Апрель, который всё побеждает
- -
- 100%
- +
У витрины дорогого бутика, совсем рядом с галереей, Анечка остановилась и посмотрела на своё отражение. Русые волосы в порядке, блузка не смята, шлица юбки там, где должна быть. Каблуки добавили нужные для уверенности сантиметры. Нюдовая помада, неброский макияж, аккуратный маникюр – кажется, ничего не упустила.
«Удачи, малышка!» – подбодрила себя Анечка и открыла тяжёлую стеклянную дверь галереи.
Её сразу провели к владелице. Очутившись в просторном светлом кабинете, Анечка растворилась в атмосфере хорошо построенной геометрической абстракции. Она решила не отвлекаться, не рассматривать композиции вокруг, а сосредоточиться на предстоящем диалоге.
Владелица, образец элегантности, знаком пригласила сесть. Анечка задержала ненадолго, в рамках приличия, взгляд на женщине. Смутно показалось, что она когда-то с ней встречалась. Впрочем, к отцу часто приходили интересные люди, может… Владелица поняла взгляд, выждала несколько секунд и улыбнулась сжатыми губами.
– Значит, не узнаёшь? Совсем? – спросила она ещё сдержанным голосом, в котором тщеславие соперничало с неудовольствием и побеждало.
Голос заставил Анечку покраснеть: он-то точно знаком, а женщина – нет. Анечка окончательно растерялась, пыталась вспомнить, но безуспешно. Сбивал с толку тон, которым говорила женщина. Желчный. Злой. Мстительный. Женщина откинулась на спинку дорогого кресла, медленно, взяв очки за тонкий мостик, сняла их, позволяя себя рассмотреть. Она ждала. Анечка разглядывала владелицу и молчала.
– Конечно, куда нам до вас, профессорских дочек… А мы учились вместе, на филфаке…
Анечка опустила глаза. Поиск вроде сузился, а желанный ответ так и не приходил. Она помнит всех девчонок своей группы, а вот из другой…
– Мы из одной группы, – ворвался в слабый поток воспоминаний тщеславный голос. – Вот как мир развернулся, а? Ты со своей компашкой игнорила меня. А теперь! Я один лишь раз, всего раз попросила тебя помочь мне на экзамене, а ты сделала вид, что не видишь и не слышишь. Из-за тебя меня вышибли с факультета. А ведь есть справедливость на свете! – Она театрально вознесла руки к потолку. – Блистательная Затоцкая, звезда факультета, пришла устраиваться на работу к той, кого никогда не замечала.
Владелица надела очки и стала, изображая восхищение, с издёвкой читать вслух резюме соискательницы. Она держала бумагу в руке, и на свету было видно, что на листе многое подчёркнуто зловещим чёрным маркером. Галеристка готовилась! Выделенное читалось с особой едкостью:
– «Красный диплом», «зарубежные стажировки», «волонтёрская работа по сохранению произведений искусства», «владение французским», даже «Certificate in Advanced English»[7].
Жуткий акцент в произношении заставил Анечку улыбнуться. Улыбка в уголке губ была еле заметной, но она взбесила ухоженную женщину на том конце стола. Её отточенные брови сошлись для атаки, как два бойцовых пса, взгляд закипел. Элегантность слетела, как циркач из-под купола. Галеристка отшвырнула листок, поставив острые локти на стол, слегка нависла над ним и с нескрываемым злорадством прошипела:
– Паршиво ведь, а? С такими данными горбатиться в занюханной вшивой школе за копейки! Как же умница Затоцкая смогла до такого докатиться?! Неужели папенька-профессор не сумел пристроить любимую дочурку?!
Упоминание отца заставило Анечку унять дрожь. Она отсекла мучительные попытки узнать голос и его хозяйку.
«Я должна достойно выйти из этого кошмара», – приказала себе Анечка.
Она демонстративно расправила плечи, расслабленной рукой оперлась на подлокотник своего стула, забросила ногу на ногу. Она выдержала паузу и, немного повернув голову набок, как режиссёр из зрительного зала, стала медленно аплодировать:
– Я поделюсь со всеми тем, как блистательно вы прочли моё резюме. Работа голосом, жесты, мимика – браво!
Анечка улыбнулась широко, так великодушно и настолько снисходительно, насколько смогла. Она не спеша встала, выпрямилась на своих каблуках, поправила юбку, разочарованно осмотрела кабинет, остановила взгляд на галеристке и, не спуская с неё глаз, нарочито вежливо произнесла:
– Не помню. – Анечка снова, как актёр в важной сцене, выдержала паузу. – И благодарна своей памяти, что не помню вас. Слава богу, что она выкинула из моей жизни ваше имя, как протухшую рыбу. Вы, я убедилась ещё раз, не были интересны мне тогда и сейчас ничего, кроме отвращения и негодования, не вызываете. Даже моя занюханная, как вы там сказали, вшивая школа не сделала из меня такую жалкую завистницу и невротичку.
Анечка выходила из кабинета, а в спину ей ножами летели оскорбительные слова. Чем ближе становилась дверь, тем сильнее и грязнее выливалась желчь бывшей однокурсницы и тем прямее старалась нести себя несостоявшаяся сотрудница галереи.
Порог, закрытая дверь, и первое собеседование состоялось.
В себя Анечка приходила в соседнем баре. Ей казалось, что на ней столько грязи, что физически необходимо от неё избавиться. В дамской комнате она смыла с себя макияж, распустила волосы. Из зеркала на неё смотрела смешная девчушка.
Анечка одобряюще подмигнула ей. Затем вытащила блузку поверх юбки. Стало легче дышать. Официоз снят, можно идти.
– У меня было паршивое по всем законам жанра утро… Пожалуйста, сотворите чудо, спасите мой выходной, – выдыхая, попросила Анечка официантку Лию.
– Я знаю, что вам нужно, – понимающе улыбнулась та, забрала меню и скрылась.
Официантка попала в точку. Свежесть лимонного десерта и терпкость радужного коктейля с ноткой бодрящего имбиря идеальной парой разогнали пережитое оскорбление и желчную обиду. Посветлевшая Анечка решила повторить заказ. Расторопная Лия принесла тот же десерт, но уже с кофе. Анечка приняла изменение с благодарностью и, уходя, оставила хорошие чаевые.
Она приказывала себе не думать о галеристке, но любопытство – враг женского бытия – крепко держало оборону. Анечка понимала, что от этой мысли можно освободиться только одним способом, но решила не загонять себя поисками лошадиной фамилии и сказала себе, что из дома позвонит другой однокурснице. Её имя она, слава богу, помнит.
Светка Ильина – журналистка, обозреватель светской хроники. Вот кто знает всё и вся. Вот кто поможет воскресить в её ни с того ни с сего прохудившейся памяти имя обидчицы.
Анечка медленно шла домой, но туда не хотелось. Напрашиваться кому-то в гости было слишком рано. Суббота всё-таки.
Куда пойти? Шопинг мог спасти, но не сегодня. В кино не хотелось. Решение пришло само в виде попавшейся по пути городской библиотеки. Анечка вошла и захотела сразу выйти. Атмосфера двадцатилетней давности – нет, это не способ поднять настроение…
Но радостное приветствие библиотекаря послужило знаком, что момент уйти уже упущен.
«В конце концов, – подбодрила себя Анечка, – в библиотеку ходят ради книг, а не ради интерьера».
– Что вы любите читать? – поинтересовалась приятная женщина.
– Современную литературу. Есть что-нибудь для души? – в ответ спросила Анечка.
– Люба, выйди, покажи современку девушке! – позвала какую-то Любу библиотекарь.
На призыв вышла женщина, бесцветная, усталая. Она смотрела на Анечку пустым взглядом – ни заинтересованности, ни радушия, ни любопытства…
Если бы Анечку попросили подобрать эпитет ко взгляду этой женщины, то не колеблясь она бы выбрала «апатичный». Апатия выцвечивает женщин, превращает их в видимые привидения, и в глубине души Анечка боялась стать такой невидимкой среди людей.
Во всём сером, длинном, в стоптанных босоножках, библиотекарь механически растянула губы в подобие улыбки и повела Анечку в другой зал.
– Вы записаны? Какую литературу предпочитаете? Отечественную или зарубежную? – дежурно спрашивала по пути библиотекарь Люба.
Анечка не могла выдавить из себя ни слова. Как только бесцветная женщина заговорила, в голове щёлкнула навязчивая мысль: «Я знаю этот голос, он мне точно знаком!»
Библиотекарь равнодушно подождала ответ. Не получив его, она стала ходить по рядам и показывать:
– Это современные российские писатели, здесь всё зарубежное. Если любите фэнтези, то книги этого жанра в данном крыле. Тут скандинавский детектив, а у окна – мотивационные книги, биографии, бизнес и разный нон-фикшен.
Обескураженная Анечка слушала, но не вникала, а пыталась безуспешно вспомнить, кто эта женщина, и сердилась на себя: «Это наваждение какое-то! Ещё одно дежавю! Знакомое, но – вот тебе раз! – опять забытое. Ещё одно „помню“, которое я всё-таки, по всей видимости, не помню, и это второй раз за утро! С ума сойти… Аня, тебе сколько лет?! Не так уж и много… Тебе рано ещё в провалы памяти ударяться!»
Неожиданно в зал ворвалась приятная женщина:
– Ефимова, ты здесь? Беги срочно в зал периодики!
– Зачем? Не знаешь? – провалившимся голосом откликнулась на панику Люба. – У меня посетитель…
– Ничего, я останусь вместо тебя, а ты беги!
Люба бежать не стала. Она сильнее сжалась, сгорбилась и испуганной старушкой обречённо засеменила в зал периодики. Люба забыла попрощаться, Анечка не расстроилась. Напротив, её глаза светились от нахлынувшего озарения. То, что Анечка вспомнила, кому принадлежал голос, принесло радость и облегчение.
«Это мать Дениса Ефимова, сомнений быть не может! Это точно она! С памятью всё в порядке, и нечего на неё грешить!»
Вспомнился и тот единственный случай, когда они познакомились. Мать Дениса на родительские собрания не ходила, сын всегда приносил какие-то записки с указанием уважительных причин. Но однажды в столовой произошла драка, и вызывали родителей всех учеников. Потом выяснилось, что Денис в драке участия не принимал, оказался в потасовке случайно, лишь потому, что пришёл за забытым под столом рюкзаком. В тот вечер Анна Андреевна и увидела мать Дениса и даже поговорила с ней о сыне.
«Боги мои, как же она состарилась! – грустно констатировала Анечка. – За два года…»
– Вы читали Фредрика Бакмана? – вырвал её из горьких мыслей голос приятной женщины.
– Да, его «Бабушку…» – откликнулась Анечка.
– Тогда вам надо прочесть «Здесь была Бритт-Мари». Есть пересечение сюжетных линий. Все фишки автора раскрывать не стану. Вы удивитесь, поверьте мне! Где же ты спряталась, Бритт-Мари? Я всё равно тебя найду, – сканировала полки библиотекарь.
– Мне стыдно, но я почему-то думала, что современных авторов в библиотеке не найти. Я удивлена.
– Я удивлю вас ещё больше. Вы можете принести нам прочитанные книги, и мы с радостью примем их на баланс. Современкой интересуются, сами книги дорогие, вот мы и стараемся.
Мир книг поглотил Анечку с головой.
Примерно через час из городской библиотеки вышли два человека.
Затоцкая Анна Андреевна, успокоившаяся, шла домой, к родителям.
Ефимова Любовь Сергеевна, уставшая, тоже шла домой, к сыну.
Нимфа
Любовь Ефимова поздно спохватилась, что идёт по нелюбимой стороне улицы. Она забыла вовремя свернуть, и теперь в больших витринах магазинов до самого переулка придётся видеть своё отражение. Ей не хотелось смотреть на себя. Любовь давно разлюбила своё отражение и ненавидела платья…
Так было не всегда. И остались очевидцы, которые с восхищением вспомнят, как юная Любочка часто бегала по этой самой улице, как останавливалась перед каждой витриной, точно перед зеркалом, чтобы полюбоваться собой. Тогда здесь были не только магазины, но и самое известное ателье, ради которого Люба разбила копилку, вытащила заначку и решилась заказать себе первое платье на особый случай.
Какое получилось платье! Нежного небесного цвета с лёгким лавандовым бантом на плече. На это платье она возлагала все свои надежды, которые у каждой юной девушки выливались в одну заветную мечту: поразить того самого, единственного, с которым настанет рай на земле.
Красивое платье! Красивое до невозможности: нежный лиф достойно облегал высокую девичью грудь, пышная юбка намеренно скрадывала от придирчивых глаз несколько сантиметров бёдер – тех самых бёдер, которые, как она считала, могли бы быть чуточку стройнее. В этом платье она чувствовала себя невесомой!
Платье дарило ощущения космические: в нём можно было парить так, словно в тебе нет ни одного грамма живого веса! В нём можно было порхать так, словно у тебя за плечами маленькие крылышки сверхчудесного существа! В нём можно было кружить так, словно лёгкий ветерок, подхватив давно знакомую озорную игру, невидимым кавалером повёл свою неопытную партнёршу вверх по воздушному лабиринту. Оно, платье, из тебя прежней творило тебя новую:
• беззаботную, но не беспечную;
• возвышенную, но сознающую реальность;
• наивную, но понимающую правила игры.
«Портной не обманул: я королева в этом платье, – улыбалась Люба, разглядывая себя в зеркале. – А ведь вначале он мне совсем не понравился! Хорошо, что я не ушла тогда по первому порыву».
– Девушка готовится к исключительному событию? – ироничный вопрос портного сразу раскрыл все её карты.
Хотя его усмешка задела её, она решила не придавать значения чужим словам и настроениям, чтобы не испортить своего.
Портной медленно подходил к ней, тугой резинкой на ходу ловко собирая в пучок длинные с проседью волосы. Пучок тут же смешным плоским кульком упал на затылок. Она внимательно посмотрела на мужчину: высокий, худой, вылитый ресторанный критик Антуан Эго из её любимого мультика[8].
– Кого будем поражать? – спросил лже-Антуан.
– Пока не решила, – как можно беспечнее ответила Люба.
– Не-а, не-пра-вда, – мягко растягивая слова в улыбке, возразил портной, слегка склонив голову. – По глазам вижу, что выбор уже сделан, жертва определена и осталось лишь выбрать оружие!
Она смутилась: «Чёрт, неужели меня так легко прочесть?!» Чтобы хоть как-то спасти положение, девушка стала разглядывать ткани: взгляд задержался на ласковом розовом шёлке. Лже-Антуан проследил за её взглядом и, покачав головой, снисходительно пробурчал:
– Еще одна любительница цвета cuisse de nymphe effrayée…
– Я не поняла, но догадываюсь, что мой выбор вам не нравится! – даже с вызовом в голосе повернулась Люба к лже-Антуану. – Может, переведёте, что вы сказали?
Приняв вызов, портной ответил спокойно:
– Барышня, это название того самого цвета, шёлком которого вы любуетесь! В дословном переводе с французского: бедро испуганной нимфы. Так в восемнадцатом веке называли бледно-розовый цвет. Считалось, что, когда нимфа убегала от сатира, кожа её розовела…
Люба расцвела искренней улыбкой и вздохнула:
– Надо же! Красиво, но не о моих бедрах: у меня от страха кожа бледнеет.
– Ну, тогда поэт бы вам сказал: «О закрой свои бледные ноги»[9].
– Вот как?! Ну, знаете… Мне как-то первый вариант с нимфами больше нравится, – с весёлой улыбкой ответила она.
– А я сейчас разрушу вашу идиллию! Знаете, как наши солдаты додумались называть этот розовый цвет? Догадываетесь? Ну?!
– Наверное, что-то вульгарное, – ни секунды не сомневаясь, твёрдым голосом лихого гусара откликнулась она.
– Почти, можно сказать, близко, но не то чтобы совсем… – делано держал интригу лже-Антуан.
– Так говорите же, – наигранно капризно, в тон игре, подбоченившись, склонив голову, потребовала она.
– Вы настаивали, я ответил: цвет ляжки испуганной Машки!
Звонкий смех наперегонки с солнечным светом наполнил мастерскую. Люба смеялась, закрыв глаза и немного откинув голову назад.
Удивительно, что могут сделать удачно подобранные слова! Ещё несколько минут назад он казался ей напыщенным франтом в этой длинной чёрной рубашке, больше похожей на халат. Она нисколько не сомневалась в том, что этот самодовольный стареющий мужчина, по молодости набивший себе кучу разных татушек, начнет поучать её, как это обычно делают его ровесники и ровесницы. Поэтому Люба покорно приготовилась к заунывной морали о никчёмных ценностях молодых. Но этот портной точно не зануда!
– Я сошью вам такое платье! Такое, что он не удержится и захочет… – Портной пристально посмотрел в её глаза, словно желая удостовериться, что она понимает, и продолжил: – «…тонко касаться руки и волос твоих цветом в осень…»[10]
– Опять поэт? – польщённая услышанным, спросила она.
– Ещё какой! – ответил он.
Она блистала в этом платье. Она дала своему платью имя – Нимфа!
Нимфа помогла Любе добиться своей цели. Через полгода он – любитель брюк фасона сигареты – вёл её в загс. Полная надежд и радости Люба сняла с платья маленький кружевной бант как талисман, поместила его в специальный прозрачный пакетик, спрятала в сумочке и стала носить с собой на счастье. Теперь она сама была Нимфой. Она была восторженно счастлива, но недолго…
Сигареты растоптали гордость Нимфы тем, что продолжали любить разные другие платья: офисные, макси, миди, мини были у него на особом прицеле; тяготели к платьям без рукавов – так легче любоваться изящной линией рук; не брезговали балахонами, колокольчиками, беби-доллами; увлекались кимоно, чонсам и сари; восхищались поло, ампиром и туниками; могли часами провожать волнующим взглядом оборки платьев-смок. Но возглавляли хит-парад платья просто красные, просто короткие, просто обтягивающие и обязательно с глубоким декольте.
Платьев вокруг Сигарет всегда было много: они порхали, кружили, задевали пышными короткими юбками или очень длинными, заставляя его оборачиваться, домысливать, фантазировать: какие ножки они скрывают, какой изгиб бедра, фасон белья…
Платье Трапеция оказалось на редкость назойливым и требовательным. Обязательств, однако, Сигареты уже не любили. Им хотелось лёгкости в отношениях, а Трапеции, как всем точным фигурам, хотелось ясности и определённости. Нетерпеливой Трапеции не хватило выдержки.
Платье Принцесса извело его сиюминутными капризами, и Сигареты решили, что трудно любить Принцессу большой любовью, если больше всех любишь себя. Поэтому между двух любовей Сигареты выбрали ту, которая любовь к себе.
Задиристое платье Рубашка продержалось уж совсем недолго. Несколько часов! Никто не смог побить её рекорд: Рубашка появилась на один день и исчезла. Рубашке повезло – или не повезло, трудно сказать. Она появилась в момент проигрыша его любимой футбольной команды. Когда вратарь пропустил очередной пенальти, она не только не поддержала расстроенные чувства и нервы Сигарет, но даже откровенно жестоко посмеялась над их горем. Безжалостно комментируя проигрыш, – а в игре, как оказалось, она разбирается! – Рубашка высокомерно заявила, что такой исход был ожидаем, но и он не повод для «вселенской трагедии», а потом нелицеприятно, смачно высказала всё, что думает о российском футболе вообще…
А Сигареты в ответ сказали всё, что думали о Рубашке. Рубашка взбесилась и наговорила ещё больше колкостей, приправив их едкими, точными замечаниями. Сигареты с пристрастием откликнулись, объективно указав на отсутствие нескольких пуговичек на одежде и субъективно – на дефицит извилин в голове.
И вот тут Рубашка повела себя не по-женски круто: резко вскочив, она запустила в Сигареты по очереди все предметы, попадавшиеся ей в радиусе метра. Хрупкая Рубашка оказалась на редкость сильной: швырнула даже тумбочку, которую редко сдвигали с места, – и очень меткой! Сигареты подхватили раненую ногу, но новое испытание заставило забыть о боли. Не давая опомниться, Рубашка гибкой кошкой вцепилась ему в голову так, что он еле оторвал её от себя и в страхе забился в угол, с тревогой и ужасом провожая оттуда взглядом каждое её движение. Тяжело дыша, Рубашка, широко расставив ноги и опустив голову, стояла напротив Сигарет, как разъярённый бык на корриде, и, не мигая, исподлобья смотрела в обречённый угол, решая, что ещё предпринять и стоит ли…
Сигареты испуганным зверьком глядели на неё. То ли его жалкий вид, то ли его затравленный взгляд успокоили её. Она, превратившись в секунду из бешеного буйвола в лёгкую лань, напевая, стала собирать свои вещи, разбрасывая все остальные. Иногда она искоса поглядывала в угол, и в этот момент Сигареты настороженно выпрямлялись, спиной вжимаясь в стену. Рубашка нарочито громко скандировала: «Оле-оле-оле-оле, Рубашка – чемпион!» Довольная произведённой экзекуцией и учинённым разгромом, она хлопнула дверью и исчезла… Треснувший дверной косяк жалобно застонал, но стон его Сигареты проигнорировали.
Сигареты не сразу пришли в себя после её ухода. На какое-то время Сигареты даже затихли: интерес к платьям пропал. Нимфа радостно решила, что Сигареты остепенились. Бедная девочка! Она не понимала ещё одной житейской мудрости и не знала, что привычки сильнее человека, а горбатого и могила не заставит избавиться от горба, тем более если он, этот горб, любимый…
Однажды на каком-то торжественном мероприятии Сигаретам удалось подцепить величественное Годе. Годе, подбирая складки дорогого подола, боясь пыли дешёвого ламината, быстро поняло, что оно ошиблось в выборе, и стремительно умчалось, страшась остаться замеченным каким-нибудь лихим папарацци. Сигареты жестоко страдали: самолюбие, уязвлённое желчными прощальными словами Годе, глушило боль упрёков в стакане, оставляя пятна от пива и чипсов…
Платье Кремовое оказалось на редкость совестливым: узнав о наличии Нимфы, оно торопливо покинуло Сигареты.
От платья Офисного Сигареты сбежали сами…
Потом появилось Оно. Коварное, роковое, брусничное: оттенок розового говорил о детскости, а доминанта бордового заявляла о волевом настрое той, кто был искусно в него облачён. Платье Ягодное, несмотря на кажущуюся мягкость, даже бесхребетность, как-то неожиданно быстро съело все платья вокруг Сигарет, а само осталось целым и комфортно невредимым. Теперь платье Ягодное с терпеливым упорством выносливого бегуна на длинные дистанции принялось за Нимфу. Что-то подсказывало ей, что этот забег не будет долгим…
Расчёт оказался верным. Долго ждать не пришлось.
В один прекрасный день Сигареты самозабвенно, словно это было самостоятельно принятое решение, пообещали платью Ягодному любовь и верность до гроба. Затем торжественно объявили о своём страстном желании начать с ним новую жизнь, и для этой новой счастливой жизни нужно-то было всего ничего: быстро мотануться за шмотками на старую квартиру. Сигареты торопливо, словно боясь передумать, смотались-таки на бывшую жилплощадь, собрали втихую свои вещички в чемодан и перешли теперь из своего, как они считали, «затхлого прошлого» в «счастливое будущее»…
Юная жена вернулась домой, увидела раскрытые шкафы и тумбы с открытыми ртами. Какие-то вещи валялись за ненадобностью на полу, что-то лежало в пакетах. Наверное, и они сперва тоже должны были уехать, но не влезли в чемодан и были отвергнуты в последний момент… Обиженные, жалкие, они, брошенки, беспомощно, словно предчувствуя свою скорую незавидную участь, тут и там выглядывали рукавами и штанинами, тоскливо и жалостливо наблюдая за хозяйкой, тоже брошенкой, но ещё не осознававшей этого.
Давно ожидаемое, неотвратимое стало для Любы реальностью. Сколько раз в голове она представляла себе этот момент – момент расставания, разрыва, ухода! И всегда это был спор или хотя бы разговор. Иногда ей казалось, что это будет нервная перепалка, с её криками и слезами, иногда бушующая ссора, с битьём посуды и его дёрганым ломанием сигарет на балконе. Иногда ей виделся спокойный вариант – естественный диалог между цивилизованными людьми, принявшими решение расстаться.
Но никогда, никогда она не думала, что это будет такое примитивное, подленькой трусцой, тихое бегство! Бегство без объяснений, без ободряюще пустых, но всё же необходимых ей слов вроде «останемся друзьями, нам было хорошо вместе, но это время прошло, ты достойна лучшего», без благодарности, а ведь им всё же есть – точнее, было – за что быть благодарными, – без… без… без…
Боже, ну почему так больно?! Разве она не была к этому готова?! Была и не была… Так часто случается в подобных разызвестных ситуациях, когда правило не имеет исключений, когда почти всё предсказуемо, потому что это было с другими тысячи и миллионы раз; когда знаешь о боли всё, потому что её описали тысячи и миллионы раз, но сейчас эта боль своя, не книжная, не сериальная, не подружкина, не соседкина.
И эта боль, которую сковывали прежде какие-то надежды, сейчас обретала свободу, стремительно, грубо, с феерической силой разматываясь внутри хрупкого её тела. Как опытный хищник, она сперва отняла силу ног, потом, довольная видом поражённой жертвы, но не желающая останавливаться, захотела большего, и тогда кинжальной резью боль ударила в левую грудь. Насытившись слегка, боль решила развлечь себя: наполнив руки женщины отчаянной силой, заворожённо стала наблюдать, как добыча отчаянно колотит ими по полу, как размазывает по щекам слёзы с дешёвой тушью, как обнимает неистово голову и снова колотит, колотит, колотит…