Ежедневная смерть

Глава 1. Вчерашнее число

Тишина в спальне стояла такая плотная, что, казалось, её можно было резать ножом. Она не была мягкой, обволакивающей тишиной спокойного утра. Эта тишина была похожа на застывшее стекло, готовое лопнуть от любого неосторожного движения. И первым, что нарушило её, был не звук, а ощущение — знакомое, липкое, поднимающееся откуда-то из живота к горлу чувство обречённости. Виктор открыл глаза.

Свет, пробивавшийся сквозь плотные шторы, был серым, пыльным. Таким бывает только свет ранней осени в городе, где небо, кажется, навсегда затянуто полотном туч. Он не спешил поворачивать голову. Он знал, что там, слева от подушки, на прикроватной тумбе из тёмного, почти чёрного дерева, уже лежит она. Белый прямоугольник плотной бумаги. Каждое утро, без исключений, вот уже триста пятьдесят четыре дня.

Виктор медленно, очень медленно, словно преодолевая сопротивление воды, повернул голову. Шея затекла, хрустнула позвонками. Записка лежала ровно, параллельно краю тумбы. Кто-то — он давно перестал задаваться вопросом, кто именно, — обладал болезненным чувством порядка. Идеальный белый прямоугольник на идеально отполированной поверхности красного дерева. Контраст, который когда-то вызывал у него восхищение, а теперь — только глухую, застарелую тошноту.

Первые дни, недели, даже месяцы он пытался выследить этого «кого-то». Ставил камеры, которые к утру оказывались выключены, а файлы записей — повреждены. Однажды попробовал не спать, пил крепчайший кофе, глотал какие-то стимуляторы, купленные через сомнительные интернет-сайты. Веки налились свинцом, сознание погасло мгновенно, будто кто-то щёлкнул рубильником. А утром — новая записка. Тогда он попытался запереть дверь, забаррикадироваться. Бесполезно. Он просыпался, замок был цел, дверь закрыта, а бумага лежала на своём месте. Однажды, в приступе бессильной ярости, он сжёг записку, даже не взглянув на неё. В тот же день, переходя улицу, он едва не попал под колёса чёрного внедорожника. Тормозной путь составил едва ли полметра. Это был первый, но не последний звоночек. Судьба, рок или тот, кто писал эти послания, не любили, когда их игнорируют.

С тех пор он читал каждую. Это стало ритуалом. Ежедневным причастием к собственной грядущей кончине.

Он помнил их все. Они были разными. «17 декабря 2027 года» — первая, самая страшная, когда он ещё мог списать всё на чью-то дурацкую шутку. До декабря 2027-го оставалось больше двух лет, и дата казалась абстрактной, нереальной. «3 апреля 2031-го» — это было уже не смешно. «14 сентября 2028-го». Даты менялись. Они скакали по календарю, словно сумасшедший кузнечик. Никакой системы, никакой закономерности, которую он мог бы уловить. Умный, привыкший анализировать, систематизировать, раскладывать мир по полочкам, Виктор сходил с ума от этой калейдоскопической чехарды чисел. Его жизнь, его смерть превратились в лотерею. Единственное, что оставалось неизменным, — это отступ. Всегда несколько месяцев, иногда год, иногда больше. Всегда впереди. Угроза, маячащая на горизонте, далёкая и оттого слегка притупленная.

До сегодняшнего дня.

Он протянул руку. Пальцы, всегда точные и уверенные, сейчас слегка дрожали. Холодная, гладкая бумага. Он поднёс записку к глазам. Шрифт — тот же самый, что и всегда. Чёткий, печатный, словно оттиск старинной пишущей машинки. Буквы немного вдавлены в бумагу. Чёрные, жирные, безупречные.

«7 июля 2026 года».

Всё внутри оборвалось и рухнуло куда-то в ледяную бездну.

Вчера.

Дата была вчерашняя.

Секунды три он просто смотрел на цифры, и мозг, этот совершенный биологический компьютер, отказывался их обрабатывать. Семь. Седьмое. Июль. Две тысячи двадцать шестой год. Глаза перечитывали строку снова и снова, словно надеясь на чудо, на оптическую иллюзию, на то, что восьмёрка превратится в девятку, а шестёрка — в восьмёрку. Чуда не происходило. Бумага была реальна. Чернила были реальны. Дата была вчерашняя.

— Этого не может быть, — прошептал он. Собственный голос показался чужим, скрипучим, как несмазанная дверная петля.

Он резко сел на кровати. Одеяло сбилось в ногах. Сердце колотилось где-то в горле, гулко, неровно, с перебоями. Виктор прижал ладонь к груди, пытаясь унять эту безумную пляску. Мысли, обычно структурированные и ясные, метались, как перепуганные птицы в клетке.

Как он мог умереть вчера, если он жив сегодня? Ответ, казалось, лежал на поверхности: дата в записке — ложь. Очередной виток изощрённой пытки. Его решили сломать окончательно, лишив той самой спасительной временной дистанции. Но внутренний голос, холодный и циничный голос аналитика, твердил другое: «Записки никогда не врали. Никогда. Угроза была всегда отсроченной, но она была настоящей. Каждое число, которое ты считал будущим, было предупреждением. А это — констатация. Смерть, которая уже произошла».

Но как? Как он может сидеть здесь, чувствовать бешеный стук сердца, ощущать шероховатость простыни под пальцами, видеть пылинки, танцующие в солнечном луче, если вчера он должен был умереть?

Виктор отбросил записку, словно она обжигала пальцы, и рывком встал с кровати. Ноги были ватными, комната слегка поплыла перед глазами — последствие резкого подъёма. Он ухватился за спинку стула, пережидая приступ головокружения. Взгляд упал на большое зеркало в массивной раме, стоявшее в углу. Оттуда на него смотрел мужчина тридцати восьми лет, с бледным, осунувшимся лицом, на котором резко выделялись тёмные круги под глазами. Глубокие складки пролегли от крыльев носа к уголкам губ. Русые, слегка вьющиеся волосы были всклокочены. В зеркале отражался человек, балансирующий на грани истощения — и физического, и душевного. Это был он, Виктор Романович Аверин, архитектор с когда-то блестящей репутацией, а ныне — добровольный затворник, пленник собственного страха.

Он подошёл к зеркалу ближе, вглядываясь в своё отражение с каким-то болезненным, хирургическим интересом. Жив. Определённо жив. Он поднял руку, коснулся холодной поверхности стекла. Отражение повторило жест. Пульс бился под кожей запястья. Дыхание было частым, поверхностным. Всё это были признаки жизни. Но что, если жизнь — это иллюзия? Что, если то, что он ощущает сейчас, — лишь эхо, реверберация угасшего сознания? Слишком сложно для семи утра.

Он опустил взгляд на свои руки. Никаких следов. Никаких царапин, синяков, ничего, что указывало бы на насильственную смерть. Он ощупал голову, рёбра, ноги. Никакой боли, кроме привычного напряжения в шее и плечах. Если он и «умер» вчера, то смерть его была тихой, не оставившей следов на физической оболочке. Но была ли она?

Нужно было восстановить хронологию. Вчерашний день. Что он помнит о вчерашнем дне? Виктор напряг память, но наткнулся на стену густого, непроницаемого тумана. Отдельные фрагменты, обрывки, не желающие складываться в целостную картину. Утро: записка с очередной, тогда ещё будущей, датой. Он помнил, как сидел на кухне, пил кофе и смотрел на эту бумажку, крутя её в пальцах. Дата была… какая? Десятое ноября две тысячи тридцатого. Далеко. Очень далеко. Абстрактная вечность. Что было потом? Звонок. Кажется, звонил телефон. Или нет? Может быть, он сам кому-то звонил? С кем он вообще мог говорить? Круг общения сузился до размеров игольного ушка: Светлана, домработница, приходящая раз в неделю, да курьер из службы доставки продуктов.

Он заставлял память работать, но та упиралась. Чем больше он старался, тем сильнее размывались воспоминания, словно акварельные краски под струёй воды. Была боль. Смутное воспоминание о боли. Не физической — скорее, ментальной. Паника, накрывшая его с головой. Где? В спальне? На кухне? В городе? Он выходил из дома? Виктор посмотрел на дверь спальни, словно надеясь, что её очертания подскажут ответ.

Он резко развернулся и пошёл в прихожую, не обращая внимания на холод босых ног, касающихся паркета. Пальто висело на вешалке. На своём обычном месте. Туфли — аккуратно стоят на полке для обуви. Он наклонился, коснулся подошвы. Сухая. Никаких следов уличной грязи или влаги. Зонт в подставке — сухой. Вчера, кажется, не было дождя. А какой вообще был день недели? Понедельник? Вторник? Он не мог вспомнить. Потеря ориентации во времени была одним из первых признаков, когда осада его рассудка только началась. Сейчас она стала почти полной. Единственными маркерами времени были эти проклятые записки.

Вернувшись в спальню, он снова взял записку. «7 июля 2026 года». Вчерашнее число. Это факт. Противный, ускользающий, как кусок мокрого мыла. К этому нужно подойти системно. Отбросить панику, включить логику. Как он раньше распутывал сложные архитектурные проекты? Шаг за шагом, от фундамента к крыше. Сейчас его задача — восстановить фундамент вчерашнего дня.

Начать с материальных следов.

Виктор оделся. Это тоже был ритуал. Чистая белая рубашка, серые брюки, мягкие домашние туфли. Порядок в одежде немного упорядочивал хаос в голове. Он прошёл в кабинет. Просторная комната с высокими потолками, от пола до потолка заставленная книжными стеллажами. Огромный дубовый стол у окна, за которым он провёл бессчётные часы. На столе, рядом с выключенным монитором компьютера, лежал его ежедневник — старомодный, в кожаном переплёте, который он завёл специально для того, чтобы пытаться фиксировать реальность, когда та начала расползаться по швам. Рядом — смартфон, чёрный безжизненный прямоугольник. Он схватил телефон, нажал кнопку включения. Экран загорелся, показав заставку — чёрно-белый эскиз небоскрёба, его последнего, так и не завершённого проекта.

Телефон требовал пароль. Палец скользнул по сенсору — экран разблокировался. Список пропущенных вызовов: один. Вчера, в четырнадцать двадцать три. Номер не определён. Сообщений нет. Журнал исходящих звонков пуст. Он смотрел на экран, пытаясь воскресить в памяти этот звонок, но не мог. Никаких ассоциаций. Пустота. Словно кто-то аккуратно вырезал этот фрагмент из плёнки его жизни и склеил концы.

Тогда он обратился к ежедневнику. Кожаная обложка была чуть влажной на ощупь — или ему это казалось? Он открыл его на странице, датированной вчерашним числом. Страница была девственно чиста. Ни одной пометки. Только в самом верху, его собственным, слегка неровным почерком было выведено: «10 ноября 2030». Он помнил этот утренний автоматизм — записать дату из записки, чтобы зафиксировать, заякорить реальность. И больше ничего. Весь день — белое пятно. Он пролистал назад. Предыдущие дни были заполнены такими же датами, краткими, отрывочными мыслями, рисунками на полях — бесконечные спирали, купола, шпили. Архитектор в нём не умер, он просто сошёл с ума, переключившись с реальных проектов на фантасмагорические замки из песка собственного страха. Но вчерашний день зиял пустотой.

Он вернулся на кухню. Механически, на автопилоте, включил кофе-машину. Пока та шипела и пыхтела, наполняя кухню горьковатым ароматом, он подошёл к раковине. Она была пуста. Ни одной грязной чашки или тарелки. Он был патологически аккуратен, не терпел беспорядка. Если бы он ел, он бы обязательно вымыл посуду. Но раковина была сухой, без единой капли воды. Значит, он не завтракал и не обедал. Или ел вне дома? Но туфли сухие, пальто висит на месте.

Взгляд упал на мусорное ведро. Он приподнял крышку. Пакет был пуст, если не считать использованного чайного пакетика и пустой ампулы из-под какого-то лекарства. Он выудил её двумя пальцами. Стекло, маленькая, с отломанным носиком. Этикетка стёрта. Что это? Он не помнил, чтобы вчера пил какие-то лекарства. Откуда эта ампула? Он крутил её в руках, пытаясь уловить хоть какой-то запах. Ничего. Стекло пахло только стеклом.

Кофе-машина умолкла. Наполнив чашку до краёв, он сел за стол, поставил чашку перед собой и снова уставился на записку. Дата молчала, но её немое присутствие кричало громче любой сирены. Вчерашнее число перечёркивало все его ментальные построения. Механизм, работавший триста пятьдесят четыре дня, сломался. Сценарий изменился. И теперь он, Виктор, из пассивного наблюдателя, ждущего своего будущего, превратился в человека, который живёт после своей смерти. В призрака. В ошибку системы.

Или… Или система не ошибается. Если записка говорит правду, и он действительно «умер» вчера, то его сегодняшнее существование — это не жизнь в привычном смысле слова. Это отсрочка. Возможность. Может быть, единственная. Что, если это игра с новыми правилами? Что, если он должен выяснить, как именно он умер вчера, чтобы… Чтобы что? Избежать этого сегодня? Сама мысль была абсурдной, но в том перевёрнутом мире, в котором он существовал последний год, абсурд был единственной константой.

Допустим, он умер вчера. Где? В этой квартире? На улице? В больнице? Какова причина? Инфаркт? Инсульт? Несчастный случай? Убийство? Самоубийство? Мысль о последнем заставила его содрогнуться. Был ли он способен на это? Год ада истощил его, выпил все силы, но мысль о добровольном уходе никогда не приходила ему в голову. Или приходила, но он стёр это из памяти? Он снова посмотрел на ампулу. Яд? Лекарство? Наркотик? Где упаковка? Где инструкция?

Он встал и начал методично, комната за комнатой, обыскивать квартиру. Это была большая, двухуровневая квартира в старом доме в центре города. Мебель, картины, книги — всё было дорогим, со вкусом подобранным, но всё несло на себе печать запустения. Тонкий слой пыли, неистребимый запах одиночества, спёртый воздух. Виктор открывал ящики, заглядывал в шкафы, шарил на полках. Ничего. Никаких блистеров, коробочек, порошков. Только ампула в мусоре.

Он зашёл в ванную, открыл аптечку. Стандартный набор: анальгетики, активированный уголь, бинты, перекись. Всё лежало на своих местах, нетронутое. Он пересчитал таблетки. Количество сходилось с его записями в блокноте, который он вёл на случай, если начнёт принимать что-то и забудет. Паранойя, но паранойя обоснованная. Всё было в порядке. Кроме вчерашнего дня.

Он остановился посреди гостиной, чувствуя, как его накрывает волна отчаяния, смешанного со злостью. Он, как крыса в лабиринте, метался в поисках сыра, которого, возможно, не существовало. Все его методы, вся его хвалёная логика разбивались о глухую стену неизвестности. Кто-то стёр вчерашний день из его жизни, оставив лишь квитанцию о смерти.

Он взглянул на настенные часы. Девять утра. Время шло. Если его гипотеза верна, и сегодня он должен избежать уже случившейся вчера смерти, то у него есть время до полуночи. Или до того момента, как должно произойти роковое событие. Он не знал. Не знал ничего. Кроме одного: оставаться в квартире — значит, гарантированно проиграть. Если что-то и случилось вчера, то, скорее всего, это случилось не здесь. Либо здесь, но источник угрозы уже не активен. Ему нужна была информация. Ему нужно было найти людей, с которыми он контактировал. Но с кем он контактировал?

Воспоминание, внезапное и яркое, прорезало туман. Запах. Запах табака. Чужого, дешёвого табака, не того, который он иногда позволял себе — дорогого трубочного. И ощущение холодного ветра на лице. Он был на улице. Точно, он выходил из дома! Это было похоже на вспышку молнии, на секунду осветившую тёмный ландшафт. Улица, серый асфальт, чей-то оклик. Или это была игра воображения?

Нужно было зацепиться за эту нить. Он подошёл к двери, ведущей на лестничную клетку, и снял цепочку. Рука замерла на замке. Страх, густой, животный, сковал мышцы. А что, если его смерть поджидает его именно там, за порогом? Что, если вчера он вышел из квартиры и не вернулся? Вернее, вернулся, но уже… мёртвым? Как кукла, управляемая чужой волей, он лёг в постель и проснулся сегодня. Бред. Но бред, который стал его реальностью.

Он преодолел страх и открыл дверь. Лестничная клетка встретила его привычной тишиной и запахом пыли. Он спустился на пролёт ниже, к квартире Маргариты Львовны, старушки-соседки. Её звонок — старомодный, с трелью. Он нажал кнопку, прислушиваясь. Тишина. Ещё раз. Никаких шагов. Её квартира, кажется, пустовала. Летом она всегда уезжала на дачу. Тупик.

Он поднялся обратно, чувствуя, как дрожат ноги. Физическая нагрузка была минимальной, но адреналин выматывал. Войдя в квартиру, он сразу направился к компьютеру. Нужно проверить историю браузера. Это была ещё одна привычка, привитая паранойей: он никогда не чистил историю, надеясь, что она станет ниточкой к его собственным действиям, если память снова подведёт.

Экран загорелся. Он открыл браузер и погрузился в список посещённых сайтов за вчерашний день. Список был длинным и, по большей части, бессмысленным. Новостные ленты, которые он пролистывал, не вникая в суть. Прогноз погоды. Форум архитекторов, где он был модератором, но не появлялся уже несколько месяцев. А потом — несколько поисковых запросов, от которых у него похолодели пальцы.

«Летальный исход, остановка сердца во сне, статистика».

«Можно ли умереть от страха».

«Быстрая смерть без боли».

«Клиническая смерть свидетельства».

«7 июля 2026 года новости».

Он сам вводил эти запросы. Он сам искал информацию о смерти. О своей смерти? Или о смерти вообще? Контекст был утерян, но сам факт был неопровержим: вчера он боялся умереть. И не просто боялся, а активно изучал этот вопрос. Прокручивая историю дальше, он наткнулся на сайт городской больницы. Страница с контактами отделения токсикологии. Сердце пропустило удар. Токсикология. Значит, он знал или догадывался, что причина может быть в отравлении? Ампула в мусоре обретала зловещий смысл.

Он закрыл браузер и откинулся на спинку стула, потирая виски. В висках стучало. Головная боль, тупая и постоянная, возвращалась. Нужно было что-то решать. Просто сидеть и ждать, пока воспоминания соизволят вернуться, было нельзя. Время утекало. Если он должен умереть сегодня, повторяя сценарий вчерашней смерти, каждая минута бездействия приближала развязку.

Он снова взял смартфон. Вчерашний пропущенный вызов. Номер не определён. Единственная зацепка. Он нажал на номер, вызывая меню, и выбрал «перезвонить». Сердце колотилось где-то у горла, пока он слушал длинные гудки. Один. Второй. Третий. Четвёртый. На пятом гудке что-то щёлкнуло, и связь прервалась. Не сбросили, а именно прервалась, как будто на том конце что-то замкнуло. Он попробовал снова — тот же результат. Пустота. Безликая, глухая пустота на другом конце провода.

Он бросил телефон на стол и уставился в потолок. Потолок был белым, идеально ровным. Он сам проектировал эту квартиру, сам руководил перепланировкой несколько лет назад. Тогда он был другим человеком. Уверенным, перспективным, женатым на прекрасной женщине и воспитывающим сына. Воспоминание о жене и сыне кольнуло тупой болью. Лена и Пашка. Они ушли, когда начался этот кошмар. Вернее, он сам их вытолкал, боясь, что та тёмная сила, которая ворвалась в его жизнь с первой запиской, может задеть и их. Он отправил их к тёще в другой город, сказав, что ему нужно разобраться с каким-то сложным проектом. Они звонили, писали, но он отвечал всё реже и реже. Не хотел, чтобы они видели его падение. Не хотел подвергать их опасности. Теперь он был один. И, возможно, сегодня этот тотальный, вымороженный одиночество станет его могилой.

Он подумал о Лене. Как бы она поступила? Она всегда была практичнее его, ближе к земле. «Витя, прекрати заниматься самокопанием, просто пойди и сделай что-нибудь», — сказала бы она. «Сделай что-нибудь». Что он мог сделать? Обратиться в полицию? «Здравствуйте, я умер вчера, но не помню как, помогите расследовать мою смерть, чтобы я не умер сегодня повторно». Его поднимут на смех, а затем, вероятно, вызовут санитаров. К врачам? Он обошёл десятки светил психиатрии и неврологии. Диагнозы варьировались от «острого психоза на фоне стресса» до «шизотипического расстройства». Таблетки не помогали, записки продолжали появляться. Обращаться было не к кому. Только к самому себе.

Он решил заново, шаг за шагом, воссоздать свой возможный маршрут. Раз он, вероятно, выходил на улицу, нужно пройти этим путём. Может быть, физическое перемещение всколыхнёт память. Как в том старом фильме, где герой возвращался на место преступления, чтобы всё вспомнить. Он снова надел пальто, на этот раз — уличные ботинки. Проверил ключи, бумажник. Всё на месте. Он глубоко вздохнул и открыл входную дверь.

Спускаясь по лестнице, он внимательно смотрел по сторонам. Ступени, перила, стены — всё было знакомо до мельчайших трещин. Ничего необычного. У подъездной двери он на секунду задержался. Что он почувствовал вчера, когда его ладонь легла на эту холодную металлическую ручку? Холод. Ветер. Запах табака. Он вышел на улицу.

Город встретил его шумом, от которого он успел отвыкнуть. Звуки машин, голоса прохожих, где-то лаяла собака. Свет, даже серый и пасмурный, резал глаза. Он постоял на крыльце, пытаясь уловить то самое ощущение из обрывка воспоминания. Запах табака. Он повертел головой. Справа от подъезда, на том же месте, где обычно, сидел на корточках дворник Рашид, покуривая сигарету. Горький, вонючий дым дешёвого табака. Тот самый запах.

Виктор направился к нему. Рашид, увидев его, приветственно кивнул.

— Здравствуй, хозяин. Гуляешь?

— Здравствуй, Рашид. — Виктор остановился рядом. — Ты вчера был здесь?

Дворник удивлённо посмотрел на него, затянулся.

— Конечно, был. Я всегда здесь. Вчера — особенно. Мусора много. Ты же выходил.

— Выходил? — сердце Виктора дало сбой. — Во сколько? Ты не помнишь?

— После обеда, наверное. Часа в три. Ты шёл быстро, я тебе сказал: «Здравствуй», — а ты не ответил. Лицо такое было... — Рашид замялся, подбирая слово. — Белое. Как мел. Я ещё подумал, может, заболел человек.

— Я ничего не говорил? Куда я пошёл?

— Пошёл туда. — Рашид махнул рукой в сторону парка. — К прудам.

К прудам. Старый парк с запущенными прудами, излюбленное место для одиноких прогулок. Он действительно любил там ходить, кругами, часами. Значит, вчера он тоже пошёл туда.

— И всё? Я вернулся?

— Вернулся. Уже вечером, затемно почти. Я тебя не видел, я в подсобку ушёл. Но свет в твоих окнах зажёгся. Я ещё удивился, ты редко свет зажигаешь так рано. Всё в темноте сидишь, как филин.

Виктор переваривал информацию. Значит, он ушёл около трёх, вернулся вечером, зажёг свет. А потом что? Потом — провал. Смерть во сне? Или смерть до сна? Слова Рашида подтверждали лишь факт его выхода и возвращения.

— Спасибо, Рашид, — бросил он и, не дожидаясь ответа, зашагал по направлению к парку.

Старые липы сомкнулись над головой, поглотив звуки города. Дорожка, усыпанная гравием, хрустела под ногами. Он шёл, пытаясь нащупать в памяти хоть что-то, связанное с этим местом вчера. Вот скамейка, на которой он иногда сидел. Вот чугунный фонарь, покосившийся от времени. Всё было знакомо. Слишком знакомо. Память отказывалась выдавать вчерашний день, но зато услужливо подсовывала картинки недельной, месячной давности, создавая сюрреалистическое ощущение дежавю.

Он дошёл до пруда. Вода была тёмной, маслянистой, покрытой ряской у берегов. Он стоял и смотрел на неподвижную гладь, и вдруг почувствовал толчок где-то под ложечкой. Холод. Мокрый холод. Он посмотрел на свою левую руку. Никаких ощущений в руке не было, но на уровне подсознания возникла чёткая ассоциация: рука, погружённая в ледяную воду. Он резко одёрнул руку, хотя она и так висела вдоль тела. Что это? Фантомная боль? Или воспоминание, пробившееся через блок? Он упал в воду? Или его толкнули? Он осмотрелся. Вокруг ни души.

Он присел на корточки у кромки воды, всматриваясь в тёмную глубину. Что он мог там увидеть? Своё отражение? Но увидел другое. У самого берега, почти скрытое тиной, что-то белело. Он протянул руку, кончиками пальцев ухватил мокрую бумажку и вытащил её на свет. Это был смятый, размокший прямоугольник. Точно такой же, как те, что он находил у себя на подушке. С запиской. Его сердце пропустило удар, а затем забилось где-то в горле. Дрожащими пальцами он попытался расправить бумагу. Она была почти уничтожена водой, чернила расплылись, но кое-что ещё можно было разобрать. Фрагмент даты.

«...юля 202...»

Он выронил бумажку, и она, покружившись, снова опустилась на воду, как умирающий мотылёк. Значит, вчера в парке тоже была записка. Он держал её в руках, а потом она оказалась в пруду. Почему? Он выбросил её сам? Потерял, когда падал? Зачем он вообще понёс её сюда? Десятки вопросов жалили мозг, не получая ответов.

И тут он почувствовал это. Ощущение было до жути знакомым, он испытывал его каждый раз в самый неподходящий момент. Звуки начали отдаляться, словно кто-то медленно поворачивал ручку громкости. Краски окружающего мира поблекли, выцвели, превратились в серую массу. Собственное тело стало чужим, невесомым, как воздушный шарик. Голова закружилась, но не как при обычном головокружении. Это было похоже на стремительное падение в глубокий колодец. Туннельное зрение сузилось до маленькой точки, в которой ещё виднелся кусок тёмной воды пруда, а затем погасла и она.