Цена экзорцизма

© Альтер М., 2026

ISBN 978-5-0069-9907-7

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Глава первая: Тень в детской

Серая мгла ноябрьского утра за окном автомобиля казалась воплощением того мрака, что поселился в душе отца Антония. Дождь, то мелкий и назойливый, то переходящий в тяжелые, шлепающие по лобовому стеклу капли, не прекращался с самого выезда из города. Он застилал мир грязной пеленой, превращая знакомую дорогу в череду размытых пятен: унылые поля, оголенные леса, изредка промелькнет темный силуэт покосившегося сарая или одинокого дерева.

Антоний с усилием поймал себя на том, что его пальцы судорожно сжимают руль, костяшки побелели. Он разжал хватку, провел ладонью по лицу, ощущая шершавую кожу щек и усталость, въевшуюся глубоко в кости. Не спал он полноценно уже несколько недель. Не из-за работы или забот — приход в захолустном районе города был тихим, паства немногочисленной и в основном пожилой. Бессонница приходила изнутри, из той тихой пустоты, что разрослась в нем после смерти отца Василия.

Отец Василий был его наставником, тем, кто привел его в семинарию, тем, кто верил в него, когда он сам в себе сомневался. А сомневался он часто. И теперь, остаться одному в старом приходском доме, с его скрипучими половицами и вечным запахом ладана и старой бумаги, было невыносимо тяжело. Эта поездка, это странное, тревожное приглашение — был ли он бегством? Или попыткой доказать самому себе, что его вера — не просто набор заученных ритуалов, а живая, действенная сила?

Мысли его прервал резкий визг дворников, сметающих с стекла новую порцию воды. Он свернул с асфальтовой трассы на грунтовую дорогу, ведущую, согласно указаниям навигатора, к усадьбе Зайцевых. Машина заскрипела, подпрыгивая на колдобинах. По обе стороны дороги стеной стоял старый, по-осеннему угрюмый ельник. Ветви, темные и мокрые, низко нависали над колеей, словно пытаясь преградить путь.

Само название «усадьба» оказалось на удивление точным. Не просто дача или загородный дом, а именно усадьба, двухэтажное каменное здание дореволюционной постройки, выполненное в стиле, балансирующем между модерном и готикой. Оно возникло в просвете между деревьями внезапно, как мираж. Темный, местами облупленный камень, стрельчатые окна первого этажа, массивная дубовая дверь, почерневшая от времени и непогоды. Дом дышал холодом и заброшенностью, хотя, судя по машине у ворот и аккуратным клумбам, кто-то пытался поддерживать в нем жизнь.

Антоний заглушил двигатель и несколько секунд сидел в наступившей тишине, прислушиваясь к стуку дождя по крыше. Он перекрестился, шепча короткую молитву, и вышел из машины. Холодный влажный воздух обжег легкие. Он накинул на плечи темное пальто поверх своей обычной черной одежды и направился к двери.

Ему не пришлось звонить. Дверь открылась еще до того, как он поднялся на крыльцо. На пороге стояла женщина. Лет тридцати пяти, но выглядела она старше. Бледное, исхудавшее лицо, под глазами — темные, почти фиолетовые тени. Русые волосы были небрежно собраны в хвост, а в широко распахнутых глазах читалась смесь надежды и животного ужаса.

— Отец Антоний? — ее голос дрогнул. — Я Ольга Зайцева. Мы вас ждали. Спасибо, что приехали.

Она отступила назад, впуская его в дом.

Прихожая была просторной и высокой, с темным дубовым паркетом и лепниной на потолке, которую паутиной трещин покрыли время и сырость. Воздух был тяжелым, пахло старым деревом, воском и чем-то еще… едва уловимым, кисловатым, словно прокисшее молоко. Несмотря на камин, топившийся в дальнем конце зала, в доме стоял пронизывающий холод, тот, что идет не с улицы, а будто сочится из самих стен.

— Муж, Алексей, на работе, — торопливо говорила Ольга, помогая Антонию снять пальто. Ее руки заметно дрожали. — Он… он не совсем верит в это. Считает, что у Миши… психологические проблемы. Что нам нужен не священник, а хороший психиатр.

— А что вы сами думаете, Ольга? — мягко спросил Антоний, глядя на нее прямо.

Женщина отвела взгляд, ее пальцы бессознательно теребили край свитера.

— Я не знаю, батюшка. Раньше тоже думала так. Водили его по врачам. Говорят: невроз, испуг, подростковые изменения. Прописывают таблетки. Но ничего не помогает. Становится только… хуже. — Она подняла на него глаза, и в них стояли слезы. — То, что происходит… это не болезнь. Я чувствую. Материнским сердцем чувствую.

— Расскажите мне, — попросил Антоний. — С самого начала.

Они прошли в гостиную. Комната была обставлена дорогой, но безвкусной мебелью, на стенах — безликие пейзажи. Ольга села на краешек дивана, сгорбившись, словно под невидимой тяжестью.

— Все началось месяца три назад. С мелочей. Миша — ему одиннадцать — стал замкнутым, раздражительным. Перестал общаться с друзьями. Мы списали на переходный возраст. Потом… потом появились ночные кошмары. Он кричал по ночам, просыпался в слезах. Говорил, что в комнате кто-то есть.

Она замолчала, делая усилие, чтобы продолжить.

— Потом он стал говорить… странные вещи. То на непонятном языке, гортанном, противном. То… то знал о нас с мужем то, чего знать не мог. Личное. Ссоры наши, о которых он не слышал… мысли, может быть. Как-то раз посмотрел на меня и сказал: «Она все еще злится на тебя за того ребенка». А я… год назад был выкидыш. Никто, даже Алексей, не знал, как я это переживала.

Антоний молча кивнул, давая ей возможность собраться с мыслями. Подобные истории он слышал и раньше, во время учебы. Отец Василий предупреждал: «Помни, Антоний, девяносто процентов таких случаев — болезнь души или разума. Наша задача — отсеять их. Дьявол — обезьяна Бога, он любит подражать, но его подделка всегда ущербна. Ищи трещины в реальности».

— А потом пошли эти… явления, — прошептала Ольга, и голос ее стал совсем тихим. — Вещи в его комнате стали перемещаться сами по себе. Слышны шаги, когда никого нет. Температура падает до невозможного. Холод, ледяной холод идет от его комнаты. А запах… вы чувствуете? Этот запах тления.

Антоний почувствовал. Теперь он осознал этот запах — не прокисшее молоко, а сладковато-приторный запах гниющей плоти, едва уловимый, но невыносимо отталкивающий.

— Можно я увижу Мишу? — спросил он.

Ольга кивнула и поднялась с дивана. Ее движения были скованными, будто она вела его в камеру пыток. Они поднялись по широкой лестнице на второй этаж. Длинный коридор утопал в полумраке. В его конце была дверь. Дубовая, массивная, с тяжелой железной ручкой.

И тут Антоний ощутил это в полную силу. Холод. Он исходил именно от той двери, струился по коридору, заставляя кожу покрываться мурашками. Воздух стал гуще, дышать было труднее. Тишина в доме была неестественной, гнетущей, будто все живое затаилось в ожидании.

Ольга остановилась в нескольких шагах от двери.

— Он… он не всегда узнает меня, — проговорила она, и в ее голосе послышалась паника. — Иногда смотрит такими глазами… чужими, старыми. И говорит таким голосом… низким, хриплым.

— Я буду осторожен, — постарался успокоить ее Антоний. — Подождите здесь.

Он подошел к двери один. Пол под ногами был ледяным. Он приложил ладонь к дереву — оно было холодным, как могильная плита. Сделав глубокий вдох, он взялся за ручку и нажал.

Дверь со скрипом отворилась.

Комната была погружена в полумрак. Шторы на единственном окне были плотно задернуты. Воздух был спертым и ледяным, тот самый запах тления здесь был гораздо сильнее. Сначала Антоний увидел лишь очертания мебели: кровать, письменный стол, шкаф. Потом его взгляд привык к темноте, и он разглядел фигуру, сидящую на кровати, спиной к нему.

Мальчик. Худой, в простой пижаме. Он сидел абсолютно неподвижно, уставившись в стену.

— Миша? — тихо позвал Антоний, переступая порог. — Миша, меня зовут Антоний. Я пришел поговорить с тобой.

Он сделал шаг вперед. Скрипнула половица.

Фигура на кровати резко дернулась. Медленно, с нечеловеческой, механической плавностью, мальчик начал поворачивать голову. Шея издала тихий хруст. И вот он смотрел на Антония.

Антоний замер.

Это было лицо ребенка, но выражение на нем… оно было чужим. Искаженным в маске холодной, расчетливой ненависти. Глаза, обычно, наверное, ясные и детские, теперь были темными, почти черными, бездонными, словно две пустые проруби во льду. В них не было ни капли души.

— Уходи, поп, — прошипел мальчик. Но голос был не его. Это был низкий, хриплый, пропитанный ядом голос взрослого мужчины. Голос, исходивший из детского горла, звучал чудовищно, противоестественно.

Антоний почувствовал, как по спине пробежал ледяной пот. Он силой воли подавил в себе вспышку страха. Это была классическая черта одержимости — изменение голоса, сила, не свойственная ребенку.

— Я здесь, чтобы помочь тебе, Миша, — сказал он твердо, делая еще шаг.

— Помочь? — существо усмехнулось. Улыбка, исказившая детские губы, была безрадостной и злобной. — Ты не можешь помочь даже себе. Я вижу тебя, маленький человек. Я вижу пустоту в тебе. Твои сомнения. Твой страх. Ты пришел сюда, потому что боишься остаться один в своем тихом домике с призраками. Ты ищешь подтверждения своей вере. Не найдешь.

Слова били точно в цель. Антоний ощутил их как физический удар. Оно знало. Звало его слабые места.

— Именем Господа нашего Иисуса Христа, я приказываю тебе, дух нечистый, молчать! — повысил голос Антоний, instinctively воздевая руку в жесте благословения.

В комнате что-то изменилось. Воздух затрепетал. Лампа на потолке, не включенная, слабо дрогнула, заставляя тени на стенах заплясать.

Мальчик на кровати засмеялся. Тихий, булькающий смех, полный презрения.

— Его имя? Здесь, в этой комнате, Его имя — пыль.

Внезапно письменный стол в углу комнаты с оглушительным грохотом перевернулся. Книги, тетради, карандаши разлетелись по полу. Антоний отшатнулся, сердце заколотилось в груди.

— Выйди вон! — крикнул он, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Языком твоим будешь говорить, и скажешь мне имя свое!

Существо в ребенке наклонило голову. Черные глаза сверкнули алым отблеском, которого не могло быть в этой темноте.

— Имен? У меня их много. Но тебе я дам одно. Легион. Ибо нас много.

И в тот же миг вся комната взорвалась хаосом. Шкаф содрогнулся и повалился на пол, едва не придавив Антония. Со стен посыпались картины, стекла треснули. Кровать затряслась, подпрыгивая на месте, будто на ней не лежал хрупкий ребенок, а бушевало невидимое чудовище. С потолка посыпалась штукатурка. Воздух наполнился ревом, свистом, скрежетом — какофонией звуков, не имевших земного происхождения.

Антоний отступал к двери, прикрываясь руками. Он видел, как тело мальчика выгибается неестественной дугой, кости хрустят, из горла вырывается нечеловеческий рык. По стенам, как будто по мокрому асфальту, поползли густые черные тени, складываясь в кошмарные, богохульные символы.

— Выйди вон, дух нечистый! Силою Креста Господня… — он пытался кричать, но его голос тонул в этом адском грохоте.

Внезапно все стихло. Так же резко, как и началось. Комната замерла в разрушении. Пыль медленно оседала в луче света, пробившемся сквозь щель в шторах. Мальчик лежал на кровати, бездвижный, его грудь равномерно вздымалась. Казалось, он спал.

Тишина была оглушительной.

Антоний стоял, опираясь о косяк двери, его колени подкашивались. Он тяжело дышал, во рту пересохло. Это было не просто явление. Это была демонстрация силы. Целенаправленная, жестокая демонстрация.

Он услышал за спиной сдавленный стон. Ольга стояла в коридоре, прижав руки ко рту, ее лицо было искажено ужасом.

— Батюшка… — простонала она.

Антоний вышел из комнаты и прикрыл за собой дверь. Его руки дрожали.

— Вам… вам нужно уехать, — сказала Ольга, плача. — Это слишком опасно. Оно убьет вас.

Антоний посмотрел на запертую дверь, потом на обезумевшую от страха мать. Он вспомнил слова существа: «Ты ищешь подтверждения своей вере». И он нашел его. Нашел в этой вспышке чистейшего, неоспоримого зла. Его собственная пустота, его сомнения вдруг показались мелкими и ничтожными перед лицом этой тьмы. И в этой тьме, как ни парадоксально, вспыхнул крошечный огонек. Огонек веры. Не слепой, не заученной, а выстраданной, обожженной этим ужасом.

— Нет, Ольга, — сказал он, и его голос впервые за долгое время прозвучал твердо и ясно. — Теперь я не могу уйти. Я должен остаться.

Вернувшись в гостиную, Антоний чувствовал себя так, будто прошел через несколько часов тяжелого физического труда. Каждая мышца ныла, в висках стучало. Ольга, все еще плача, налила ему крепкого чаю. Руки у нее тряслись так, что ложка звякала о блюдце.

— Это… это часто бывает? — спросил Антоний, сжимая теплую кружку, пытаясь прогнать внутреннюю дрожь.

— Раньше реже. Теперь… почти каждый день. Иногда по два-три раза. Становится все сильнее. — Она смотрела на него с мольбой. — Батюшка, что это? Что вселилось в моего мальчика?

— Я не могу сказать точно, пока не проведу полный обряд, — ответил Антоний осторожно. Он не стал говорить ей, что сила, проявленная в детской, была пугающе огромной. «Легион». Это имя редко встречалось в протоколах, и почти всегда его появление влекло за собой трагедию. — Но вам с мужем нужно быть готовыми. Это будет долгая и тяжелая борьба.

— Алексей не поверит, — прошептала она. — Он скажет, что вы… что вы все это устроили.

Как будто в ответ на ее слова, на улице послышался звук подъезжающей машины, хлопок двери. Через мгновение в гостиную вошел мужчина. Высокий, подтянутый, в дорогом деловом костюме, с лицом, на котором застыло выражение скептической усталости. Алексей Зайцев.

Он остановился у входа, его взгляд скользнул по плачущей жене, затем перешел на Антония, оценивая его простую сутану, бледное лицо.

— Вы, видимо, тот самый экзорцист, — произнес он без приветствия. Голос был ровным, холодным. — Ольга, я просил тебя не делать ничего, пока не приедет профессор Иволгин из института. Он специалист по детским психозам.

— Алексей, ты не видел, что только что было! — вскрикнула Ольга. — В комнате Миши… все летало! Он говорил этим голосом!

— Я видел последствия твоего «сеанса» на втором этаже, — Алексей кивнул в сторону лестницы. — Дверь в детскую вся в царапинах, из-под нее сыпется штукатурка. Очень эффектно. — Он снова посмотрел на Антония. — И что вы там делали? Гипноз? Внушение? Газовые горелки и лески для спецэффектов?

Антоний медленно поднялся. Он был утомлен, но спокоен.

— Я не использовал ничего, кроме молитвы, Алексей.

— Молитвы, — Зайцев усмехнулся, но в его глазах не было веселья. — И этого достаточно, чтобы устроить такой погром? Моему сыну нужна помощь, а не средневековые ритуалы. Вы только пугаете его и усугубляете состояние.

— То, что происходит с вашим сыном, не является болезнью в обычном понимании, — сказал Антоний. — Врачи бессильны здесь.

— Потому что вы не дали им шанса! — голос Зайцева зазвенел сталью. — Вы, религиозные фанатики, всегда ищете дьявола там, где нужно искать шизофрению или эпилепсию! Я запрещаю вам приближаться к моему сыну. Сейчас же покиньте мой дом.

— Алексей, нет! — взмолилась Ольга.

— Молчи, Ольга! Я устал от этой истерии!

Антоний наблюдал за ними. Он видел страх Ольги и слепое, упрямое неверие Алексея. Эта рознь, этот разлад в семье был идеальной почвой для нечисти. Зло питалось этим страхом и отрицанием.

— Алексей, — сказал он тихо, но так, что его было прекрасно слышно. — Вы не верите мне. Хорошо. Но ответьте на один вопрос. Откуда ваш сын, одиннадцатилетний мальчик, мог узнать о выкидыше вашей жены? О той ссоре, что была у вас на прошлой неделе в кабинете, когда вы обсуждали возможный развод? О том, что вы боитесь разорения, хотя тщательно скрываете это ото всех?

Лицо Зайцева побелело. Он отступил на шаг, будто от удара. Его уверенность дала трещину.

— Ольга… ты ему рассказала? — прошипел он.

— Нет! Клянусь, нет! — испуганно покачала головой женщина.

Антоний подошел к нему ближе.

— То, что в вашем сыне, питается вашими тайнами, вашими страхами. Оно знает о вас все. И оно будет использовать это, чтобы разъединить вас, уничтожить вашу семью, забрать душу вашего ребенка. Вы можете выгнать меня. Но оно останется.

Он повернулся и направился к прихожей, чтобы надеть пальто. Он давил на слабое место, и это было жестоко, но necessary. Без согласия и веры хотя бы одного из родителей экзорцизм был бы невозможен.

— Подождите, — глухо произнес Зайцев.

Антоний остановился.

Алексей смотрел в пол, его плечи ссутулились. Борьба между рациональным умом и тем, что он только что услышал, была написана на его лице.

— То, что вы сказали… Миша не мог этого знать, — наконец выдохнул он. — Никто не мог.

Он поднял голову, и в его глазах был уже не гнев, а растерянность и тот самый, животный ужас, что Антоний видел у Ольги.

— Что… что нам делать?

— Вам нужно будет помочь мне, — сказал Антоний. — Обоим. Это не мое личное дело. Это битва за вашего сына. И она потребует от вас веры. Даже если эта вера будет размером с горчичное зерно.

Ольга подошла к мужу и взяла его за руку. Алексей не отстранился.

— Хорошо, — прошептал он. — Мы сделаем все, что скажете.

Антоний решил не возвращаться в город. Ольга предложила ему комнату на первом этаже, рядом с кабинетом Алексея. Комната была скромной, с кроватью, столом и стулом. Этого было достаточно.

Оставшись один, он почувствовал, как на него накатывает волна истощения. Он достал из сумки потрепанный кожаный футляр. В нем лежали его рабочие инструменты: напрестольный крест, сосуд со святой водой, молитвенник, освященное масло. И толстая, в кожаном переплете тетрадь — его дневник, куда он записывал все случаи, с которыми сталкивался, все заметки и наставления отца Василия.

Он открыл дневник на чистой странице и начал писать, выводя буквы твердым, но усталым почерком.

«Случай семьи Зайцевых. Первый контакт. Симптомы: классические, высшей степени интенсивности. Изменение голоса, физическая сила, левитация предметов, телекинез, знание сокровенного (кларвосведение), богохульство, резкое падение температуры в эпицентре, запах тления. Существо идентифицировало себя как „Легион“. Проявило исключительную мощь и… осведомленность обо мне. Лично атаковало мои слабости. Это не рядовой случай. Это что-то большее. Ощущение… будто эта атака была лишь пробой сил, первым выпадом. Чувствую, что связь с сущностью установлена, и она теперь знает меня не менее, чем я ее. Присутствие в доме тяжелое, давящее. Родители напуганы, но согласны на сотрудничество. Отец изначально был настроен скептически, но факты заставили его усомниться. Начинаю подготовку к длительному противостоянию».

Он отложил ручку и закрыл глаза. В памяти всплыло лицо отца Василия — доброе, морщинистое, с мудрыми глазами. «Страх — это нормально, Антоний, — говорил он. — Грех — позволить ему управлять тобой. Помни, ты — лишь орудие. Сила — в Нем. Твоя задача — быть чистым проводником».

«Будь я чистым проводником, отец, — мысленно ответил ему Антоний. — Помоги мне. Я чувствую, что эта битва будет самой тяжелой в моей жизни».

Он достал крест и снова начал молиться. Тихо, сосредоточенно, вкладывая в каждое слово всю свою уставшую, но окрепшую веру. Он молился о strength, о guidance, о защите для этой семьи. И для себя.

Снаружи по-прежнему шел дождь. Стучал по крыше, по подоконнику. Но сквозь этот стук ему почудился другой — тихий, едва уловимый скрежет, будто кто-то царапает длинным ногтем по дереву изнутри. Он замер, прислушиваясь. Звук доносился сверху. Из второго этажа.

Царапины были медленными, размеренными. Они не были случайными. Они выводили некий узор. Антоний встал и приложил ухо к холодной стене. Звук стал чуть отчетливее. Это не было его воображением.

Он закрыл глаза, пытаясь абстрагироваться от страха, и просто слушал. Его разум, настроенный на тонкие вибрации зла, начал улавливать слабый, нитевидный мысленный образ. Он увидел дверь в детскую. И на ее внутренней стороне, на темном дереве, длинные, тонкие пальцы с черными ногтями медленно, с наслаждением, выводили символ. Древний, извращенный символ, означавший на языке тьмы одно: «Мой».

Антоний отшатнулся от стены, сердце бешено заколотилось. Это был не просто акт вандализма. Это было послание. Личное послание ему.

Оно знало, что он здесь. Оно знало, что он молится. И оно отвечало.

Война была объявлена.

Ночь опустилась на усадьбу, черная и беспросветная. Дождь наконец стих, сменившись ледяным ветром, который завывал в щелях старых рам и гудел в дымоходах. Антоний не мог уснуть. Он лежал на кровати одетый, прислушиваясь к звукам дома.

Дом жил своей, отдельной от жильцов жизнью. Скрипели половицы наверху, будто кто-то тяжелый и невидимый расхаживал по коридору. В стенах что-то постукивало — ритмично, настойчиво. Иногда доносился приглушенный шепот, словно множество голосов переговаривается за стеной. Антоний знал, что большая часть этого могла быть игрой воображения, наложенной на естественные звуки старого здания. Но та часть его, что уже ощутила присутствие нечисти, знала — не все было воображением.

Он встал и вышел в коридор. В доме было темно и тихо. Только маятник старых напольных часов в гостиной мерно отсчитывал секунды. Тик-так. Тик-так. Звук был громким, металлическим, он резал слух в этой гнетущей тишине.

Антоний подошел к лестнице, ведущей на второй этаж. Он смотрел вверх, в черноту коридора. Холод, исходивший оттуда, был ощутим даже на расстоянии.

«Иди, — шепнул ему внутренний голос, голос, похожий на тот, что исходил из уст ребенка. — Иди, посмотри. Убедись».

Он сделал шаг по лестнице. Дерево скрипнуло под его ногой. Он поднялся еще на несколько ступеней. Воздух становился все холоднее. Запах тления, едва уловимый днем, теперь висел плотной пеленой.

Он стоял теперь в верхнем коридоре. Дверь в комнату Миши была в двадцати шагах от него. Она казалась черным прямоугольником в серой мгле.

И тут он увидел. Из-под двери в детскую сочился свет. Не яркий, электрический, а тусклый, зеленоватый, фосфоресцирующий, словно свет гнилушек. Он пульсировал, как будто в такт невидимому сердцу.

Антоний замер, затаив дыхание. Он чувствовал, как по спине ползут мурашки. Это был неестественный свет, свет из иного мира.

Он медленно, стараясь не издавать ни звука, двинулся вперед. Его ноги были ватными, каждый шаг давался с огромным усилием. Пульсирующий зеленый свет манил и одновременно отталкивал.

Он был уже в пяти шагах от двери, когда свет внезапно погас. Коридор погрузился в абсолютную темноту. Тишина стала абсолютной. Даже тиканье часов внизу прекратилось.

Антоний остановился, прислушиваясь. Он слышал только бешеный стук собственного сердца.

И тогда из-за двери донесся голос. Тихий, слабый, детский.

— Помоги мне…

Это был голос Миши. Настоящий, испуганный, полный слез.

— Он здесь… со мной… Мне страшно… Помоги…

Сердце Антония сжалось. Часть его, человеческая, сострадательная, рванулась вперед, к двери. Но та часть, что была экзорцистом, напряглась. Это была уловка. Классическая, примитивная, но оттого не менее действенная уловка. Приманка.

— Выйди вон, дух лживый! — прошептал он, сжимая в кармане крест.

Голос за дверью изменился. Детская наивность исчезла, сменившись знакомым, хриплым шепотом, полным ненависти.

— Он мой. Ты опоздал, поп. Его душа уже пережевана и готова к поглощению. А твоя… твоя будет десертом.

Внезапно дверь перед ним содрогнулась, будто по ней ударили изнутри чем-то тяжелым. Раз. Два. Треск дерева.

Антоний отступил. Он понимал, что вступать в прямой конфликт ночью, один на один, без подготовки — самоубийство.

— До завтра, нечисть, — сказал он твердо. — Завтра мы начнем.