The devil's side: ТОМ I

Он оттолкнулся от перил и пошёл прочь. Обратно в темноту. Обратно в свою нору. Обратно к бутылкам.

Мистит проводил его взглядом. И улыбнулся.

Он знал: ждать осталось недолго.

IX

С того страшного момента прошло некоторое время. Возможно неделя. Бэн уже потерял счет времени, так как каждый день, вернее каждый вечер, выглядел следующим образом. Ночной клуб «Алая Королева» находился в самом сердце Эвилля, на перекрёстке двух центральных улиц. Это было огромное трёхэтажное здание, фасад которого украшала аляповатая неоновая вывеска — алая корона, сиявшая в темноте, как маяк для всех заблудших душ города. Изнутри доносился глухой, ритмичный бас — музыка, от которой вибрировали стены соседних домов и дрожали стёкла в окнах.

Внутри клуб был так же криклив, как и снаружи. Два танцпола, три бара, VIP-зона на третьем этаже, куда пускали только «избранных» (читай: тех, у кого водились деньги). Стены были обиты чёрным бархатом, на котором кое-где проступали потёки пролитого алкоголя и следы чьих-то пальцев. Пол — липкий, залитый дешёвым пивом и коктейлями. Воздух — спёртый, пропитанный запахом пота, дешёвых духов и сигаретного дыма (хотя курить в помещении было запрещено, всем было плевать). Свет — прерывистый, мелькающий в такт музыке, выхватывающий из темноты то чьё-то лицо, то чью-то фигуру, то чей-то танец, больше похожий на конвульсии.

Бэнджамин Лиин сидел у барной стойки, на высоком, неудобном табурете с потрескавшимся кожаным сиденьем. Он был пьян. Очень пьян. Перед ним стояла уже третья (или четвёртая? или пятая?) пустая стопка. Его светлые волосы, влажные от пота, липли ко лбу. Глаза, красные от недосыпа и алкоголя, бессмысленно смотрели в одну точку. Его пальцы, обхватившие очередную стопку, дрожали.

Одет он был в своё обычное: тёмные, потёртые джинсы с прорехой на левом колене, высокие армейские сапоги со сбитыми носами, красная футболка с логотипом какой-то рок-группы и поверх неё — любимое чёрное пальто с большим капюшоном. Пальто было грязным, местами прожжённым (следы сигарет), с оторванной пуговицей на правом рукаве. Но Бэну было плевать.

— Бутылку виски! — бросил он бармену, с трудом ворочая языком.

Бармен — молодой, симпатичный парень в белой рубашке и чёрном жилете, явно студент, подрабатывающий по ночам, — смерил его оценивающим взглядом. Он видел таких, как Бэн, каждый вечер. Они приходили, пили до беспамятства, буянили, их вышвыривали. Ничего нового.

— Да что вы? — усмехнулся он, протирая стакан. — У вас хоть денег-то хватит?

Бэн медленно поднял голову. Его взгляд сфокусировался на бармене — не сразу, с задержкой, как старая видеокамера. Что-то в этом взгляде заставило парня пожалеть о своих словах.

— Ты чё сказал? — тихо, почти шёпотом, спросил Бэн.

— Я говорю, может, вам хватит на сегодня? Вы уже...

Бэн не дослушал. Его рука метнулась к стойке, схватила пустую бутылку, которую он принёс с собой (зачем-то подобрал на улице), — и швырнула в бармена. Бутылка просвистела в воздухе, врезалась в стену за спиной парня и разлетелась фонтаном осколков. Бармен пригнулся, вскрикнул. Посетители, сидевшие поблизости, обернулись.

— Эй! — заорал кто-то. — Охрана!

Через минуту — Бэн не успел даже понять, что происходит, — двое крепких вышибал в чёрных футболках с логотипом клуба схватили его под руки и поволокли к выходу. Он не сопротивлялся. Он смеялся. Ему было смешно. Ему было всё равно. Его вышвырнули на улицу, как котёнка, — лицом в асфальт. Он проехался щекой по шершавому покрытию, сдирая кожу, и замер, раскинув руки в стороны. Из разбитой губы текла кровь — тёплая, солёная, отдающая железом.

Дверь клуба захлопнулась. Музыка стихла. Бэн лежал на тротуаре и смотрел в небо.

Тут же к нему подошла женщина. Он не сразу её заметил — она появилась бесшумно, как кошка, — и теперь стояла над ним, глядя сверху вниз. Бэн скосил глаза и увидел сначала её ноги — стройные, длинные, обтянутые тонкими чулками, — потом подол платья, синего, переливающегося в свете фонарей, потом талию, грудь, шею. Женщина была красива. По-настоящему красива — той зрелой, уверенной красотой, которая приходит к женщинам после тридцати. Шатенка с длинными, волнистыми волосами, спадавшими на плечи и спину. Зелёные глаза, яркие, как изумруды, смотрели на Бэна с интересом и чем-то ещё — с хитринкой, с задором, с предвкушением. На шее — изящный кулончик с алмазом, игравшим в свете фонарей всеми цветами радуги. На ногах — высокие, тонкие каблуки. В руке — маленькая сумочка из чёрной лаковой кожи.

Это была Агата — его соседка. Жена Боба, жирного, лысеющего неудачника, который работал охранником в супермаркете и вечно жаловался на жизнь. Бэн видел её несколько раз — в подъезде, у лифта, на лестнице. Она всегда улыбалась ему — как-то слишком тепло, слишком многообещающе, — и каждый раз он чувствовал, как внутри что-то загорается.

— Эй, Бэнни, — промурлыкала она, наклоняясь к нему. Её духи — что-то сладкое, ванильное, с нотками мускуса, — окутали Бэна, ударили в голову сильнее, чем весь выпитый виски. — Не хочешь провести эту ночь не в клубе, а со мной?

Она прикоснулась к своей груди — кончиками пальцев, нежно, едва заметно, — и у Бэна пересохло во рту.

— О да! — выдохнул он, с трудом поднимаясь на ноги. Мир качнулся, поплыл, но он устоял. — Я не против. Но... — он икнул, — ...боюсь, что твой муж будет против.

— Этот жирный неудачник? — она рассмеялась — низко, гортанно, — и её смех эхом разнёсся по пустой улице. — Он меня точно не способен удовлетворить. Поверь. А если что — вызовем полицию. Им-то нет дела до наших с тобой отношений.

Она взяла его под руку — её пальцы были тёплыми, нежными, но хватка оказалась на удивление крепкой, — и повела за собой. Они шли по ночному Эвиллю, и Бэн то и дело спотыкался, цепляясь за Агату, за её плечо, за её талию. Она тихо посмеивалась и поддерживала его, не давая упасть.

Дорога до дома заняла полчаса — хотя обычно Бэн доходил за десять минут. Но сегодня ноги не слушались. Он дважды останавливался — справить нужду у какой-то подворотни, просто перевести дух, — и каждый раз Агата терпеливо ждала, прислонившись к стене и закуривая очередную сигарету.

Наконец они вошли в подъезд. Запах мочи и плесени. Обшарпанные стены с облупившейся краской. Лифт, который не работал уже третий месяц. Они поднялись на четвёртый этаж пешком — Агата шла первой, Бэн плёлся за ней, держась за перила.

Его квартира встретила их запахом перегара, застарелого табачного дыма и чего-то кислого, прокисшего. Бэн щёлкнул выключателем — тусклая лампочка под потолком замигала и зажглась, осветив убогую обстановку. Агата огляделась. Её брови поползли вверх.

— Как уютно тут у тебя, — отшутилась она.

Квартира действительно напоминала свинарник. Обои, когда-то, наверное, бежевые, теперь были серыми от грязи и сигаретного дыма, местами отклеились и свисали со стен унылыми лоскутами. На полу — кучи пустых бутылок, смятые пачки из-под сигарет, окурки, переполненные пепельницы. Кое-где виднелись тёмные, засохшие пятна — следы пролитого алкоголя, а может, и чего похуже. Мебель — старая, продавленная, купленная с рук на блошином рынке. Диван, на котором спал Бэн, с зияющей дырой в обивке, из которой торчали пружины. Журнальный столик, заваленный мусором, с отломанной ножкой, подпёртой кирпичом. Единственная лампа без абажура, стоявшая прямо на полу.

Агата, впрочем, не выглядела разочарованной. Она смотрела на Бэна — на его бледное, исхудалое, но всё ещё красивое лицо, на его руки с длинными, музыкальными пальцами, на его глаза (сейчас мутные от алкоголя, но всё ещё хранившие отблеск какого-то внутреннего огня), — и улыбалась. Она знала, зачем сюда пришла.

Они прошли в комнату Бэна. Там было немногим лучше. Кровать — старая, железная, с проваленным матрасом, — стояла у окна, за которым горели огни ночного Эвилля. Рядом, на тумбочке, — фотография семьи Лиин. Единственная вещь в этой квартире, которую Бэн берёг. Единственная вещь, на которой не было пыли.

Агата подошла к окну, отдёрнула штору (старую, выцветшую, с дырами от моли), впустив в комнату оранжевый свет уличного фонаря. Обернулась. Посмотрела на Бэна. Их взгляды встретились — и между ними словно проскочила искра. Бэн, всё ещё пьяный, но уже начинающий трезветь от нахлынувшего возбуждения, сделал шаг вперёд. Агата сделала шаг навстречу.

Она запустила руку в его волосы — длинные, светлые, влажные от пота, — и притянула его к себе. Их губы встретились. Поцелуй был жадным, голодным, совсем не нежным. Он кусал её губы, она царапала его спину сквозь пальто. Их языки сплелись в каком-то диком, первобытном танце.

Бэн сбросил пальто. Оно упало на пол с глухим стуком — в кармане что-то звякнуло, какая-то мелочь. Агата стащила с него футболку, и её пальцы скользнули по его торсу — худому, но жилистому, с проступающими рёбрами и очерченными мышцами живота. Она провела ногтями по его груди, оставляя красные дорожки, и Бэн зашипел сквозь зубы — не от боли, от удовольствия.

Он развернул её и прижал к стене. Его руки легли на её бёдра — полные, округлые, — и сжали с такой силой, что она ахнула. Он стянул с неё платье — не расстёгивая, не церемонясь, просто через голову, — и отбросил в сторону. Под платьем оказалось чёрное кружевное бельё — бюстгальтер, который едва сдерживал её пышную, налитую грудь, и крошечные трусики, почти ничего не скрывавшие. Бэн на секунду замер, любуясь ею — её телом, зрелым и соблазнительным, её кожей, мерцавшей в свете фонаря, её глазами, полными похоти.

— Нравится? — прошептала она.

Вместо ответа он снова впился в её губы. Его руки легли ей на грудь, сжали, и она застонала — низко, гортанно. Он расстегнул бюстгальтер (одной рукой, ловко — сказывался опыт), отбросил его в сторону. Её грудь — большая, мягкая, с тёмными, напряжёнными сосками, — легла в его ладони. Он наклонился, взял один сосок в рот. Агата застонала громче, запрокинув голову. Её пальцы вцепились в его плечи — ногти оставляли на коже следы, но Бэну было всё равно. Он чувствовал, как его собственное тело отвечает на её прикосновения — кровь стучала в висках, в паху, в кончиках пальцев.

Они переместились на кровать. Старая, скрипучая, с продавленным матрасом, она жалобно застонала под их общим весом. Агата оказалась сверху. Её волосы рассыпались по плечам, щекоча его грудь. Она наклонилась, поцеловала его в шею, в ключицу, в грудь. Её губы двигались всё ниже и ниже. Бэн закрыл глаза и отдался ощущениям.

В ту ночь комната наполнилась звуками страсти — стонами, всхлипами, частым, прерывистым дыханием. Их тела, мокрые от пота, сплетались в одно целое, двигались в едином ритме. Запах секса — тяжёлый, животный, ни с чем не сравнимый, — пропитал всё вокруг. Бэн, который не знал женской ласки уже много месяцев (если не лет), брал Агату жадно, яростно, будто пытаясь вытрахать из себя всю боль, всю злость, всё одиночество, накопившиеся за эти годы. И Агата, изголодавшаяся по мужскому вниманию (её муж уже давно не мог удовлетворить её), отвечала ему с не меньшей страстью.

Они занимались любовью снова и снова — на кровати, на полу, у стены. Бэн брал её сзади, и она кричала так громко, что соседи, наверное, слышали. Она оседлала его, и он смотрел, как её тело двигается в такт, как её грудь колышется в полумраке, как её лицо искажается от наслаждения. Они были как два диких зверя, забывших обо всём на свете. Не было ни Агаты, ни Бэна — были только два тела, два источника тепла, слившихся воедино.

Под утро, совершенно обессиленные, они рухнули на кровать. Простыни сбились в комок, пропитавшись потом и другими жидкостями. Агата лежала на спине, тяжело дыша. Бэн, всё ещё чувствуя дрожь в мышцах, смотрел в потолок. В голове была звенящая, абсолютная пустота — ни мыслей, ни тревог, ни страхов. Только усталость. Только удовлетворение. Только странное, почти забытое чувство покоя.

— Это было... — начала Агата и замолчала, не в силах подобрать слово.

— Да, — согласился Бэн. — Это было.

Она засмеялась — тихо, устало. Приподнялась на локте и поцеловала его в щёку.

— Спасибо, Бэнни. Ты даже не представляешь, как мне это было нужно.

Он ничего не ответил. Его глаза уже закрывались. Через минуту он провалился в сон — тяжёлый, глубокий, без сновидений.

На следующий день Бэн проснулся с тяжёлой, чугунной головой и противным привкусом во рту. Солнце било в окно, и лучи падали прямо на его лицо. Он поморщился, перевернулся на бок. Кровать была пуста. Агата ушла.

Он сел, потирая виски. Тело ныло — мышцы болели после вчерашних «упражнений». На полу, среди бутылок и прочего мусора, лежало женское бельё — кружевное, чёрное, оставленное Агатой. Бэн поднял его, повертел в руках. Усмехнулся. Бросил обратно на пол.

Встал. Прошлёпал босиком в ванную (совмещённый санузел с вечно капающим краном и ржавым зеркалом). Умылся ледяной водой — горячей в этой квартире не было уже полгода. Посмотрел на своё отражение. На него глядел усталый, осунувшийся парень с красными глазами и трёхдневной щетиной. На щеке — ссадина. На губе — запёкшаяся кровь. На шее — засос, оставленный Агатой.

— Красавец, — пробормотал он и усмехнулся.

Оделся. Те же джинсы. Те же сапоги. Чистая футболка (последняя из несгоревших). Пальто. Перчатки. Он уже собирался выходить, как в дверь забарабанили.

Бэн открыл. На пороге стоял Боб — лысый, красномордый, в одних трусах и тапках. Его живот — огромный, волосатый, нависавший над резинкой трусов, — колыхался от ярости. Маленькие, заплывшие глазки метали молнии.

— Что, нажирался вчера?! — заорал он, брызгая слюной. — Ах ты, сукин сын!

— Тише-тише, пёсик, не злись, — Бэн прислонился к дверному косяку, скрестил руки на груди. — Что произошло?

— Что случилось?! — Боб побагровел. — Какого хера ты вчера мою жену трахал?! Я всё знаю! Она мне сама рассказала! Ты, урод! Ты, мразь!

Он схватил Бэна за лацканы пальто и начал трясти его, как тряпичную куклу. Бэн, несмотря на похмелье, не потерял равновесия. Он смотрел на Боба — на его красное, потное лицо, на его трясущиеся щёки, — и на его губах играла лёгкая, почти незаметная улыбка.

— Уж извини, Бобик, — сказал он. — Но она настолько страшна, что я только чисто по доброте душевной согласился с ней переспать.

Боб замахнулся. Удар пришёлся Бэну в нос — резкий, сильный, — и из ноздрей тут же хлынула кровь. Бэн пошатнулся, но устоял. Вытер кровь рукавом. Посмотрел на красный след, оставшийся на ткани.

— Вот же хуй собачий, — процедил он сквозь зубы.

Боб что-то ещё кричал, но Бэн уже не слушал. Он развернулся и пошёл прочь — по коридору, по лестнице, прочь из этого дома. Нужно было убраться. Нужно было проветрить голову. Нужно было повидать сестру — в последний раз, как оказалось.

Путь от его района до особняка Элизы и Майлза занимал около часа. Бэн проделал его пешком — денег на автобус не было, да и не хотелось ему сидеть в переполненном, вонючем салоне, глядя на усталые, безразличные лица пассажиров. Он шёл и смотрел на город, который ненавидел и любил одновременно. Эвилль был как старый, циничный друг — грязный, грубый, жестокий, но при этом единственный, кто у него остался.

Особняк Пакертона находился на другом конце города, в фешенебельном районе с широкими, чистыми улицами и аккуратными газонами. Это был даже не дом, а маленький дворец — трёхэтажный, из красного кирпича, с белыми колоннами и арочными окнами. У входа — фонтан. Вдоль дорожки — подстриженные кусты. На лужайке — садовые гномы, которых Майлз, видимо, коллекционировал.

Бэн поднялся на крыльцо. Позвонил. Дверь открыла Элиза — и тут же, без предупреждения, влепила ему пощёчину.

— Чего ты хочешь?! — её голос дрожал от ярости и слёз.

— Нам надо поговорить, сестра.

— Ну, проходи.

Она впустила его — холодно, отстранённо, будто чужого, — и провела в гостиную. Бэн сел за стол. Элиза осталась стоять. На ней была синяя кофта и зелёные трико с белыми полосами. Её волосы, когда-то каштановые и блестящие, потускнели и были небрежно собраны в хвост. Под глазами залегли тени. Она выглядела старше своих лет.

— Не устал нажираться до потери сознания? — спросила она, и Бэн вздрогнул от того, сколько яда было в её голосе.

— А ты не устала со своим офицерчиком жить? — парировал он. — Кстати, где он?

— На работе. Жизни спасает, воров за решётку сажает и зарабатывает честные деньги. Я никогда не поверю, что он обманщик и вор. Даже тебе.

— Ты серьёзно? — Бэн встал. — Элиза, ты веришь его речам? Они же насквозь фальшивы! Он только жрёт за счёт народа, но ничего не делает! Зато меня посадил два месяца назад за то, что я убил человека в целях самообороны! Все камеры это видели, но меня упекли как убийцу!

— Ты мог убежать. Просто убежать, а не хвататься за нож!

— Он напал на меня с ножом! Я защищался!

— Ой, Бэн, не начинай. Майлз — хороший человек. Вспомни, кто тебя тогда, мелкого, привёз домой после аварии? Кто нам помог? Кто...

— Он изменял тебе! — перебил её Бэн. — Шесть раз! А может, и больше! Я видел это своими глазами! Он целовался с ними, он трахал их, пока ты сидела дома и ждала его с работы! А что он тебе говорил? Что работает 24 на 7? Что выкладывается на службе?!

— Замолчи! — Элиза прижала ладони к ушам. — Я не хочу это слушать!

— А придётся! — Бэн схватил её за плечи. — Элиза, я не вру! Я никогда тебе не врал! Ты моя сестра! Ты заменила мне мать! Неужели ты думаешь, что я могу тебе лгать?!

— Нет! — она вырвалась и, не помня себя, схватила со стола кружку с чаем и швырнула в него. Кружка ударила Бэна в лоб. Раздался глухой стук. Осколки разлетелись по полу. Из раны на лбу потекла кровь — быстро заливая глаз, щёку, подбородок.

— Элиза... — прошептал Бэн, прижимая ладонь ко лбу.

— Пошёл вон, — сказала она, и её голос был холоден, как лёд. — Обманщик. Предатель. Вон из моего дома.

Бэн постоял ещё секунду, глядя на неё. Потом развернулся и вышел.

Через два дня Элизу увезли в больницу. Неоперабельная опухоль. Два дня. Два дня, за которые Бэн постарел на десять лет.

Он сидел у её постели и держал за руку. Она то приходила в себя, то снова проваливалась в забытьё. Майлз не появлялся — сказал, что на работе, — и Бэн был почти рад этому. Ему не хотелось видеть этого ублюдка. Не сейчас. Не здесь.

— Прости меня, братик, — прошептала Элиза в минуту просветления. — Я верила тебе. Просто боялась. Майлз... он... он не человек. Я знаю. Я всегда знала. Но он как-то... влиял на меня. Я не могла сопротивляться.

— Я знаю, — ответил Бэн. — Я знаю.

Она улыбнулась — слабо, едва заметно. И закрыла глаза. Навсегда.

Похороны были на следующий день. Бэн стоял у могилы на коленях — прямо в грязи, не чувствуя холода — и смотрел, как гроб опускают в землю. Священник что-то говорил — про вечную жизнь, про Царствие Небесное, — но Бэн не слушал. Он смотрел на могилу и думал только об одном.

Я убью тебя, Майлз. Я убью тебя, чего бы мне это ни стоило.

X

С того дня прошло около двух месяцев. Бэн вышел из зала суда, вышел из больницы, вышел из системы — и тут же ушёл в запой. Он пил каждый день. Пил в одиночестве, в своей разгромленной квартире. Пил в барах, пока его не вышвыривали. Пил на улице, на лавочках, в подворотнях. Алкоголь стал его единственным другом, его утешителем, его забытьём. Только напившись до беспамятства, он мог хоть на несколько часов избавиться от лица Элизы, стоявшего перед глазами, и от голоса Мистита, звучавшего в ушах.

За эти 4 месяца Бэн уже привык к присутствию Мистита, который молчал и просто наблюдал. И это молчание пугало Бэна больше, чем любые угрозы. Он знал, что демон не оставил его. Знал, что он где-то рядом, — ждёт, наблюдает, выжидает удобного момента. Это было похоже на затишье перед бурей.

В тот вечер — или это была уже ночь? — Бэн стоял на мосту. Том самом, что дугой выгибался над чёрной, маслянистой рекой, протекавшей через центр Эвилля. Дождь — мелкий, противный, — сеялся с неба, затянутого серой пеленой туч. Капли барабанили по капюшону, стекали по лицу, попадали за шиворот. Бэн не замечал их. Он стоял, опершись на чугунные перила, и смотрел вниз, в тёмную воду, которая лениво текла под мостом, отражая огни ночного города.

Вода была чёрной. Маслянистой. Тяжёлой. Она текла медленно, неумолимо, как сама судьба, и в её глубине, казалось, прятались чудовища.

Бэн думал. Думал о родителях — о том, как их тела пронзила арматура, как кровь капала на его лицо. Думал об Элизе — о её последних словах, о её слабой, прощальной улыбке. Думал о себе — конченом алкоголике, убийце, изгое, неудачнике, у которого не осталось ничего, кроме пачки сигарет, пустого кошелька и фотографии мёртвой семьи.

Он поднял голову и посмотрел на небо. Тучи, серые и пышные, как тела уснувших великанш, затянули небосвод. За ними не было видно ни звёзд, ни луны. Ничего. Только тьма. Только пустота.

— Я люблю вас, — прошептал он. — Мама. Папа. Элиза. Я иду к вам.

И прыгнул.

Падение было коротким — всего пара секунд. Но Бэну они показались вечностью. Ветер свистел в ушах, выбивая слёзы из глаз. Пальто развевалось за спиной, как крылья. В последний момент, перед ударом, он закрыл глаза и увидел лицо Элизы — улыбающееся, светлое, такое, каким оно было до знакомства с Майлзом.

Удар.

Вода была твёрдой, как бетон. Боль пронзила всё тело — острая, невыносимая, разрывающая. А потом — холод. Ледяной, всепоглощающий холод, который сомкнулся над головой, как крышка гроба. Вода попала в рот, в нос, в лёгкие. Бэн попытался вдохнуть — и не смог. Тело, лишённое воздуха, забилось в конвульсиях. Перед глазами поплыли круги. Шум в ушах стих.

Тьма. Он очнулся в каменном помещении. Стены — серые, шершавые, покрытые какой-то слизью, — сжимались со всех сторон. Пол был холодным, ледяным, и от него тянуло сыростью. Воздух — спёртый, пропитанный запахом крови и серы, — застревал в лёгких. Бэн попытался пошевелиться — и не смог. Его руки и ноги были прикованы к стене толстыми, ржавыми цепями. Он висел, распятый, как бабочка в коллекции энтомолога, и не мог даже пошевелить пальцами.

Он не сразу понял, что произошло. Мысли путались. Воспоминания — мост, вода, удар, тьма — мелькали перед глазами, как кадры старой киноплёнки. Я умер, — подумал он. — Я умер, и это — ад.

Звук. Где-то впереди, в кромешной тьме, раздался скрежет — тяжёлый, металлический, — будто открывались огромные, давно не смазанные ворота. Бэн поднял голову — это стоило ему невероятного усилия, шея затекла и не слушалась, — и вгляделся в темноту.

Там, впереди, кто-то шёл.

Шаги были медленными, размеренными, тяжёлыми. Каждый шаг отдавался эхом под сводами каменного помещения. Постепенно из тьмы проступила фигура — высокая, сухая, закутанная в длинное, до пят, чёрное пальто с фиолетовыми отворотами. Седые волосы, зачёсанные назад. Шрам через всё лицо. Красные глаза, горевшие в темноте, как угли.

Мистит.

Он подошёл ближе — не спеша, с наслаждением растягивая момент, как гурман растягивает удовольствие от изысканного блюда, — и остановился прямо перед Бэном. Теперь они были лицом к лицу. Мистит улыбался — своей обычной, дьявольской улыбкой, — и в его глазах плясали весёлые искорки.

— Ну вот, мальчик, — произнёс он. — Ты пришёл ко мне сам. Даже не пришлось напрягаться. Очень удобно.

В его руке блеснуло лезвие — длинное, тонкое, изогнутое, как ятаган. Сталь была чёрной, матовой, и от неё исходил лёгкий, едва заметный гул — будто клинок пел какую-то древнюю, забытую песнь.

— Что вы... — начал Бэн, но не успел договорить.

Лезвие вошло в его грудь — прямо под левую ключицу, туда, где бешено колотилось сердце. Боль была такой силы, что Бэн закричал — и не узнал собственного голоса. Это был не крик, а вой — животный, истошный, полный нечеловеческой муки. Кожа разошлась, как масло под ножом. Мышцы лопнули, разорванные острой сталью. Рёбра хрустнули — звонко, отчётливо, — когда лезвие прошло между ними.

Мистит работал спокойно, методично, как опытный хирург. Он сделал аккуратный разрез — от ключицы до грудины, — раздвинул края раны пальцами (Бэн почувствовал, как его внутренности касается холодный, липкий воздух подземелья) и запустил руку внутрь. Его пальцы — длинные, костлявые, с острыми жёлтыми ногтями — сомкнулись на сердце Бэна.