Коллекционер тишины

Глава 1. Анатомия отсутствия

Тишина — это не пустота. Это холст. И Кирилл Аркадьевич Богомолов, звукорежиссёр с тридцатилетним стажем и абсолютным слухом, знал это лучше, чем кто-либо из ныне живущих. Большую часть своей сознательной жизни он провёл, снимая с этого холста невидимые глазу, но осязаемые ухом мазки: шорох оседающей пыли, ультразвуковой плач остывающих ламп накаливания, инфразвуковой гул земной коры. Он коллекционировал тишину так, как другие коллекционируют марки или бабочек, — с той лишь разницей, что его экспонаты нельзя было потрогать. Их можно было только услышать.

Его студия, расположенная в полуподвале старого дома на Таганке, была саркофагом, возведённым во имя абсолютной акустической стерильности. Стены, обитые клиньями поролона, напоминали внутренности какого-то фантастического улья. Пол устилал толстый ворсистый ковёр, гасивший шаги до состояния призрачного шёпота. Здесь не было окон. Воздух подавался через систему бесшумной вентиляции, которая стоила Богомолову половину гонорара за озвучку блокбастера про апокалипсис. Вторую половину он отдал за входную дверь — многослойный бутерброд из стали и свинца, отсекавший даже вибрацию проезжающих по улице грузовиков.

В этом герметичном пространстве Кирилл Аркадьевич чувствовал себя творцом. Его царство освещалось лишь мягким оранжевым светом ламповых индикаторов на микшерном пульте «Нева-Про», который он ласково называл «старушкой». Пульт был аналоговым, тёплым, с кругляшами верньеров, приятно холодящими пальцы. Богомолов презирал «цифру» за её мёртвую стерильность. Он утверждал, что цифровой ноль — это абсолютная чернота, в которой нет жизни, в то время как аналоговая тишина, записанная на магнитную ленту, всегда полна шёпота электронов и дыхания космоса.

Сегодня он работал с новым приобретением. Неделю назад к нему обратился странный заказчик — человек с лицом, лишённым возраста, и манерами похоронного агента. Он представился господином Эшером и попросил сделать запись тишины из двадцати пяти заброшенных мест Москвы и области. Заплатил он щедро, вперёд, пачками хрустящих купюр, пахнущих типографской краской и старыми книгами. Условие было одно: Богомолов должен был не просто привезти записи, но и прослушать их, очистить, оцифровать и свести в единый альбом, который Эшер назвал «Некролог шуму».

Семь дней Кирилл Аркадьевич мотался по Подмосковью на своём пыльном внедорожнике, набитом кофрами с аппаратурой. Он записывал тишину в морге заброшенной больницы имени Кащенко, где даже мыши боялись скрестись. Он стоял с микрофоном-пушкой на рассвете в урочище «Чёрный лес», где, по слухам, в сорок втором замёрз целый батальон, и тишина там была вязкой, как патока, и тяжёлой, словно пропитанной предсмертным ужасом. Он спускался в Власьевские каменоломни, где, выключив фонарь, просидел три часа в абсолютной темноте, слушая, как растут сталактиты, и записывая ту самую великую тишину, что царила на Земле до появления человека.

Но главным трофеем, жемчужиной коллекции, стала запись из Припяти. Эшер каким-то непостижимым образом организовал ему легальный, почти официальный, доступ в зону отчуждения. Три дня Богомолов провёл в городе-призраке, и это перевернуло его представление о тишине. Тишина Чернобыля была не просто отсутствием звуков. Она была активной, агрессивной средой. Она давила на барабанные перепонки, словно столб воды. В ней слышался не ветер, а протяжный стон невидимых частиц, разъедающих бетон и плоть. Радиационный фон, который он физически ощущал металлическим привкусом на языке, казалось, вплёлся в магнитную ленту, сделав запись живой.

Именно эту запись, помеченную на коробке биркой «Припять. Парк аттракционов. Колесо обозрения. Ночь», он и собирался прослушать сейчас.

Кирилл Аркадьевич надел наушники — тяжёлые, закрытые, с бархатными амбушюрами, способные воспроизводить частоты, недоступные человеческому уху. Он любил этот момент перехода. Щелчок — и мир внешний умирает. Остаётся только мир внутренний, мир записанной пустоты. Он вставил катушку с плёнкой в магнитофон «Студер», поправил очки в тонкой золотой оправе и нажал клавишу воспроизведения.

Сначала был шип. Тот самый ламповый, тёплый шип магнитной ленты, который для Богомолова звучал слаще любой симфонии. Затем он стих, сменившись вакуумом. В наушниках разлилась тишина Припяти. Она была густой и какой-то неровной, шершавой. Богомолов прикрыл глаза, мысленно переносясь в то место. Он вспомнил ржавое колесо обозрения, застывшее на фоне багрового закатного неба, пустые глазницы аттракционов, мёртвые кресла, покачивающиеся без единого скрипа.

Он медленно двинул ползунок громкости вверх, выкручивая преампы до предела. Тишина должна была остаться тишиной, просто стать громче. Но вместо этого в ней прорезалось нечто иное. На грани слышимости, где-то в инфразвуковом спектре, возник ритм. Медленный, подчёркнуто чёткий, не похожий на биение сердца. Скорее, на замедленную запись шагов. Бум... Бум... Бум...

Богомолов нахмурился. Артефакт? Наводка от какого-нибудь военного радара, работающего в зоне? Он потянулся к эквалайзеру и начал безжалостно вырезать низкие частоты. Двадцать герц, восемнадцать, пятнадцать. Ритм исчез, но вместе с ним исчезла и часть «воздуха», жизненной достоверности записи. Тишина стала плоской, мёртвой, цифровой. Кирилл Аркадьевич поморщился и вернул ползунки назад. Лучше уж странный ритм, чем стерильность.

Он снова закрыл глаза, решив игнорировать помеху, погрузиться в атмосферу. И тут он услышал голос. Вернее, не голос. Шёпот. Такой тихий, что поначалу мозг отказывался идентифицировать его как человеческую речь, списывая на акустическую иллюзию, рождённую усталостью. Шёпот был вплетён в ткань шипения ленты, как паутина в углы заброшенного дома.

«...нет, это моё право...» — шелестело в левом канале.

Богомолов резко распахнул глаза и уставился на магнитофон. Лента вращалась плавно, индикаторы уровней мерно покачивались в зелёной зоне. Он выругался про себя. Невозможно. Он лично, своими руками, проклеивал склейки, он прослушивал чистые участки. На плёнке не могло быть речи. Это противоречило законам физики и здравого смысла.

Он перемотал запись на несколько секунд назад. Снова тот же отрезок тишины. Снова шипение. И снова, едва слышно, на самом краю динамического диапазона:

«...ты слишком долго ждал. Теперь я...»

Кирилл Аркадьевич сдёрнул наушники. Сердце бухнуло в груди с той самой частотой, которую он только что вырезал эквалайзером. В студии было абсолютно тихо. Слышно было только гудение ламп в пульте, похожее на пение комара. Рука сама потянулась к графину с водой, стоявшему на краю стола. Он налил полстакана, рука чуть дрожала. Вода была тёплой и невкусной.

— Спокойно, — сказал он вслух, просто чтобы услышать звук живого голоса. — Это наводка. ВЧ-наводка на тракт звукоснимателя. Или паразитная модуляция. Это Припять, там фон лютый, вот и лезет всякое дерьмо.

Он сам не поверил своим словам. Слишком долго он работал со звуком, чтобы не отличить наводку от осмысленной речи. Фразы были слишком чёткими интонационно. В них чувствовалась воля. Спор.

Налив виски в стакан вместо воды, он сделал большой глоток. Обжигающая жидкость прокатилась по пищеводу, возвращая ощущение реальности. Эшер заплатил за мистику? Он получит мистику. Богомолов — профессионал. Он не может просто взять и позвонить заказчику со словами: «Простите, ваша тишина разговаривает, я боюсь». Это разрушит его репутацию.

Он решил подойти к проблеме системно. Для начала нужно было переписать плёнку на цифровой носитель и прогнать через спектральный анализ. Разложить шёпот на синусоиды, посмотреть на форму волны. Может быть, это какой-то хитрый дефект ленты. Паразитное эхо, наложившееся само на себя и сложившееся в подобие слов. В акустике и не такие чудеса бывают.

Он надел наушники снова. На этот раз не так плотно, одно ухо оставил открытым, чтобы слышать реальный мир — привычка, выработанная годами студийной работы. Он запустил оцифровку в реальном времени, выводя сырой сигнал с магнитофона на вход звуковой карты. Программа «СпектраЛаб», которой он пользовался для реставрации старых записей, отрисовала на мониторе зелёную змейку волновой формы.

Плёнка крутилась. Богомолов слушал. На этот раз голоса были смелее. Они словно поняли, что их обнаружили.

«...старый...» — прошипел один, тот, что был резче, с металлическим оттенком. — «...сосуд истончился...»

«...зато слух абсолютный, — ответил второй, более вкрадчивый, текучий, как вода. — Ты не понимаешь прелести. Он нас слышит. Он нас запи-сы-ва-ет...»

Последнее слово было произнесено по слогам, с издевательской ласковостью. У Богомолова по спине побежали мурашки размером с горошину. Это был не просто шёпот в эфире. Они говорили о нём. Они знали, что он их слушает. Прямо сейчас.

Он взглянул на спектрограмму. Там, на частотах от трёхсот до трёх тысяч герц, в диапазоне человеческой речи, плясали едва заметные всплески. Они не были случайным шумом. В их расположении прослеживалась чёткая формантная структура, характерная для гласных звуков. Кто-то или что-то модулировало тишину, создавая голос из ничего.

Кирилл Аркадьевич почувствовал знакомый укол азарта, смешанный с ледяным холодком страха. Страх он умел сублимировать в работу. Это спасало его в Афганистане, куда он попал ещё срочником, в составе звуковой разведки. Они сутками сидели в засадах, слушая эфир, выискивая в шорохе радиопомех переговоры душманов. Тогда он впервые понял, что тишина может убивать. Что в ней прячется смерть. И вот теперь смерть, кажется, заговорила напрямую.

Он остановил плёнку. Тишина в наушниках стала абсолютной, гнетущей. Нужно было послушать другие записи. Может, это брак только этой катушки? Хотя он знал, что это не так. Он чувствовал это тем самым шестым чувством звукаря, которое позволяло ему за секунду определить неисправный конденсатор в усилителе или фальшивую ноту в оркестре. Зерно сомнений было посеяно.

Он полез в сейф, где в идеальном порядке, при постоянной влажности и температуре, хранились его плёнки. Пальцы пробежались по корешкам коробок. «Хоспис. Комната ожидания. 03:00». «Звонница Ивана Великого. До набата». «Квартира №66. Пустошь». Последняя запись была сделана в его собственной квартире, когда он, экспериментируя, оставил микрофон включённым на неделю, уехав в командировку. Квартира была пуста, но запись получилась удивительно насыщенной: там был и скрип рассыхающегося паркета, и гул водопроводных труб, и ультразвуковой свист зарядки от телефона. Обычный бытовой шум пустоты. Он решил начать с неё, как с эталона.

Поставив катушку, он включил воспроизведение. Квартира встретила его привычным звуковым ландшафтом. Он помнил каждый скрип, каждый шорох. Всё было на своих местах, мирно, спокойно. Он уже хотел выдохнуть с облегчением, списав Припять на радиоактивную галлюцинацию, как вдруг услышал это снова.

В записи из пустой квартиры, которую он знал как свои пять пальцев, появился новый звук. Это был не шёпот. Это был скребок. Такой звук издаёт ноготь, медленно проведённый по натянутой мембране динамика. Скребок был не хаотичным. Он повторялся с определённым интервалом, словно некто невидимый прохаживался по комнате, ведя пальцем по стенам, по мебели, по корпусам его дорогих колонок.

Скррр... Тишина. Пауза в три удара сердца. Скррр... снова.

«Кто здесь?» — мысленно спросил Богомолов, глядя на мёртвые индикаторы пульта.

Запись ответила ему шёпотом. Тем самым, вкрадчивым, из Припяти:

«...он нас слышит... мы здесь...»

Голос звучал не из плёнки. Он звучал в комнате. Слева. Из того самого динамика ближнего поля, который воспроизводил сигнал из записи. Кирилл Аркадьевич медленно, как в кошмарном сне, повернул голову. На чёрной, матовой поверхности диффузора динамика, в том самом месте, где должна была вибрировать звуковая катушка, лежала пыль. Она двигалась. Пылинки подрагивали, складываясь в ритмический узор, синхронный со скребущим звуком в наушниках. Физика этого явления была немыслимой. Звук не мог так избирательно воздействовать на материю. Это материя реагировала на нечто иное, что пряталось в звуке.

Он снял наушники. В студии стояла звенящая тишина. Та самая, которую он так любил. Но сейчас она казалась ему засадой. Он чувствовал себя не в звукоизолированном бункере, а на открытой сцене, окружённый невидимой публикой. Публикой, которая ждала его следующего шага.

Кирилл Аркадьевич встал. Ноги были ватными. Он прошёл к стеллажу с аппаратурой, стараясь не смотреть на динамики. Ему нужно было доказательство. Материальное, осязаемое. Он достал старенький катушечный диктофон «Репортёр-5», который обычно использовал для записи полевых заметок. Железная, надёжная машина. Он положил его на стол, нажал кнопку записи и поднёс встроенный микрофон к диффузору основного монитора.

— Говорите, — произнёс он в пустоту, чувствуя себя полным идиотом. — Я знаю, что вы здесь. Если вы можете модулировать шум, сделайте это сейчас. Я записываю.

Он отмотал плёнку на основном магнитофоне к началу фрагмента со скребком и снова включил воспроизведение. На этот раз он слушал «вживую», без наушников, направляя микрофон «Репортёра» прямо на источник звука. Комната наполнилась тихим, зудящим шорохом. Звук был нелокализуем. Казалось, он исходит отовсюду, струится из углов, капает с потолка.

Шёпот вернулся. Теперь он был разборчив даже для невооружённого уха.

«...не суетись... мы не враги... пока...»

«Пока» прозвучало с особым нажимом, как щелчок предохранителя.

Богомолов, превозмогая ужас, скрупулёзно записывал. Его профессиональная натура боролась с первобытным инстинктом. Он должен был зафиксировать это. Весь мир гонялся за призраками с тепловизорами и микрофонами, пытаясь поймать хоть слово с того света. А тут целый диалог в его студии!

«...зачем он записывает? Он думает, это кому-то покажет?» — проскрежетал третий голос, более низкий, грудной, идущий словно из-под пола.

«...тихо ты... не смей...» — оборвали его два первых хором.

Запись оборвалась резко, словно кто-то выдернул шнур из розетки. Богомолов вскочил, подбежал к магнитофону. Катушка замерла. Он точно помнил, что заправлял плёнку с двадцатиминутным запасом. Рывком нажав на перемотку, он понял — плёнка цела, механизм исправен. Просто на том месте, где должен был продолжаться спор, зияла абсолютная, мёртвая тишина. Даже без привычного шипения ленты. Как будто некто стёр звук самой материи.

Он схватил диктофон «Репортёр», на который дублировал запись. Руки тряслись так, что он едва не уронил его. Перемотка. Пуск. Из крошечного динамика полился его собственный, жалкий от страха голос: «Говорите... Я знаю, что вы здесь...». Затем шорох. Затем — тишина. На том месте, где в комнате звучал хор загробных шёпотов, на плёнке «Репортёра» не было ничего. Только глухой, равнодушный шум пустоты.

Кирилл Аркадьевич почувствовал, как к горлу подступает тошнота. Они не просто говорили. Они были разумны настолько, чтобы избирательно стирать себя с одних носителей, оставаясь на других. Или, что было ещё страшнее, они существовали только в его голове? Но тогда откуда скребущийся звук? Откуда движущаяся пыль?

Он снова взглянул на динамик. Пыль была неподвижна. Весь мир за пределами его бешено колотящегося сердца казался застывшим в янтаре.

Решение пришло внезапно, как вспышка. Эшер. Заказчик с лицом покойника. Он всё знал. Он не просто заказал запись тишины, он заказал доставку. Доставку этих тварей прямо в студию, в саркофаг, отрезанный от всего мира. А Богомолов, старый дурак, жадный до денег и редких акустических ощущений, сам открыл им дверь. Точнее — магнитную головку.

Он подошёл к столу, где лежал клочок бумаги с номером телефона, записанным рукой Эшера. Цифры были выведены старомодным, каллиграфическим почерком. Кирилл Аркадьевич схватил трубку проводного телефона — единственного средства связи в этом склепе, так как мобильная связь сюда не проникала. Аппарат был старый, дисковый, чёрный, словно надгробный камень. Он поднёс трубку к уху.

Тишина.

Он нажал на рычаг. Никакого гудка. Абсолютный ноль. Телефон, который всегда работал, был мёртв. Даже эфирного треска не было в линии. Как будто провод, идущий сквозь стены к распределительному щитку, обрезан.

— Не смешно, — прохрипел Богомолов в никуда.

В ответ в мёртвой трубке раздался знакомый вкрадчивый шёпот, но на этот раз чистый, без помех, словно собеседник находился в соседней комнате:

«...не звони ему... он всего лишь проводник... а мы — твой слушатель...»

Богомолов с криком отшвырнул трубку. Она повисла на витом проводе, раскачиваясь, как маятник. Из микрофона трубки, обращённой к нему раструбом, всё ещё доносился тихий, булькающий смех.

Нужно было уходить. Немедленно. Прямо сейчас. Бросить всё — студию, оборудование, бесценный архив — и бежать наверх, к людям, к свету, к уличному шуму. Но, повернувшись к двери, он наткнулся взглядом на главную катушку. Ту самую, из Припяти. Она была помечена не только биркой. Прямо на ржавом металлическом сердечнике, там, где наматывается лента, он увидел крошечную царапину. Нет, не царапину. Букву. Это была «Альфа». Он готов был поклясться, что раньше её не было.

Дрожащими пальцами он снял коробку с полки и поднёс к глазам. За «Альфой» следовала «Омега», а затем ещё несколько символов, которые он не мог прочесть, так как они были нанесены крошечным кеглем и в зеркальном отражении. Символы не были выцарапаны. Они были словно вытравлены изнутри металла, проступая на поверхности серой патиной.

Он понял, что просто так уйти не получится. Весь его профессиональный путь, вся его жизнь, посвящённая записи тишины, была лишь прелюдией к этой встрече. Тишина больше не была пассивным объектом наблюдения. Она стала активным хищником. И она выбрала его своим голосом.

Страх сменился странным, парализующим оцепенением. Любопытство, это акустическое сладострастие, снова подняло голову. Они говорили о «сосуде». Они говорили о «слухе». Они обсуждали, кто будет «хозяином». Значит, у них есть цель. Значит, пока он нужен им живым. Пока он слушает, он в безопасности. Или наоборот — чем дольше он слушает, тем ближе его гибель.

Он заставил себя сесть обратно в кресло. Спина была мокрой от пота. Он посмотрел на своё отражение в тёмном стекле выключенного монитора. Уставший пожилой мужчина с седыми висками и мешками под глазами. Сосуд. Сосуд для чего? Для голосов? Для множества сущностей, что спорили сейчас в магнитных полях его студии?

— Что вам нужно? — спросил он в пространство, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — Зачем вы здесь?

Вопрос повис в воздухе. Тишина в студии была полной. Но теперь он знал, что это ложь. Он потянулся к пульту и нажал кнопку записи на всех свободных каналах. Пусть пишут. Пусть всё пишут. Если ему суждено сойти с ума или умереть, он оставит после себя величайшую запись в истории человечества — документальную фиксацию собственной одержимости.

Он перемотал плёнку Припяти к самому началу. Затем включил её снова. Ползунки громкости — до упора вверх. Наушники — на голову. Полное погружение. Шипение ленты потекло в уши, но на этот раз оно не было хаотичным. Оно структурировалось, обретало форму, становилось осмысленным шумом, похожим на дыхание спящего Левиафана.

И из этого шума, медленно, словно проступая из тумана, начали проявляться голоса. Их были не два, не три. Их был легион. Тысячи шёпотов, сливающихся в единый, монотонный, завораживающий хор. Они спорили, перебивая друг друга, как зрители в театральном партере перед началом представления. Представления, главным героем которого должен был стать он.

«Я поведу... я лучше знаю...»

«Нет, я старше... я помню Сожжение...»

«Ты слаб... ты растворился в эхе...»

«А я звонок... я буду кричать его голосом...»

«Тссс... Он снова слушает... слушает...»

Богомолов зажмурился так сильно, что перед глазами поплыли красные круги. Он хотел сорвать наушники, но тело не слушалось. Мышцы налились свинцом. Звук проникал в него, резонируя с каждой костью, с каждым зубом. Казалось, ещё немного, и его череп начнёт вибрировать на частоте этого дьявольского конклава.

И вдруг всё стихло. Резко, как обрубленная гильотиной нить. В наступившей тишине раздался новый голос. Он не был похож на остальные. Он был тихим, далёким и невыразимо печальным. Голос, который звучал не из наушников, а словно из центра его собственной головы, из той точки, где сходятся нейронные связи.

«Не бойся их. Они просто шум. Я — Тишина. Я ждала тебя так долго. Ты единственный, кто слышит Меня по-настоящему. Слушай Меня. Только Меня. Слушай...»

И Кирилл Аркадьевич Богомолов, коллекционер тишины, впервые в жизни испугался по-настоящему. Потому что этот голос был голосом самой пустоты, которая смотрела на него из-за границы слышимого мира и улыбалась. И он понял, что слушать этот голос — единственное, что ему осталось. Он стал заложником своей коллекции. Архивариусом собственного безумия. И это безумие только начинало петь свою арию.

Где-то на краю сознания мелькнула мысль о жене, о дочери, живущих в другом городе. О том, что он не звонил им уже месяц. Но мысль эта тут же потонула в вязкой, сладкой мелодии, которую наигрывала у него в мозгу вселенская пустота. Он открыл глаза и увидел, что индикаторы на пульте больше не реагируют на запись. Они горели ровным, неестественно ярким, потусторонним зелёным светом, словно глаза волка в ночи.

Он потянулся к ползункам эквалайзера. Ему хотелось подкрутить высокие частоты, сделать голос «Тишины» ещё чище, ещё прекраснее. Его пальцы коснулись холодных металлических ручек. И в этот момент свет в студии моргнул. Раз, другой. Лампы в пульте загудели громче, на пределе слышимости, входя в резонанс с голосом. Запахло озоном и горячей пылью.

Тишина набирала силу. Она больше не пряталась за шумами. Она выходила на авансцену. И Кирилл Аркадьевич, замерев с протянутой к пульту рукой, превратился в соляной столп, в единственного зрителя и одновременно в музыкальный инструмент для симфонии, которую никто из живых ещё не слышал. Он понял: когда пластинка кончится, наступит та, истинная Тишина, ради которой он и жил. Абсолютная. Вечная.

Он засмеялся. Это был тихий, сухой смех, похожий на шелест осенних листьев. Плёнка продолжала крутиться, записывая тишину студии. Но теперь в этой тишине, если прислушаться, можно было различить не только шёпот призраков. В ней слышался новый звук. Звук медленно, песчинка за песчинкой, разрушающейся человеческой души. Процесс, за которым породу наблюдают с той стороны, где нет ни звука, ни ярости. Только молчание. Которое умеет ждать. И ждало оно именно его. Богомолова. Коллекционера собственной смерти, расставленной по полочкам и заархивированной с любовью.

Глава 2. Резонанс бездны

Студийный полумрак сгустился до консистенции киселя. Кирилл Аркадьевич Богомолов всё ещё сидел в своём акустическом кресле, но уже не чувствовал его опоры. Тело стало чужим, невесомым, словно ватный манекен, напичканный звонкой пустотой. Смех, тот самый сухой, шелестящий смех, застрял в горле и оборвался внезапно, оставив после себя металлический привкус страха. В студии стояла та абсолютная тишина, которую он когда-то так страстно желал поймать, но теперь она не была пустой. Она была беременна множеством невысказанных слов, злых и терпеливых.

Он попытался пошевелить рукой. Пальцы, только что тянувшиеся к верньерам эквалайзера, лежали на подлокотнике безвольно, словно дохлые пауки. Сознание, затуманенное вторжением потустороннего шёпота, медленно возвращалось к реальности, но реальность эта стала зыбкой. Лампочки индикаторов на пульте «Нева-Про» горели ровным, неестественно ярким зелёным огнём, не мигая. Они напоминали глаза ночного зверя, застывшего перед прыжком. Магнитофон «Студер» молчал, катушка замерла, но Богомолов готов был поклясться, что плёнка продолжает вращаться, просто очень медленно, невидимо для глаза, издавая неслышимый ультразвуковой скрип.

— Очнись, — сказал он сам себе, но губы не разомкнулись. Слова прозвучали только в голове, отозвавшись гулким эхом в пустых коридорах сознания.

Ответ пришёл немедленно. Не снаружи, из динамиков, а прямо в костный мозг, в ту точку за ушами, где анатомы помещают орган равновесия. Ответ был многоголосым, слоистым, словно акустический торт, испечённый в аду.

«Очнулся... очнулся... он думает, что очнулся...»

«Не думает. Боится. Чувствуешь адреналин? Сладкий...»

«Дай ему время. Пусть привыкнет. Сосуд должен быть спокоен, иначе треснет».

Кирилл Аркадьевич зажмурился. Это был классический приём акустической дезориентации, знакомый ему по военному прошлому. Когда не можешь определить источник звука, мозг начинает паниковать. Нужно локализовать врага. Он заставил себя открыть глаза и осмотрел студию. Помещение было всё тем же: поролоновые клинья на стенах, глухой ковёр на полу, свинцовая дверь. Но в самом воздухе появилась какая-то зернистость, словно пространство наполнилось мельчайшей пылью. Пылинки висели неподвижно, подсвеченные зелёным светом индикаторов, и складывались в едва заметные геометрические узоры.