- -
- 100%
- +
До самого утра Александр Иванович не сомкнул глаз. Он стоял возле кровати жены, держа её за руку, и неотрывно следил за прозрачной трубкой капельницы. Он видел, как его кровь, алая, густая, капля за каплей, медленно и бережно перетекает в вены его Алины, восполняя то, что она потеряла, даря ей жизнь.
Когда за окном забрезжил рассвет, он склонился к самому её уху и, улыбнувшись сквозь усталость и пережитый ужас, еле слышно прошептал:
— Теперь мы с тобой, Аля, по-настоящему кровно породнились. Навсегда.
Глава 5. Рождение дочери
Ожидание и рождение дочери, спустя семь лет, как и рождение сына, тоже оказалось с приключением. Алина любила говорить, что её дети появляются на свет не иначе как с выдумкой, будто заранее договариваются с судьбой, чтобы та подкинула им испытаний. Но разница между этими двумя событиями была огромной — целых семь лет и десять месяцев. Семь лет, за которые Алина успела забыть, каково это: ждать. Бояться. Надеяться.
В тихие вечера, когда дети уже спали, а муж смотрел новости по телевизору, Алина возвращалась в памяти к этим дням. Они грели её, как старый плед. Как кружка чая, которую держишь в замёрзших руках. Она закрывала глаза — и снова оказывалась там.
Макеевка. Весна. Начало.
Она узнала о своей беременности, когда проходила курсы повышения квалификации в Донецке. Месяц лекций, семинаров, зачётов. А жила она у своей сестры Кристины в Макеевке — совсем недалеко от центра Донецка, минут пятнадцать на троллейбусе.
Кристина всегда встречала её с порога: «Ты голодная? Садись есть!» — и Алина садилась. И ела. И почему-то всё время хотелось спать.
Это началось не сразу. Сначала просто усталость — ну кто на курсах не устаёт? Потом — тяжесть в теле, будто на плечи повесили невидимый рюкзак. А потом случилось то, что Кристина заметила первой.
Каждое утро, за полчаса до выхода из дома, Алина садилась в кресло. Садилась, клала руки на подлокотники — и глаза сами собой закрывались. Не хотелось ни пить, ни есть, ни даже говорить. Просто сидеть. Слушать тишину. Дышать.
— Алина, — сказала однажды Кристина, глядя на неё с кухни, уперев руки в бока. — Ты точно беременна. Все признаки налицо.
Алина открыла один глаз, потом второй. Мыслей о беременности у неё не было совсем. Ну как совсем? Где-то глубоко, на самом дне сознания, ворочалось смутное «а вдруг».
— Да с чего ты взяла? — сонно пробормотала она.
— С того. Сонная. Ешь за двоих. И глаза у тебя... такие. Беременные.
— Не бывает глаз беременных, — усмехнулась Алина.
Потому что Кристина была старшей. А старшие сёстры, как известно, ошибаются редко.
«Я беременна!»
Время шло. Курсы подходили к концу. Алина сдала последний зачёт, вышла из института и села на троллейбус. Ехала мимо знакомых улиц, мимо витрин, мимо людей, которые куда-то бежали. И вдруг — будто щёлкнуло что-то внутри. Тихо. Но отчётливо.
Она вышла на своей остановке, прошла два квартала, поднялась на шестой этаж и открыла дверь своим ключом. Кристина мыла посуду на кухне, спиной к входу.
— Крис, — сказала Алина. Голос дрогнул, но она взяла себя в руки. — Я беременна!
И сказала она это так громко и так торжественно, будто объявляла о запуске ракеты в космос. Слова вылетели сами, без разрешения, и повисли в воздухе — тяжёлые, живые, настоящие.
Сестра медленно повернулась, вытирая руки о полотенце, и на лице её сначала появилось изумление, потом — широкая, во всё лицо, улыбка.
— Ну вот, — сказала она, — а ты не верила.
— Я верила, — соврала Алина. И обе рассмеялись.
Загадывание
Вечером они сидели на кухне. Пили чай с мятой и вареньем из чёрной смородины — Кристина варила его сама, густым, как в детстве.
Кристина смотрела на Алину долго, прищурившись, как будто видела что-то, чего не видели другие. Потом отставила кружку и сказала:
— Ну всё, загадывай.
— Что загадывать?
— Как что? Чтобы у тебя была девочка. И чтобы у неё были красивые волосы.
Алина удивилась. Странное пожелание. Не «здоровая», не «счастливая», не «умная». А именно — красивые волосы.
— Почему волосы? — спросила она.
Кристина пожала плечами. И тут же, как будто спохватившись, добавила:
— И чтобы она была похожа на тебя. А волосы... ну, волосы — это красиво. Девчонка должна быть красивой. А красивые волосы — это как корона. Без короны какая же принцесса?
Никто не знает, почему она так сказала. И сама Кристина, спустя годы, не могла объяснить. Не было у неё никаких видений, никаких пророческих снов. Просто — встало в голове, и всё. Как песня, которую напеваешь, сама не зная откуда.
— Хорошо! — сказала Алина. Она чувствовала, как внутри разливается тепло — не от чая, от чего-то большего. — Загадываю! Девочку с красивыми волосами.
Они чокнулись кружками. Чай расплескался на клеёнку — вишнёвыми пятнами, похожими на маленькие сердца.
Прошёл апрель, а за ним и май. Наступило жаркое, душное лето — время отпусков, мороженого и беззаботности. Алина вместе с семьёй отправилась к родителям мужа, ближе к Азовскому морю. Она была счастлива: внутри неё росла новая жизнь, и каждый день казался наполненным особым, трепетным светом.
Самым ранним утром мужская половина семьи ушла на рыбалку. Алина провожала их сонной улыбкой и ничего, совершенно ничего не предчувствовала. Её душа была спокойна, как утреннее небо над морем.
Она встала с постели — и вдруг мир рухнул. Ярко-красное пятно на простыне. Кровь.
Невозможно передать словами, что чувствует женщина в такой момент. Это не просто страх. Это ледяной ужас, который сковывает тело изнутри. Это острая, режущая душевная боль за тот крошечный живой комочек, который теплится у неё под сердцем. Комочек, которого она ещё ни разу не держала на руках, но уже любила так сильно, что эта любовь разрывала грудную клетку.
— Нет! — беззвучно закричала Алина. — Только не это.
Сколько раз она представляла, как возьмёт малыша на руки. Сколько раз гладила свой пока ещё почти незаметный живот и шептала: «Запомни это, запомни на всю жизнь. Каждый миг, пока ты носишь под сердцем целую вселенную».
Алина осторожно, словно каждое движение могло стать роковым, легла на кровать. Сложила дрожащие ладони на животе — пытаясь защитить, согреть, удержать. Она боялась пошевелиться, боялась дышать. По щекам катились крупные, горячие слёзы. Время остановилось. Мир за окном перестал существовать.
В комнату зашла свекровь.
— Алина, почему ты не идёшь завтракать? — голос её звучал бодро, по-утреннему легко.
— У меня кровь... — выдохнула Алина. Только и смогла. Голос прервался, слова застряли в пересохшем горле.
Свекровь побледнела и заметалась по комнате, ломая руки:
— Что же делать? Что же делать? Господи...
— Давайте подождём, когда все вернутся с рыбалки, — неуверенно предложила свекровь. — Они должны быть уже рядом с домом.
Крови больше не было. Но страх никуда не ушёл. Он поселился внутри, тяжёлый, как свинец. Алина лежала на кровати неподвижно, как застывшая мумия. Только сердце бешено колотилось где-то в горле, и в голове стучала одна-единственная мысль: «Только бы ты выжил, малыш. Только бы ты остался со мной».
Эта история закончилась хорошим концом. Врач местной больницы, осмотрев Алину, мягко улыбнулся и сказал, что опасности нет. Но настоящее спокойствие пришло к ней не от слов доктора — а из глубины. В какой-то момент она отчётливо ощутила слабый, но уверенный толчок маленькой ножкой. Этот робкий «стук» изнутри отозвался теплом в груди: жив, шевелится, значит, всё будет хорошо.
Однако радость омрачила реальность. УЗИ было необходимо, но в этой больнице, как и во многих тогда, оборудования не было. Такие были времена — приходилось надеяться только на чудо и свои силы.
Отпуск закончился внезапно, на самой светлой ноте. Теперь нужно было срочно возвращаться домой и бежать искать, где можно заглянуть внутрь этого маленького мира.
Алина с мужем отправились в соседний город Шахтёрск. Всю дорогу она держала мужа за руку так крепко, что побелели костяшки. В машине стояла тишина, но каждый из них слышал, как гулко стучит сердце другого. Это был очень волнительный момент. Сегодня они узнают, кто же там прячется.
В кабинете пахло лекарствами и стерильностью. Алина легла на кушетку, боясь дышать. Муж замер у двери. Врач внимательно всматривался в экран монитора, водил датчиком по животу, и каждая его остановка заставляла сердце Алины замирать, а потом биться чаще.
— У вас всё хорошо, — наконец произнёс он спокойным, убаюкивающим голосом. — Видно, что была небольшая отслойка плаценты, но сейчас всё зажило, угрозы нет.
Алина выдохнула — такой глубокий, долгий выдох, будто несла тяжёлый мешок и наконец поставила его на землю.
— Доктор... ну скажите же, — голос мужа дрогнул, — кто у нас? Девочка или мальчик?
Врач улыбнулся и ткнул пальцем в мерцающую точку на экране:
— Тут отчётливо видно. У вас будет девочка.
Эти слова упали в тишину, как самый драгоценный камень. Алина почувствовала, как по щекам текут слёзы — горячие, солёные, невыразимо счастливые. Муж схватил её за руку и прижал к своим губам, и она ощутила, как его пальцы мелко дрожат.
Они вышли на улицу. Город Шахтёрск встретил их ярким, почти нереальным светом. Солнце заливало тротуар, лужи после дождя сверкали как осколки зеркал. ффАлина шла и чувствовала, что парит — её тело стало невесомым от счастья. Муж обнимал её за плечи и всё время смотрел на неё, будто видел впервые.
Они улыбались друг другу так широко, что люди на улице оглядывались и невольно улыбались в ответ. Эта пара светилась изнутри — той самой редкой, настоящей радостью, которую невозможно подделать.
Они шли и всё повторяли, словно молитву, словно заклинание, словно боялись, что это сладкое наваждение исчезнет:
— У нас будет девочка. У нас будет девочка...
Алина положила ладонь на живот и снова почувствовала лёгкий толчок. Слышишь, маленькая? Мы тебя уже любим, — подумала она. И впервые за последние дни её сердце пело.
Время ожидания потянулось медленно, как густой мёд. Каждый день был наполнен трепетом и тихой радостью. Алина готовилась стать мамой во второй раз, и это чувство было совсем иным, чем в первый: более осознанным, спокойным и глубоким. Вся большая семья жила в предвкушении пополнения. С замиранием сердца ждали бабушки и дедушки, тёти и дяди, племянники и племянницы. Но больше всех — брат малышки, Тёма.
Он часто подходил к Алине, осторожно, кончиками пальцев, гладил её округлившийся живот и что-то шептал. Она не слышала слов, но чувствовала, как тепло разливается в груди. «Они уже любят друг друга,» — думала Алина, глядя на его серьёзное лицо.
Первого сентября Артёмка пошёл в первый класс. Это был волнительный день: накрахмаленная рубашка, огромный букет, белые банты у одноклассниц. Первое время Алина с мужем провожали его до школы — держа за маленькую ладошку, чувствуя, как он волнуется. По вечерам они втроём сидели над прописями, и Алина ловила себя на мысли, что совсем скоро таких тихих вечеров станет меньше. И от этого становилось чуть грустно и бесконечно тепло.
Пришла зима. В поликлинике поставили срок родов — середина декабря. Алина взяла направление, вышла на крыльцо и замерла. В воздухе пахло снегом и приближающимся праздником. Но внутри кольнуло: «Только бы не тринадцатого». Она никогда не была суеверной, никогда не обходила чёрных кошек и не стучала по дереву. Но здесь, на сносях, интуиция обострилась до звона. Она ловила себя на том, что несколько раз перепроверяет календарь, мысленно уговаривая судьбу: «Любое число, только не это».
И вот наступило 13 декабря. День прошёл на удивление спокойно. Алина занималась домашними делами, смотрела, как за окном кружит снегопад, и постепенно отпустила тревогу. На улице стало темнеть, на город наползала ночь — густая, фиолетовая, с низким небом.
— Слава богу! — выдохнула она, глядя на часы. Одиннадцать вечера. До полуночи оставался час. — Пронесло.
Она легла в постель, укрылась одеялом, чувствуя, как муж тепло дышит в затылок. Закрыла глаза. Уснула почти сразу — уставшая, но спокойная.
Ровно в 12 часов ночи её разбудил внутренний звоночек. Что-то изменилось. Не боль — нет, скорее глубокая, тянущая волна, прокатившаяся от поясницы к низу живота. Алина замерла, прислушиваясь к себе. Сердце забилось часто-часто. Она поняла: началось.
Тихо, чтобы никого не разбудить, она выскользнула из-под одеяла. Босиком, по холодному полу, прошла в коридор. Начала ходить взад-вперёд — размеренно. С каждой схваткой она останавливалась, опиралась рукой о стену и дышала — глубоко, протяжно.
— Алина? — раздался сонный голос мужа. Он стоял в дверях спальни, щурясь от тусклого ночника. — Ты чего ходишь туда-сюда?
— Кажется... началось, — выдохнула она, и в голосе её дрожала не только боль, но и странная, щемящая радость.
Александр мгновенно проснулся. Вскочил, начал лихорадочно собираться:
— Я вызываю скорую!
— Нет, не надо! — Алина поймала его за руку. — Ночь на дворе... Зачем людей беспокоить?
— Ты странная, Алина! — он растерянно смотрел на неё. — Это их работа!
— Больница недалеко. Мы пешком дойдём, — она говорила спокойно, хотя внутри всё сжималось от новой волны. — Давай засечём схватки. Если нечастые — можно ещё дома побыть.
Он вздохнул, понимая, что спорить бесполезно. Достал часы. Сели на кухне — она на стул, он на корточки перед ней, считая секунды между волнами.
Так они пробыли дома до трёх часов ночи. Александр посмотрел на часы, потом на жену — на её побелевшие губы, на лоб, покрытый испариной — и сказал твёрдо:
— Пора. .
Алина молча кивнула. Оделась: тёплый пуховик, сапоги на плоском ходу, шапка, шарф. В лифте спускались молча — он обнимал её за плечи, она сжимала его пальцы.
Они вышли из подъезда — и замерли.
Стояла такая красивая ночь. В свете жёлтых фонарей тихо и плавно падали огромные хлопья снега — мягкие, пушистые, как перья сказочной птицы. Снег искрился, переливался, и казалось, что вокруг не город, а хрустальный шар, в котором застыло волшебство.
Алина подняла лицо к небу, и снежинки таяли на её щеках, смешиваясь с неожиданными слезами. «Почему я плачу? От страха? От счастья?»
Во дворе бегала большая собака — борзая с длинной, струящейся шерстью. Кто-то из жильцов выпускал её на ночь побегать, и она носилась по свежему снегу, оставляя причудливые следы. Увидев Алину, собака вдруг остановилась, наклонила голову и затем мягко, почти неслышно подбежала к ней.
Она уткнулась носом в её ноги — прямо в тот миг, когда началась новая схватка. Алина охнула, согнулась, и собака не отходила: стояла рядом, тёплая, лохматая, с умными глазами, словно чувствовала, что внутри зреет новая жизнь.
— Она тебя охраняет, — тихо сказал Александр, поддерживая жену под локоть.
Они пошли. Александр поддерживал Алину за руку, вёл её в сторону больницы, где сам работал. Шли медленно — целая вечность уместилась в эти несколько кварталов. Когда начиналась схватка, они останавливались. Алина постанывала, цеплялась за мужа, а собака тут же подходила и упиралась носом в её ноги — твёрдо, надёжно, словно говоря: «Я здесь. Ты не одна».
Так они и прошли этот путь — втроём. Женщина, мужчина и собака. Под снегопадом. Сквозь ночь. Навстречу новой жизни.
Собака проводила Алину до самых дверей приёмного покоя. Остановилась, посмотрела в глаза долгим, серьёзным взглядом — и села на снег, не уходя. Александр обернулся, хотел что-то сказать, но только кивнул.
«Спасибо тебе,» — беззвучно прошептала Алина, переступая порог.
Внутри пахло теплом и йодом. Впереди были часы. Впереди была боль. И самое большое счастье, которое только можно испытать.
Глава 6. Драгоценный свёрток
Александр бережно, словно хрусталь, передал Алину из рук в руки медсёстрам в родильном отделении и замер. Провожая жену взглядом, он вдруг осёкся:
— Надо же сделать перидуральное обезболивание. Сейчас переоденусь — и займусь.
— Ты будешь на родах? — Алина вмиг напряглась, в голосе прозвучала решительная нотка. — Нет, ни за что!
Она перевела дыхание и добавила мягче, но твёрже:
— У нас Артёмка один дома. Его надо собрать, накормить и проводить в школу.
Александр на мгновение задумался, потом кивнул:
— Хорошо. Провожу — и сразу вернусь.
Алина незаметно выдохнула — с облегчением, словно гора с плеч. Она была совершенно не готова рожать в присутствии мужа. Этот процесс казался ей чем-то слишком сокровенным, почти диким, и она боялась показаться слабой или смешной перед ним.
Её проводили в предродовую палату. Схватки набирали силу, как морской прилив — сначала неспешно, потом всё яростнее. В открытую дверь Алина видела, как поступила ещё одна женщина.
— Лиля, — представилась та медсестре.
Алина усмехнулась про себя: «Везёт же мне на Лиль... Хотя имя-то редкое, красивое. Но откуда они берутся именно в такие минуты?»
Лиля сидела на стуле, тихо постанывая, отвечала на вопросы, а потом вдруг сказала спокойно, даже буднично:
— Ой, а я уже рожаю.
Медсестра вмиг подскочила, подхватила её под руку и почти бегом повела в родовой зал.
«Везёт же людям», — подумала Алина с лёгкой завистью и тут же устыдилась этой мысли.
Но долго ждать не пришлось. Вскоре пришла акушерка — строгая, но добрая — и жестом позвала за собой.
В большом, залитом белым светом помещении для родов оказалось два кресла. На одном уже тужилась Лиля, на другое помогли лечь Алине. Так они и рожали вместе — две незнакомки, ставшие на этот час почти сёстрами по боли и надежде.
И вот наступил тот самый момент, который невозможно забыть, даже если проживёшь сто жизней.
— Девочка! — услышала Алина сквозь шум в ушах.
Акушерка хлопала малышку по попке раз, другой, третий — молчание. Сердце Алины на миг остановилось. Но вот раздался тоненький, требовательный, первый в этом мире крик. И вместе с ним Алина почувствовала такое облегчение, будто из неё вынули всю тяжесть вселенной.
Девочку унесли. Алина лежала одна, смотрела в потолок, и по щекам текли горячие слёзы.
Она точно знала: это не боль и не усталость. Это счастье. Огромное, необъятное, выплёскивающееся через край.
В коридоре зазвонил телефон. Голос медсестры долетел до родильного зала:
— Да, Александр Иванович... Поздравляю! У вас родилась девочка. Три килограмма девятьсот граммов, рост пятьдесят пять сантиметров.
«Не успел», — с неожиданной нежностью подумала Алина. — «Всё равно не успел. И слава богу».
Позже, когда её перевели в послеродовую палату, дверь бесшумно открылась. На пороге стоял Александр — весь в белом, непривычно растерянный, но сияющий. А на руках он держал маленький свёрток, самый драгоценный в их жизни.
— Я её сам умыл, — сказал он тихо, с гордостью, и осторожно положил свёрток рядом с Алиной.
Они замерли, склонившись над крошечным личиком. Губы, нос, ресницы — всё было совершенным, как в старинных фарфоровых куклах. И вдруг девочка медленно, торжественно открыла глазки.
Голубые. Чистые, как весеннее небо. Такие же, как у мамы.
Она смотрела на них — спокойно, внимательно, будто узнавала. И в этот миг время остановилось. Вся боль забылась, все тревоги растаяли. Остались только трое — папа, мама и этот маленький человек, который только что подарил им бесконечность.
Часть вторая. Посёлок Красный Октябрь
Глава 1. Точка на карте
Алина родилась в шахтёрском посёлке.
Он был таким маленьким, что у его улиц не было названий. Совсем. Представьте себе: почтальон приносит письмо, а на конверте написано только: «Посёлок Красный Октябрь, дом 9, квартира 6». И всё. Ни улицы Ленина, ни Советской, ни Шахтёрской. Просто номер дома — и почтальон, который знал каждый уголок, каждый закуток, каждую собаку в округе, всегда находил адресата. Он шёл по тропинкам, по деревянным мосткам через канавы, стучал в нужную дверь и говорил: «Вам письмо, распишитесь».
Посёлок возник на заре двадцатого века, когда геологи нащупали под землёй чёрное золото. Сначала была просто степь, потом появились первые палатки геологов, потом бараки, потом деревянные дома — и вот уже на карте Донбасса появилась новая точка. Маленькая, но гордая. «Красный Октябрь» — имя, данное с надеждой на светлое будущее.
Это типичный рабочий посёлок, находящийся вблизи промышленных зон Макеевки, история которого связана с развитием угольной и металлургической промышленности региона, и в пяти километрах от реки Крынка.
Глава 2. Храм культуры
В самом сердце этого мира стоял КЛУБ.
С большой буквы, потому что иначе его не называли. Для местных жителей это был не просто клуб — это был местный Парфенон, храм культуры, дворец искусств, куда стекалась вся жизнь.
Он и выглядел величественно. Представьте себе: широкая лестница с бетонными ступеньками, ведущая к высокому крыльцу. Массивные колонны по бокам — настоящие, белые, подпирающие фронтон. А на фронтоне... На фронтоне не было изображения рождения Афины из головы Зевса, как полагается настоящему Парфенону. Там располагались окна библиотеки. Большие, светлые окна, за которыми, как за стеклянным берегом, жили книги. Алина могла стоять под этими окнами и смотреть, угадывая, какие истории спрятаны внутри. У неё даже имелся читательский билет — картонная книжечка с фамилией, которую она носила как пропуск в другой мир.
По бокам от клуба стояли два постамента. На одном, слева, стоял Ильич — бронзовый Ленин с протянутой рукой, указывающий путь в светлое завтра. А вот кто должен был находиться на втором постаменте, справа, никто точно не знал. Постамент стоял пустой, но старики перешёптывались, что раньше там был Сталин. Потом его убрали, а следы остались. Аля, пробегая мимо, всегда косилась на этот пустой пьедестал — он казался ей таинственным, как дверь в никуда.
Внутри клуба жизнь била ключом. Кружки гудели детскими голосами: здесь учили вышивать крестиком, строгать табуретки, петь в хоре и читать стихи со сцены. В кинозале по выходным крутили фильмы. А по вечерам со сцены гремел самодеятельный вокально-инструментальный ансамбль — ВИА. Ребята-самоучки, без единой нотной грамоты, без музыкального образования, выжимали из настоящих инструментов такое, что стены дрожали. Ударные грохотали, как шахтёрский забой, соло-гитара визжала, бас гудел, а ритм-гитара держала каркас. Это был не просто шум — это была жизнь.
Глава 3. Красный галстук
В этом КЛУБЕ Алину принимали в пионеры.
Это было почётно. Очень почётно. Такая честь предоставлялась только лучшим ученикам — тем, кто учится на четвёрки и пятёрки, кто не опаздывает, кто поливает цветы в классе и помогает отстающим. Алина подходила.
Тот день она запомнила на всю жизнь.
Актовый зал клуба был полон. Строгие ряды пионеров в белых рубашках, взволнованные родители в задних рядах, учителя с серьёзными лицами. Пахло мастикой, которой натирали паркет, и лёгким волнением. И вот — торжественный марш. Под звуки горна и дробь барабана в зал внесли знамя дружины имени Павлика Морозова — мальчика, который для всех тогда был героем. Знамя было алое, с бахромой, с изображением пионерского значка и надписью: «В борьбе за дело Коммунистической партии Советского союза — Будь готов!». Пионервожатая, старшеклассница с двумя косичками, несла его торжественно, как святыню.
Алину вызвали на сцену. Она поднялась по ступенькам, чувствуя, как колотится сердце. Старшая пионервожатая повязала ей на шею красный галстук — настоящий, шёлковый. Концы галстука трепетали на ветру от распахнутой двери.
— Будь готова! — раздался звонкий голос.
— Всегда готова! — ответила Алина, вскидывая руку в салюте, и голос её дрогнул от счастья.
Потом всю дружину оставили в зале смотреть фильм. Крутили «Неуловимых мстителей» — про гражданскую войну, про отважных ребят, которые скачут на лошадях и стреляют из наганов. Алина смотрела, затаив дыхание, и красный галстук жёг шею, напоминая: теперь она тоже часть чего-то большого и важного.
А после фильма они с подругой выбежали на улицу. Был тёплый весенний вечер, солнце клонилось к закату. Девочки расстегнули куртки — специально, чтобы все видели: на груди алеют галстуки. Бежали домой вприпрыжку, смеялись, и ветер путался в волосах, и казалось, что так будет всегда.
Глава 4. Танцы и индийское кино
С клубом было связано ещё много воспоминаний.
Алина занималась здесь народными танцами. Танцевальный кружок вела худенькая женщина с пучком на затылке, которая хлопала в ладоши и считала: «И-раз, и-два, и-три!» Алина любила эти занятия. Любила, когда надевала яркий костюм: сарафан с вышивкой, кокошник, расшитый бисером, лаковые туфельки. Любила выходить на сцену под аплодисменты, кружиться в хороводе, чувствовать себя настоящей артисткой.