешь. Ты всегда всё разрушаешь. Уходи.

Майлз улыбнулся. Широко. Открыто. Не скрываясь. И захлопнул дверь.

Бэн остался стоять на крыльце. Солнце светило ему в спину. Птицы пели где-то в кронах деревьев. Где-то рядом смеялись дети. Мир был наполнен жизнью, звуками, красками. Но Бэн не слышал ничего, кроме звона в ушах. Он стоял и смотрел на закрытую дверь. И понимал: сестра потеряна. Окончательно. Бесповоротно. Он не смог её защитить.

Он развернулся и пошёл прочь. Не домой — дома его никто не ждал. Просто прочь. Куда глаза глядят. И за его спиной, в тени особняка, стоял Мистит и улыбался.

Бэн больше не пытался бороться. Он смирился. Он принял поражение. Он просто существовал — дышал, пил, курил, спал. Иногда ему казалось, что он уже умер, а всё происходящее вокруг — просто затянувшийся кошмар, из которого никак не проснуться.

Днём он спал. Ночью выходил на улицы — бесцельно бродил по Эвиллю, курил, пил из горла на лавочках. Он перестал мыться. Перестал менять одежду. Его чёрное пальто, когда-то бывшее его гордостью, пропиталось запахом перегара и застарелого табачного дыма. Прохожие обходили его стороной. Он стал одним из тех, на кого сам смотрел с презрением ещё год назад. Бомж. Алкаш. Отброс.

В одну из таких ночей он стоял на мосту.

Том самом. Что дугой выгибался над чёрной, маслянистой рекой, протекавшей через центр Эвилля. Фонари горели тусклым оранжевым светом. Дождь — мелкий, противный, — сеялся с неба, затянутого серой пеленой туч. Бэн стоял, опершись на чугунные перила, и смотрел вниз. Вода была чёрной. Тяжёлой. Она текла медленно, неумолимо, как сама судьба.

Он думал о родителях. О том, как их тела пронзила арматура. Как кровь капала на его лицо.

Он думал об Элизе. О её пустых глазах. О её голосе — ровном, безжизненном. «Ты нам не нужен».

Он думал о себе. О том, кем он стал. Убийца. Алкоголик. Изгой. Неудачник.

Мистит стоял рядом. Бэн чувствовал его присутствие — холодное, липкое, — но не оборачивался. Демон молчал. Ему не нужны были слова. Он просто ждал.

— Ещё нет, — прошептал Бэн сам себе. — Ещё рано.

Он не знал, почему так сказал. Может быть, где-то глубоко внутри ещё теплилась искра — крошечная, едва живая, — не дающая сделать последний шаг. А может быть, он просто боялся. Боялся, что смерть — это не конец. Что там, за чертой, его ждёт не покой, а что-то гораздо, гораздо худшее.