- -
- 100%
- +
Маре повезло больше всех. Именно ей, первой, удалось привлечь внимание красавца-студента исторического факультета одного из трех вузов Неверска. А попасть на этот факультет можно было только благодаря большим связям или блату. Ну и знаниям, конечно, если таковые имелись. Высшие учебные заведения постепенно сокращались из-за отсутствия финансирования. Выживали только те институты и университеты, которые давали знания преимущественно за деньги (и немаленькие, надо сказать), а бюджетных мест год от года становилось все меньше и меньше. С годами и особенно во времена Высшего Благополучия и Мира, сменившего годы Стабильности, высшее образование стало практически недоступным детям из простых и бедных семей. Но, к своей великой радости, в тот период я уже находилась очень далеко от родного дома и была уверена в том, что мои собственные дети получат самое лучшее образование, или то, которое они захотят сами. Материальное положение моей семьи позволяло мне абсолютно не думать о деньгах и не беспокоиться о будущем наших с Олафом детей. И как ни страшно мне было когда-то покидать родину, я никогда не жалела об этом. Ни тогда, ни сейчас.
Так вот, у Гольского было и то, и другое. Его родители были чиновниками высшего звена нашего губернского (в прошлом областного) города. Отец был главой администрации Центрального района, а мать там же возглавляла отдел экономики и стратегического планирования. За годы усердной службы на благо государства родители Пашки приобрели определенное влияние, обросли связями, деньги имели и посему легко пристроили сына на престижный факультет. Но я бы слукавила, если бы сказала, что в поступлении Пашки в университет свою роль сыграл только блат родителей и их деньги. На самом деле Гольский был умен, учиться любил и окончил школу с золотой медалью. Парень, не прилагая особых усилий набрал необходимое количество баллов и стал студентом.
Мы с Марой поступили в университет годом позже. Она направила свои стопы в педагогику, а я в журналистику. Вскоре мы познакомились с Пашей, и Мара тут же влюбилась. Завязать прочные отношения с красавцем-историком ей удалось не сразу. Он всегда находился в окружении сокурсниц и поклонниц, но я часто замечала, как заинтересованно он поглядывает на мою подругу. Она же, поймав его взгляд, то краснела, то бледнела. Однажды на перемене он просто подошел к ней, и больше они не расставались. Впрочем, Маре пришлось стойко выдержать натиск родителей Пашки. Они были против подобного мезальянса, ведь родители Мары были всего-навсего простыми учителями. Но Пашка оказался внутренне более сильным, чем могло показаться со стороны и далеко не маменькиным сынком. Поэтому их свадьба состоялась.
На свадьбе я выступала в роли свидетельницы и была счастлива за обоих. Я любила Мару и мне очень нравился Павел. В моих глазах он был идеальным мужчиной до тех пор, пока, учась в аспирантуре Большегорского госуниверситета, я не встретила Олафа Свенсона, своего будущего мужа.
А еще я очень уважала Гольского за его честность, открытость и принципиальность. И даже за то, что он частенько критиковал родителей за их снобизм и высокомерное отношение к простым людям. Он откровенно говорил, что никогда не пойдет по стопам родителей, не будет бездушным чинушей, а станет известным археологом и своими открытиями прославится на весь мир.
У родителей же молодого мечтателя, были иные планы. Они желали видеть своего сына как минимум министерским служащим, а как максимум, вторым лицом государства. Уже в те времена претендовать на первое место в стране было не реально и даже опасно. Именно поэтому Паша и учился на истфаке. Из стен этого привилегированного факультета любого вуза страны, выходили будущие чиновники высокого ранга. Министры, главы администраций и руководители крупнейших государственных и частных предприятий (в том числе и сельскохозяйственных) очень быстро сформировались в элиты, а во времена Стабильности стали достаточно сильными и прочно укрепились на своих местах.
Пашка рассказывал, что лекции по политологии, госуправлению, экономике и идеологии его мало привлекают. Ему гораздо более интересными казались занятия по археологии, Древней истории и истории Средних веков. На моем факультете нас тоже пичкали и зомбировали всякой ерундой, но не до такой степени, как на истфаке. Все исторические факультеты по сути находились под управлением не декана и ректората вузов, а Администрации Главы Государства. Поговаривали, что там даже есть Списки Желаемых студентов. Лояльных власти студентов необходимо правильно обучить, идеологически верно воспитать и вырастить из них будущую замену, уходящим на покой руководителям. И эта молодежь должна беспрекословно претворять в жизнь Указы и Декреты Главы Государства (в простонародье – ГГ), как и их предшественники.
Сейчас же, Гольский широко распахнул свои объятия и я, бросив сумку на пол, с радостным чувством приникла к нему.
– Здравствуй, Женечка, – поздоровался со мной Паша, похлопывая меня рукой по спине. Его объятие было довольно крепким, и я пролепетала:
– Отпусти, медведь. Задушишь.
Гольский ослабил хватку и съерничал:
– А может к тебе надо обращаться госпожа Свенсон?
– Нет, можно по-старому. Просто Женька.
Мы громко рассмеялись и поцеловались.
– Тише вы! – приструнила нас Мара. – Соседей нельзя беспокоить. Давайте, заходите уже в дом.
Мы вошли в квартиру. Я была рада оказаться сначала в узеньком коридоре, а затем и в уютной гостиной. Старая добротная дубовая мебель, приобретенная когда-то родителями Мары, теперь была больше похожа на антиквариат. Благородная патина делала мебель дороже ее первоначальной цены. Большая плазма отечественного производства, внешне ничем не отличалась от известных мировых брендов. (К слову сказать, вся бытовая техника Гольцовых, вплоть до сенсорных смартфонов и ноутбука их дочери, была произведены в Элитарии). Красивые шторы сейчас были наглухо задернуты, а в пятирожковой люстре тускло горели всего две лампочки. После такого долгого перелета и поезда я очень устала и с удовольствием плюхнулась в большое мягкое кресло, обитого затертой кожей, бывшей когда-то кремового цвета.
Радость от встречи с друзьями переполняла меня. Я с нетерпением ожидала момента, когда можно будет поболтать с ними по душам, как в старые добрые времена.
Из кухни доносились умопомрачительные запахи. Я сразу определила, что Мара приготовила курицу в духовке. А еще салат из свежих овощей и, естественно, так любимую мною шарлотку. Мара отлично готовила. Еще лет в четырнадцать она баловала меня своей выпечкой. Правда ее булочки и крендельки не всегда удавались и были пышными, как подобает подобного рода изделиям. Но мне они казались такими вкусными, что всякий раз я просила добавки.
Жадно втягивая ноздрями чудные ароматы, я почувствовала, что зверски проголодалась. От предвкушения вкусной домашней еды у меня потекли слюнки.
Гольский внес мою сумку в гостиную, а я, неохотно поднявшись с просиженного кресла, пошлепала к ней. Расстегнув молнию, я вытащила из сумки бутылку Бакарди Карта Бланка и протянула ее Павлу.
– Это тебе, Паша.
Гольский заулыбался и сказал:
– Спасибо, Женя, но не стоило тратиться. Ром-то ведь дорогой, – рассматривая этикетку, он сокрушенно добавил: – Да и разбавить его нечем.
– Нет проблем. Я в поезд брала с собой Колу, но так и не открыла ее.
Я выудила литровую пластиковую бутылку напитка и по-прежнему сидя у сумки, протянула ее Гольскому.
– Живем, – оживился Пашка и двинул в кухню. Но у самой двери обернулся и произнес: – Твой подарок даже грешно пить под картошку.
– А мы по чуть-чуть, – банально пошутила я. – Не важно под что пить, главное с кем. Жаль только, что на границе у меня забрали вино и коньяк. Оказывается, к вам можно провозить только одну бутылку любого алкоголя. Я выбрала ром.
– Да, мы знаем об этом, – согласилась Мара, появившаяся в проеме двери. – Ладно, поднимайся-ка, подруга, и иди мыть руки. Можешь душ принять, пока я накрываю на стол. Сейчас принесу тебе полотенце.
Мара вышла в соседнюю комнату, а Пашка скрылся в кухне.
– А где дети? – громко спросила я, так чтобы Мара услышала меня и встала с пола.
– Лада будет с минуты на минуту, – глухо отозвалась Мара. – А вот Игорек уже давно не живет с нами.
– Как так? – Я не смогла скрыть своего удивления.
– Я потом тебе все расскажу, Женечка.
Гольская вышла из спальни. Она несла большое махровое полотенце, которое знало уже ни одну стирку. Мара казалась чем-то опечаленной. И это была не просто печаль, а запрятанная куда-то далеко внутрь себя тоска, смешанная со старательно скрываемым отчаянием.
«Что это с Марой? Я чем-то обидела ее? Почему на мои такие простые вопросы она отвечает уклончиво или не отвечает вовсе?»
– Ладно, не говори если не хочешь, – пожала я плечами и взяла протянутое мне полотенце.
Крохотная узенькая ванная комната была очень чистой. Голубоватый, почти белый кафель на стенах и полу создавал впечатление больничной стерильности. (Это слово будто прицепилось ко мне). Здесь едва умещалась душевая кабинка, стиральная машина под коротким названием «Ель-800», неглубокий умывальник на толстой ноге и старый унитаз. Корзина для грязного белья стояла прямо на крышке стиралки, поскольку другого места для нее просто не было. Стеклянная полочка под овальным зеркалом в простой раме, была уставлена небольшими бутылочками с шампунями, гелями и пенкой для бритья. Марки производителей мне были не знакомы. Но по аннотациям легко было понять, что все это было произведено в Элитарии. Впрочем, как и вся бытовая химия (в чем я убедилась позднее).
Я открыла крышечку шампуня и поморщилась. Запах был резким и неприятным. Гель для душа, правда, источал приторный аромат фиалки. Судя по запахам и качеству упаковки средства гигиены были дешевыми. Мыло тоже не отличалось хорошим запахом, но выбирать не приходилось. Конечно, можно было вернуться в гостиную, взять несессер и воспользоваться своими туалетными принадлежностями. Но я не хотела обижать хозяев, демонстрируя неуважение к их жизни и бытовым условиям.
Я посмотрела на себя в зеркало. Отражение не порадовало меня. Лицо осунулось, глаза уставшие и в них застыл вопрос: «Что здесь происходит?» Но увы. Ответа у меня пока не было.
Я быстро сбросила одежду и взяла в руки шампунь. Дата изготовления: 01.01. 2020. Что, ему уже четыре года? Странно. Ладно, будь что будет! Я вошла в кабинку и встала под теплый душ. Дожидаться горячей воды не было смысла – напор воды был слабым. Или в квартире стоял ограничитель с целью экономии, или ее экономили в другом месте. Еще в самолете кто-то рассказал мне, что в Элитарии очень дорогая вода, несмотря на то, что здесь много рек и озер. И не мне ли знать об этом? Я часто вспоминала, как мы с девчонками бегали на Божье озеро искупаться в его кристально чистой воде и поваляться под солнцем на песчаном пляже. Мы пользовались каждым летним солнечным днем, чтобы потом хвастаться изумительным ровным загаром. Конечно, поначалу сгорали, но кефир или сметана делали свое дело, и краснота сходила за день-два, а на ее месте проявлялся замечательный оливковый цвет. Но мы жаждали шоколадного цвета кожи, поэтому старались не пропускать ни одного погожего денька.
Сквозь шум воды я слышала, как прозвонил домофон, а немного погодя открылась входная дверь. В коридоре раздались голоса Мары и ее дочери. (Слышимость была отменная).
– Она приехала?
– Да, доченька. Тетя Женя в ванной. Ты пока не заходи туда.
– Ладно.
Голоса начали удаляться, а я решила поскорее закончить плескаться под такой же чуть теплой водой. Мне не терпелось увидеть младшую дочь подруги. Я без сожаления закрутила кран и вышла из кабинки. Затем насухо вытерла отдохнувшее тело, натянула джинсы и свежую блузку. Через пару минут я уже входила в кухню.
Гольские, поджидая меня, сидели за празднично накрытым столом.
– Проходи, Женечка. Садись. – Радушно пригласил меня хозяин дома и я не заставила их ждать. Я плюхнулась на свободный стул и посмотрела на девочку.
– Здравствуйте, тетя Женя. С приездом, – робко поздоровалась она.
– Привет, Лада. Я очень рада с тобой познакомиться, – широко улыбнулась я и через стол протянула девочку руку. Она как-то вяло пожала ее и опустила глаза.
– Ой, ну какая же я все-таки бестолковая, – воскликнула я, хлопнув себя ладонью по лбу. – Я же, Ладушка, привезла тебе подарок. Кстати и тебе, Марочка. Я так еще и не удосужилась вручить вам свои сувениры!
Я вскочила со стула и метнулась к дорожной сумке. Выхватив из нее заранее приготовленные пакеты, я с той же скоростью вернулась назад.
Я раздала подарочные пакеты Гольским и удовлетворенно откинулась на спинку стула. Подарок для Лады оказался самым большим по объему, но еще один пакет так и остался лежать на моих коленях.
Гольские не ожидавшие такого сюрприза, тут же начали доставать подарки. Ладе досталась коробка швейцарского шоколада и очаровательное платье от «Марибэль». Мара с восторгом перебирала натуральную французскую косметику, а Пашка перелистывал прекрасное издание Джорджа Харриса «Византия».
Наконец Гольский оторвал глаза от книги и взглянул на меня.
– Спасибо, Женя. Оказывается, ты помнишь…
– Ну как не помнить, Паша? – Я сразу догадалась, о чем он говорит. – Хотя мы же столько лет не виделись и многое изменилось, я была уверена, что тебе мой подарок понравится. И не могла же я приехать к вам в гости с пустыми руками!
Я смотрела на Гольского и только сейчас обратила внимание на его серое изможденное лицо, седые виски, глубокие морщины на лбу и неестественную худобу. Только глаза по-прежнему были яркими, живыми, выразительными.
Младшая же Гольская спокойно отложила шоколад и теперь рассматривала платье. Она казалась равнодушной и бесстрастной. Меня такая реакция подростка по меньшей мере удивила. Ну не могла нормальная девчонка, уже почти девушка, так индифферентно отреагировать на модный мировой бренд! Я только хотела открыть рот и спросить у Лады понравилось ли ей платье, как услышала голос подруги:
– А что за пакет у тебя на коленях?
Я немного замялась, а потом честно сказала:
– Здесь подарок для Игорька. Но…
Я боялась говорить дальше, потому что не знала истинной причины отсутствия мальчика в доме. Я боялась спрашивать о том, что с ним и где он сейчас. И я лихорадочно искала слова, чтобы разрядить обстановку в этой уютной кухне моих друзей. А здесь повеяло холодом и мне казалось, что мы все сейчас превратимся в ледяные статуи.
Мне на выручку пришел Павел:
– Но, если твой подарок для Игоря подойдет Ладе, можешь отдать его ей.
– Ладно, – легко согласилась я и передала пакет Ладе.
Она повесила платье на спинку стула и достала плоскую коробку средних размеров. Открыв ее, девочка удивленно посмотрела на меня и это была первая эмоция, отразившаяся на ее милом лице.
– Доставай то, что в коробке, – улыбнулась я и пояснила: – Это новейший трансформер. Это квантовый сенсорный компьютер последней модели. Ты видела когда-нибудь такой?
Лада отрицательно покачала головой и принялась рассматривать тонкий бесцветный ноутбук.
– Но он просвечивается. Как же…
– Открой. Когда поднимется крышка он заработает и засветится, и ты увидишь привычный для тебя экран и рабочую панель.
– А как он заряжается? – удивленно спросил Гольский.
– От солнца и его зарядки хватает почти на месяц, – пояснила я.
– Не может быть! – восхитилась Мара и добавила: – Мы еще таких не видели. У нас все компьютеры и планшеты наши, элитарские. Но как же ты его провезла через таможню?
– А вот это большой секрет, – ответила я.
– А можно я пойду к себе и там буду разбираться с компом? – обратилась Лада к отцу. Лицо девочки порозовело, а умненькие глазки засветились радостью и любопытством.
– Нет! – отрезал Павел. – Сначала ужин, а потом игрушки.
– Но мне не позднее одиннадцати в постель…
– Но, Паша, ради бога, в такой день давай сделаем исключение. Иди, доченька, а еду я принесу в твою комнату.
– Спасибо, мамочка!
– Если тебе понадобится помощь, обращайся, – вставила я.
– Нет, тетя Женя, я хочу разобраться сама!
Мы остались втроем. Гольский потер руки и весело спросил:
– Ну что, дамы, начнем ужин? Кому налить?
– Всем, – в один голос ответили мы.
Атмосфера за столом разрядилась, и я наконец почувствовала, что вернулась в юность. Мы пили, ели и с ностальгией вспоминали старые добрые времена. Но мы ни словом ни обмолвились о дне сегодняшнем. Я не задавала неудобных вопросов. Я не хотела портить праздник ни себе, ни Гольским. У нас еще будет возможность поговорить о настоящем. Всему свое время.
После вкусного и сытного ужина мы как-то рано, чуть за полночь, улеглись спать. Оказавшись в спальне Гольских (а место мне выделили именно здесь) и с удовольствием растянувшись на их широкой супружеской кровати, я позвонила Олафу. Бодреньким голоском, но слегка заплетающимся языком, я доложила, что доехала прекрасно, что Гольские очень рады мне и что я уже лежу в постели. Свенсон строго наказал мне никуда не лезть, свое мнение не высказывать и держаться подальше от неприятностей. Я обещала мужу быть примерной девочкой и отключилась. В эту ночь я спала как убитая. Крепко и без сновидений. Утром я не слышала, как Ладушка ушла в школу, а Пашка отправился на работу. Оказывается, уже давно Гольский трудился в троллейбусном парке. Теперь он простой водитель и своей работой доволен. Естественно, я удивилась, но не спросила почему он оставил любимое занятие археологией и как долго он водит троллейбус.
День второй.
5.
Завтракали мы с Марой поздно. Мы сидели в кухне и беззаботно болтали.
– Да, подруга, порадовала ты нас вчера. Ладка даже заснула в обнимку с компом.
– Здорово! Я рада, – откликнулась я, прожевав бутерброд с отвратительной колбасой. – Но мне показалось, что платье не очень понравилось девочке.
– Что ты, что ты! – запротестовала Мара. – Очень даже понравилось! Только…
Гольская стушевалась и замолчала.
– Только что?
– Понимаешь… Ты не обижайся, Женечка, но ей нельзя носить такое дорогое платье и… И тем более привезенное из-за границы.
Я поперхнулась кофе и ошеломленно уставилась на подругу. Придя в себя, спросила:
– П-почему?
– Да потому, что это платье для богатых. Для Высших. А мы Средние! – С каким-то надрывом громко вскричала Гольская и в сердцах бросила на стол нож, которым намазывала масло на горбушку батона.
Я молчала. Я просто ничего не понимала. Я не просто не понимала подругу – я была потрясена. Этот неожиданный эмоциональный всплеск Мары показался мне не просто странным, а очень странным.
– Так. Твоей дочери нельзя носить приличное платье, потому что вы средние. Это в каком смысле средние? – Спросила я, стараясь говорить ровно и призывая в помощь свой здравый смысл.
– Понимаешь… как бы тебе объяснить? – Мара на секунду задумалась и сделав глубокий вдох, решилась: – Мы… наша семья принадлежит к средней социальной группе…
– К среднему классу что ли? – беспардонно перебила я подругу.
– Вот, вот. К среднему классу. – Мара говорила, тщательно подбирая выражения и делая паузы между словами. Я чувствовала, что говорить ей нелегко, что она мучается и что ей отчего-то стыдно. – Но у нас не принято произносить слова типа «класс», «слой» или «сословие». Мы просто говорим: Высшие, Средние и Низшие.
– Понятно, – отозвалась я, хотя мне было по-прежнему совершенно ничего не понятно. В голове завертелась куча вопросов. Когда люди стали причислять себя к классам? Как произошло это разделение? Закреплено ли оно законодательно на государственном уровне? И если да, то, когда это произошло? Почему расслоение общества тщательно скрывается или дезавуируется руководством страны? Разделение на классы в современном обществе – это нонсенс какой-то. И кто такие послушники? И если сейчас Мара говорит об этом как о свершившемся факте и ее дочери нельзя носить платье, предназначавшееся Высшим, то чего я не знаю еще? И о чем я даже не догадываюсь?
Я собрала нервы в кулак и спросила:
– И кто же относится к Средним и Низшим? С Высшими-то все ясно.
Подруга непроизвольно, словно по привычке, крепко сжала левой рукой правое запястье.
– Средние – это учителя, врачи, рабочие высокой квалификации, районные чиновники, рядовые моповцы…
– Ты хотела сказать менты, омоновцы?
– Нет. Именно моповцы. У нас теперь не МВД, а МОП – Министерство Общественного Порядка.
– Ясно. А Низшие?
– Это простые работяги. Ну… бедные… все те, кто занят неквалифицированным трудом и сельское население. А еще люди, которые живут в районных городках. Не так давно к Низшим причислили уголовников. Ведь надо устраивать шоу из судебных процессов над ними и смаковать смертную казнь, чтобы другие боялись. Раньше-то они ходили в Лишних и расстреливали смертников по-тихому.
– Что, казни показывают по телевизору?
– Нет, но о них много пишут в газетах и сообщают в новостях.
– А кто такие Лишние?
– Лишние? – переспросила Мара, а потом серьезно сама же и ответила: – Лишние – это безработные, которые не платят налог на бедность. В разряд Лишних сразу причисляются те, кто в течение трех месяцев не нашел себе рабочего места. С трудоустройством было трудно, потому что увольняли больше, чем принимали на работу. Вот и придумал кто-то этот разряд или категорию, называй как хочешь, чтобы люди более активно искали работу и начинали платить государству налоги. А еще могли платить за обучение детей в школах и вузах, и за медицинское обслуживание конечно. У нас уже давно за все надо платить, – Мара грустно вздохнула и продолжила: – Спустя некоторое время к ним стали причислять асоциальных личностей: бомжей, алкоголиков, наркоманов, а еще больных СПИДом, некоторые категории пенсионеров, тяжело больных людей…
– Все понятно… Можешь не продолжать.
– Нет, дай мне договорить! Я уже много лет молчу и у меня нет сил держать все это внутри, – быстро и решительно заговорила Мара. В ее больших глазах стояли слезы, но голос не дрожал. Лицо подруги излучало такую решимость, что я вынужденно отступила.
– Хорошо. Я слушаю.
Гольская набрала воздуха в легкие и продолжила:
– А еще у нас есть Послушники. И по сути – это рабы. Это они следят за порядком на улицах и в подъездах. Это они прислуживают Высшим и выполняют в их домах всю грязную работу. Это они таскают камни на полях и моют деревья и траву. И совсем скоро их можно будет официально покупать и продавать. И выкупать. Уже готовится Указ. – Мара провела ладонями по бледному лицу, словно стирая какое-то страшное воспоминание и очень тихо, едва слышно, добавила: – Правда выкупать уже можно и сейчас, только негласно и за очень большие деньги. Но как правило, чиновники идут на это неохотно и крайне редко… Да и выкупать Послушников бывает просто некому и не за что…
Мара замолчала, словно выдохлась. Теперь ее глаза были сухи, но в них читалась такая ненависть, что у меня похолодело внутри. Она освободила свое правое запястье и лицо ее немного расслабилось.
– Впрочем, – сухо сказала она: – Ты все увидишь и поймешь, когда мы выберемся в город. Мы же на сегодня запланировали прогулку по городу. И мы обязательно прошвырнемся по центру и заглянем и в магазинчики, и в кафеюшку. Ведь так?
– Да.
Мы заканчивали завтрак в полном молчании. Мне было необходимо время, чтобы переварить услышанное. Привезенный мною кофе приобрел странный привкус – привкус сильной горечи, а бутерброд с отвратительной колбасой стал безвкусным. Я бросила его на тарелку и закурила.
– Тебе уже лучше? – заботливо спросила я, прерывая затянувшееся молчание.
– Да. Спасибо, Женя. Ты меня простишь?
– За что? – я удивленно приподняла брови.
– За то, что испортила тебе настроение. Я не должна была рассказывать все это.
– Нет, Марочка, ты поступила правильно. И с кем ты еще можешь поделиться, как ни со мной? Мы ведь подруги и всегда все друг дружке рассказывали честно и откровенно. А помнишь, – резко сменила тему я, – как в институте мы напугали Бельскую, подкинув в ее сумку дохлую мышь?
Тогда эта примитивная детская выходка казалась нам чем-то из ряда вон выходящим и веселым. Доцента Бельскую не любили и побаивались. На моем факультете она читала социальную психологию и поговаривали, стучала. Бельская быстро вычислила кто совершил в отношении ее такой, как она выразилась, отвратительный акт издевательства над уважаемым преподавателем, и я на третьем курсе чуть не вылетела из университета. Мара же отделалась легким испугом, ведь она всего-навсего нашла ту самую дохлую мышь. Я не сдала ее и вскоре мы забыли об этом инциденте. Но я подозревала, что сама Бельская об этом не забыла и наблюдала за мной пристальнее, чем за другими студентами, чтобы в один прекрасный день отыграться за мою невинную шалость.