Апрель, который всё побеждает

Устав от однообразной картинки, боль пустила в ход последнее оружие – любимое! Добыча замерла, потом рывком оторвала своё тело от пола, некрепкими ногами подошла к дивану, легла лицом в подушку и затихла. Онемение и безразличие по-паучьи быстро, с тонким знанием дела липкой паутиной накрывали её всю. Бесшумно подоспевшая безысходность другим терпеливым пауком ждала своей очереди, равнодушно разглядывая новое прибежище. Притаившаяся грусть, примостившись рядом и в точности повторив позу лежащей, довольно отметила, что здесь всё обещает ей долгий комфорт и покой…

«Дело сделано, – подводя итог, самодовольно улыбнулась боль. – Можно уходить…»

Бросив уже быстрый, контрольный взгляд, боль почему-то остановилась: а ведь что-то с добычей не так. Что не так? Предчувствие чего-то неопределённого, какой-то непредсказуемости осторожным сомнением задержало её. Предчувствие редко её обманывало – точнее, никогда. Что же это тогда может быть? Боль прокрутила в голове воплощённый план – всё разыграно как по нотам. Виртуоз свой любимый концерт исполняет безошибочно! Но что же тогда не так?! Почему же что-то не даёт той полноты, той довольной уверенности, когда знаешь, что всё сделано хорошо и переделка не потребуется? Боль изучающе смотрела на Нимфу так, как смотрит врач на безнадёжного пациента, вдруг вставшего на ноги.

Да, предчувствие не обмануло. Распластанная Нимфа не чувствовала уже той резкой боли, хотя тело, соскальзывающее в оцепенение, словно становилось чужим. Но в этом обволакивающем омуте скольжения она отчётливо различила внутри себя одно движение. Одно движение, крохотное, едва уловимое…

Оно было таким слабым, но новым, и это новое заставило её, почти безжизненную, оторвать голову от подушки. Её взгляд не был ещё осмысленным. Наверное, так смотрят люди после клинической смерти. Они смотрят сперва вокруг удивлёнными глазами, будто не узнают давно обжитого места. Потом замирают со взглядом, обращённым внутрь себя, словно пытаясь мучительно восполнить провалы в своей памяти и вспомнить наконец, что же с ними происходило.

Нимфа села на край кровати. Ослабленной рукой провела по животу, пытаясь понять, что это новое было. Новое откликнулось…

Вы видели, как качнулся, выгибаясь, слабый росток из семечка, как дрогнул цветок, выбросив самый первый лепесток? Видели, конечно, вы видели… Мощные экшен-камеры – привилегия технологического мира – дали возможность быть свидетелями этого чуда, скрытого заботливой природой от посторонних глаз.

Это то самое главное чудо, с которого начинается всё в живой природе, – первый намёк на движение, даже не движение, даже не попытка движения. То, что потом обретёт плоть, суть, станет отчётливым, полновесным, сильным всей той силой, которой наделит его природа, а потом разгадает своё предназначение и будет упрямо ему следовать, сейчас начинается с крохотного признака – первого шевеления, и чуткое женское сердце с первого раза, безошибочно угадывает в себе это материнское всеначало.

Новое откликнулось…

Само ещё хрупкое, оно всё же не могло не откликнуться, не отозваться, не помочь той единственной, которой оно уже всецело дорожило. Само ещё бессильное, оно бросилось защищать свою единственную от страданий, призвав на помощь силу более могущественную, перед которой часто отступает не только боль, но и смерть. Само ещё беспомощное, оно чувствовало, что может помочь, что есть скрытые силы, что его немое обращение безгранично родное сердце, пульсирующее где-то выше, уловит, распознает, расшифрует, поэтому оно найдёт неведомый науке способ отправить его так, чтобы она услышала…

Она услышала. Не могла не услышать…

Нимфа сидела на краю кровати. Её тело ещё оставалось полигоном, на котором сошлись две силы. Сейчас силы затихли, каждой нужно было проверить, какой результат дал весь использованный арсенал.

Ослабленной рукой Нимфа гладила живот, улыбаясь той загадочной улыбкой, какой улыбаются женщины на картинах известных и неизвестных художников. Денис, ещё не зная о том, что он Денис, тоже улыбнулся – улыбнулся в ответ невесомым движением мотылька.

Боль шагнула было вперёд, желая напомнить о себе, но, бросив последний, экспертный взгляд, развернулась боком и, как птица, которую отогнала от лакомого куска птица посильнее, убралась, не оглядываясь, восвояси…

Вероника, а лучше просто Ника

Любовь Сергеевна Ефимова шла домой, к сыну. «Надо зайти в магазин. Нет ни мяса, ни молока», – подумала она.

Она не забывала о своём материнском долге – кормить ребёнка. Где-то в потаённых уголках души хранилась печать о том, что она мать, что у неё есть сын, что она должна заботиться о нём. Странная штука – человеческое сознание! Свой материнский долг она свела только к одному регулярному действию – готовить сыну еду. Готовила Любовь два-три раза в неделю. Сама дома почти не ела. Рано утром пила кофе с молоком, набирала в контейнер обед, вечером перебивалась фруктами.

С сыном за столом посиделок не водила, о школе не спрашивала. Иногда она интересовалась, что приготовить. Мальчишкой он радостно заказывал всегда выпечку: блинчики, пироги и пирожки. В предвкушении бежал домой, но мать забывала о своём обещании. Денис поначалу расстраивался, ожидая гору домашних вкусностей, но потом привык. И если вдруг мать спрашивала, что испечь, он отвечал всегда одно и то же: «Ничего не надо, мам, всё есть».

Примечания