- -
- 100%
- +
Глава 1. Коэффициент отторжения
Лифт, отделанный матовым черным камнем, пах озоном и дорогим кондиционером для белья. Запах был стерильным, лишенным всякой жизни, как и всё здание «Пантеона» — крупнейшего в стране агентства по подбору персонала. Когда-то здесь пахло бумажной пылью и дешевым кофе из автомата, но прогресс не стоял на месте. Теперь в холле журчала живая стена из мха, а охранники носили форму, напоминающую облачение космических офицеров.
Алексей стиснул зубы, глядя на свое отражение в полированной стали дверей. Высокий, худощавый, с залегшими под глазами тенями, он выглядел так, будто не спал неделю. Это было почти правдой. Бессонница стала его постоянным спутником после провала последнего проекта. Архитектурное бюро, которое он возглавлял, развалилось, клиенты разбежались, а кредиторы обзванивали его телефон с настойчивостью голодных чаек. Именно отчаяние, липкое и унизительное, привело его в «Пантеон», где, согласно рекламным проспектам, «нейродинамический алгоритм Немезида-7 подбирает идеальный профессиональный симбиоз».
Лифт дернулся и пополз вверх. Вместо музыки в кабине звучал инфразвуковой гул, якобы настраивающий мозговые волны на продуктивный лад. Алексею он казался похоронным звоном.
Двери разъехались беззвучно, открывая вид на просторный опенспейс, залитый холодным светом. Сотрудники в светло-серой униформе, похожие на обслуживающий персонал частной клиники, скользили между прозрачными перегородками. В воздухе витал аромат лаванды и чего-то металлического, едва уловимого. Кровь? Железо? Электронные мозги, просчитывающие судьбы?
— Господин Ветров? — перед ним материализовалась девушка с идеальной осанкой и планшетом в руках. На бейджике значилось: «Серафима, менеджер по интеграции».
— Да, — сухо ответил он.
— Прошу за мной. Комиссия ожидает.
Они прошли через лабиринт стеклянных перегородок, за которыми кипела странная работа. В одной из комнат молодой мужчина с закрытыми глазами начитывал текст, а компьютер рисовал трехмерную модель его голосовых модуляций. В другой — двое людей сидели друг напротив друга, их запястья соединял блестящий провод, а на лицах застыло выражение мучительного транса. Алексей поежился.
— Вам холодно? — спросила Серафима, не оборачиваясь. Голос у нее был лишен интонаций, словно она сама являлась частью интерфейса. — Климат-контроль подстраивается под ваши биопараметры.
— Мне не холодно, — ответил Алексей. — Мне... неуютно.
— Это нормальная реакция психики на новизну обстановки. Ваш индекс нейротизма слегка повышен. Рекомендую медленное диафрагмальное дыхание.
Алексей хмыкнул. Он ненавидел непрошеные советы, особенно от людей, которые говорили так, будто зачитывали инструкцию к тостеру.
Они вошли в небольшой конференц-зал, стены которого были покрыты матовыми черными панелями, поглощающими свет. В центре, в круге единственной лампы, стояло два кресла. Одно пустовало. Во втором сидел человек, которого Алексей мечтал никогда больше не видеть.
Максим Орловский.
Тот самый Орловский, с которым они грызлись в архитектурном институте, как два паука в одной банке. Тот самый, который увел у Алексея грант на стажировку в Токио. Который устроил показательное разнос на защите его дипломного проекта, назвав расчеты «инфантильными фантазиями дилетанта». Который основал собственное дизайн-бюро и теперь, судя по слухам, находился на грани банкротства после скандала с обрушением декоративной конструкции в бизнес-центре.
Рыжеватые, вечно взлохмаченные волосы Максима были все такими же непокорными. Уголки губ нервно подергивались. Он сидел, закинув ногу на ногу, в нарочито расслабленной позе, но побелевшие костяшки пальцев, сжимавших подлокотники, выдавали его напряжение с головой.
— Ты? — выдохнул Алексей, останавливаясь на пороге. Ярость, старая, заплесневелая, но все еще острая, шевельнулась под ложечкой.
— Я, я, — Орловский скривился в усмешке, больше похожей на оскал. — Присаживайся, коллега. Не стой столбом. Сквозняк создаешь, а у меня, знаешь ли, нервная система не казенная.
Серафима, проигнорировав вспышку напряжения, мягко подтолкнула Алексея ко второму креслу.
— Прошу садиться. Согласно нашим данным, вы знакомы. Это оптимально. Первичный социальный контекст ускоряет процесс нейросенсорной синхронизации. Ненависть — более сильный катализатор, чем равнодушие. Энергетическая амплитуда эмоции выше.
— Что за бред? — Алексей резко обернулся к девушке. — Какой еще синхронизации? Мне сказали, что здесь подбирают пару для совместного проекта. Тавтология какая-то... Я думал, это образно.
— Это буквально, — голос раздался откуда-то из темноты, и в круг света шагнул сутулый мужчина в мятом лабораторном халате поверх дорогого костюма. У него было лицо ученого-фанатика, уставшее, с лихорадочным румянцем на впалых щеках и глазами, горящими болезненным энтузиазмом. — Меня зовут Глеб Ильич Серебрянский. Я главный архитектор проекта «Тандем». И поверьте, господа, сегодня один из самых важных дней в вашей никчемной жизни.
Алексей и Максим не сговариваясь, переглянулись, и в этом коротком взгляде читалось нечто общее, мгновенное, почти первобытное согласие: этот человек им крайне неприятен.
Серебрянский тем временем взмахнул рукой, и черные панели стен ожили, превратившись в гигантские экраны. Заструились графики, диаграммы нейронных связей, побежали строки медицинских показателей.
— Вы оба — архитекторы, — заговорил он тоном лектора, обращающегося к нерадивым студентам. — Оба талантливы, но несостоятельны. Идеалисты-одиночки. Ветров — перфекционист, подавляющий эмоции, что приводит к срывам сроков и психосоматике. Орловский — импульсивный генератор идей, страдающий синдромом дефицита внимания и патологической неспособностью доводить начатое до конца. По отдельности — брак эволюции, профессиональный мусор.
— Послушайте... — начал было Максим, привставая, но Серебрянский жестом пригвоздил его к месту.
— Молчать! Когда я говорю, нейроны в вашем мозгу должны выстраиваться в позу внимания. Смотрите сюда.
На центральном экране возникла проекция двух полушарий мозга, вращающихся в такт.
— Система «Немезида» провела глубочайшее сканирование ваших когнитивных профилей. Мы проанализировали миллиарды вариантов совместимости. С вероятностью девяносто семь и восемь десятых процента ваш тандем признан идеальным. Вы — две половинки одного разрушенного сознания. Максим — правое полушарие, образное, творческое, хаотичное. Алексей — левое, логическое, структурное, подавляющее. Вместе вы — гений. Поодиночке — никто.
— Это какая-то ошибка, — сухо произнес Алексей, чувствуя, как холодеют кончики пальцев. — Мы с этим человеком несовместимы на биологическом уровне. Один его запах вызывает у меня рвотный рефлекс.
— Не льсти себе, Ветров, — парировал Максим. — Твой одеколон вперемешку с формальдегидом тоже не букет роз. От тебя за версту несет неудачником.
— Заткнитесь, — беззлобно бросил Серебрянский. — Ваша так называемая ненависть — это всего лишь резонанс непрожитых обид и подавленной зависти. Это энергия. Мы оцифровали её. Упаковали. И теперь используем как топливо. Эффект синергии. На ненависти держатся самые прочные империи, господа. Мы просто перенесли этот закон в нейробиологию.
Он подошел ближе, и в его руках блеснули два металлических предмета. Тонкие, матовые браслеты без единого шва, похожие на дорогие медицинские датчики.
— Познакомьтесь с вашим новым лучшим другом. Нейроинтерфейс «Сиам-4». Проще говоря, это смирительная рубашка двадцать второго века.
— Что это значит? — напрягся Алексей, отодвигаясь от протянутого браслета, как от ядовитой змеи.
— Это значит, — Серебрянский хищно улыбнулся, — что с момента активации вы станете единым организмом.
Он защелкнул холодный металл на запястье Максима. Тот дернулся, но было поздно. Браслет с тихим шелестом обжал руку, по нему пробежала едва заметная голубая искра.
— Да ты рехнулся! — Максим вскочил, пытаясь поддеть ногтем гладкий край, но металл будто прирос к коже, не сдавливая, но и не поддаваясь.
— Сядьте, — в голосе Серебрянского прорезалась сталь гипнотизера. — Вы находитесь под контрактом. В договоре был пункт о «применении инвазивных методов нематериальной мотивации». Вы его подписали, когда согласились на списание долгов.
Алексей похолодел. Вспышка памяти ударила под дых: он действительно подмахнул кипу бумаг в электронном виде, не читая, доведенный до ручки звонками коллекторов. Юристы «Пантеона» не оставляли шансов.
Серафима бесстрастно заломила его руку и профессионально защелкнула браслет на его запястье, прежде чем он успел оказать сопротивление. По коже тут же разлилось странное тепло, поднимаясь вверх к локтю, плечу и затылку. Перед глазами на миг потемнело.
— Что... что вы делаете? — прохрипел Алексей.
— Настройка нейронной петли, — пояснил Серебрянский. — Сейчас система калибруется. Вы чувствуете прилив тепла? Это активируются зеркальные нейроны. Процесс необратим, так что не советую напрягаться. Стресс ускоряет спайку.
Максим стоял, тяжело дыша и глядя на свою руку безумными глазами. Желваки ходили ходуном.
— Что значит «необратим»? — тихо спросил Алексей. Внутри нарастала паника, холодная, расчетливая, требующая немедленного плана побега. Но плана не было. Выхода не было.
— Это значит, — Серебрянский достал из нагрудного кармана электронную сигарету и затянулся густым сладковатым паром, — что теперь вы работаете в паре. Не просто работаете. Живете. Дышите. Соображаете. Отныне вы проводите вместе двадцать четыре часа в сутки.
— Что за чушь! — взорвался Максим. — У меня квартира. У меня дела. Женщины, в конце концов!
— Ах да, женщины, — Серебрянский посмаковал слово с оттенком брезгливости. — Индивидуальные половые контакты исключены. Любая попытка уединиться или разорвать физическую дистанцию далее чем на пятьдесят метров вызовет невыносимую нейронную боль. Сначала придет мигрень, затем ломота в костях, затем судороги. Смерть от болевого шока наступает на расстоянии ста метров через час-полтора. Система требует, чтобы вы были вместе. Всегда. Спать, есть, мыться, ходить в туалет — только в присутствии друг друга. Ваши биоритмы должны настроиться на единый лад. Как у сиамских близнецов.
В комнате повисла звенящая тишина. Алексею показалось, что даже свет лампы стал ярче, выжигая сетчатку. Он смотрел на Максима, а Максим смотрел на него. Впервые за долгие годы вражды в их взглядах не было ни капли ненависти. Был только ужас. Общий, разделенный на двоих, первобытный ужас перед клеткой, в которую их засунули.
— Вы не посмеете, — выдохнул Алексей, но голос предательски дрогнул. — Это похищение. Это незаконно.
— Абсолютно законно, — Серебрянский с наслаждением выдохнул клуб дыма, и тот причудливо изогнулся в луче света, как воплощение змея-искусителя. — «Пантеон» — частная корпорация с государственной лицензией на поведенческие эксперименты в рамках национальной программы повышения трудового ресурса. Таких пар, как вы, уже пятнадцать по стране. Скоро будет пятьсот. Государство устало от разобщенности. Вы — новая модель трудовой единицы. Человек-плюс.
Максим вдруг глухо рассмеялся. Смех этот, нервный, лающий, был страшнее его обычного крика.
— Слышишь, Ветров? Мы теперь даже в сортир вместе будем ходить. Представляешь эту идиллию? Будем держать друг друга за ручку, как в детском саду.
— Заткнись, — сквозь зубы процедил Алексей. — Дай подумать.
— А что тут думать? — Максим вскинул руку с браслетом. — Нас скрутили. Ты юрист по образованию или кто? Ты же у нас зануда-законник. Где твои хваленые поправки на конституцию?
Внезапный звон в ушах заставил обоих замолчать. Странное ощущение чужеродного вторжения в виски, словно сотни крошечных игл начали прошивать костную ткань.
— О! — Серебрянский оживился, взглянув на наручные часы. — Процесс пошел. Первая синхронизация каналов. В ближайшие минуты вы начнете слышать друг друга. Пока не слова, а лишь импульсы. Эмоциональный шум. Не пугайтесь. Это называется акустической тенью подсознания.
Алексей замер, прислушиваясь. В висках действительно стоял гул, но сквозь него, словно помехи в радиоприемнике, пробивались обрывки... чувств? Злоба, острая, почти красная. Страх, липкий, болотный. И что-то еще, глубокое, тоскливое, похожее на тоску по потерянной матери. Черт, это чувство было не его. У него мать была жива и здорова, жила на даче и выращивала георгины. Но чувство было настолько ярким и живым, что на глазах выступили слезы.
— Эй, Ветров, ты чего? — Максим смотрел на него с брезгливым удивлением. — У тебя глаза на мокром месте. Решил истерику закатить?
Но в голосе Орловского не было прежней уверенности. Он тоже чувствовал неладное. Его левая рука непроизвольно сжалась в кулак, когда Алексей мысленно выругался. Нервный тик правого глаза. Характерный симптом Алексея.
— Мы подхватили друг у друга привычки, — прошептал Алексей, глядя на сжатый кулак Максима. — Я всегда сжимаю кулак, когда злюсь. Левый.
Максим тупо уставился на свою ладонь.
— А я дергаю глазом... Я дергаю глазом, когда нервничаю, — медленно произнес он. — Это моя фишка. Ты никогда не дергал глазом, Леша. Я знаю. Я изучал тебя в институте, перед тем как разгромить твой проект. Твоим слабым местом была правая бровь.
— Вы начинаете обмениваться нейромоторными шаблонами, — с довольным видом хирурга, наблюдающего за успешной операцией, пояснил Серебрянский. — Это первый этап. Скоро вы начнете чувствовать физическую боль друг друга. Затем придут общие сны. А где-то через месяц в вашей шишковидной железе сформируется общий эмоциональный центр. Вы перестанете понимать, где кончается ваша личность и начинается личность напарника. Вы станете идеальной командой.
Он развернулся и направился к выходу из зала. Черные панели погасли, свет лампы потускнел.
— Постойте! — крикнул Алексей. — А работа? Что мы должны делать? Какой проект?!
Серебрянский задержался у двери и, не оборачиваясь, бросил через плечо:
— У вас нет задания. Ваша задача — выжить и не сойти с ума за три месяца. Если через девяносто дней вы останетесь дееспособны и покажете коэффициент слияния выше ноля целых семи десятых, мы допустим вас к проектированию. Если нет — вас спишут в утилизатор. Ресурс «Пантеона» не должен пропадать даром. Квартиру для вас уже подготовили. «Сиам» зафиксировал биометрию ваших кредитных карт и аккаунтов. Теперь у вас все общее. Привыкайте.
Дверь за ним закрылась с мягким вакуумным шелестом. В комнате остались только они двое и Серафима, все так же бесстрастно глядящая в планшет.
— Я отвезу вас в новые апартаменты, — объявила она. — Прошу следовать за мной. Попытка бегства или членовредительства будет пресечена системой через генерацию нейрогенного паралича.
Автомобиль, похожий на вытянутую капсулу без окон, плавно скользил в транспортном потоке. Город за бортом угадывался лишь по вибрациям и приглушенным шумам. Алексей сидел, вжавшись в угол кожаного сиденья, насколько это позволяло расстояние. Максим разместился в противоположном углу, отвернувшись к глухой стене.
Тишина была хуже крика. В тишине громче всего слышался чужой пульс. Алексей не знал, чудится ему это или нет, но ему казалось, что в висках ухают два сердца — его собственное и... чужое? Более частое, сбивчивое. Орловский боялся. Панически. И его страх каким-то непостижимым образом передавался по воздуху, игнорируя законы физики.
— Прекрати, — не выдержал Алексей.
— Что прекратить? — голос Максима был глухим, измученным.
— Бояться. У меня от тебя давление скачет.
Орловский повернул голову. В полумраке кабины его лицо казалось чужим, вылепленным из воска.
— А ты не слушай. Отключи свою паранойю. Ты всегда был трусом, Ветров. Еще с первого курса, когда боялся отвечать у доски без конспекта.
— Я не боялся. Я предпочитал точность.
— Ты трясся, как осиновый лист.
Спор, старый, как их вражда, вспыхнул и тут же погас. У обоих не было сил. Слишком много энергии забирала настройка браслетов. Алексей чувствовал, как ноет затылок, словно кто-то долбит изнутри маленьким молоточком, пытаясь пробить кость.
Машина остановилась. Двери беззвучно открылись, и в проеме показался фасад жилого комплекса «Альфа-Квартал». Дорогая новостройка в центре города, которую Алексей когда-то мельком оценивал для клиента. Он знал планировку этих пентхаусов — огромные пространства, панорамные окна, полная автоматизация.
Серафима проводила их до лифта, но внутрь не вошла.
— Сто восьмой этаж. Код доступа загружен в ваш нейроинтерфейс. Двери открываются по биометрии обоих жильцов одновременно. Система жизнеобеспечения интегрирована с браслетами. Если датчики зафиксируют конфликт, угрожающий жизни, в помещении будет распылен усыпляющий газ. Приятной адаптации.
Двери лифта сомкнулись, отрезая их от последнего живого человека. В кабине играла невесомая классика, пахло корицей, но Алексею этот запах казался приторным до тошноты. Рядом тяжело дышал Максим, и это дыхание отдавалось у него в груди странным эхом.
Квартира встретила их стерильной чистотой и полумраком. Огромная гостиная, переходящая в кухню-студию, была обставлена дорогой безликой мебелью. Цвета — бежевый, серый, немного хромированного металла. Ни единой личной вещи, ни единой картины или фотографии. Жилье как чистый холст, готовый принять своих новых обитателей.
Но кое-что выделялось. Посреди комнаты стояла одна гигантская кровать, накрытая белоснежным бельем.
— Одна кровать, — констатировал Максим, обходя её по кругу, как хищник. — Они совсем с ума посходили. Может, нам еще и в обнимку спать?
— Ты можешь лечь на полу, — холодно отозвался Алексей, проходя к окну. — Я не претендую.
Панорамный вид на город завораживал. Тысячи огней внизу, движение машин, бесконечный муравейник жизни, в котором они теперь навечно заперты вдвоем.
— Я лягу на кровать, — заявил Максим. — Как более психически устойчивый элемент. А ты можешь хоть в ванной ночевать. Тебе полезно, закалишь свою нежную натуру.
Алексей не ответил. Он смотрел в окно и думал, что отсюда, со сто восьмого этажа, открывается превосходный вид для прыжка. Браслет на руке едва заметно нагрелся. Система считывала суицидальные мысли? Он усилием воли вытеснил образ разбитого тела из сознания, заменив его чертежами параллельных линий. Успокаивающий прием.
Внезапно его пронзила острая, кинжальная боль в пояснице. Да такая, что потемнело в глазах. Он согнулся пополам, хватая воздух ртом.
— Что... какого черта? — простонал он.
Максим, стоящий у мини-бара, тоже схватился за поясницу, скривившись.
— Это я, — прохрипел он. — Прострел. Старая травма. Тренировка по боксу лет десять назад. Каждый раз, когда нервничаю, прихватывает.
— Так перестань нервничать!
— Да как я перестану, если ты меня бесишь! — рявкнул Максим, но тут же осекся, так как боль волной прокатилась по ним обоим.
Алексей медленно сполз по стеклянной стене на пол, прижимая ладонь к пояснице. Сердце колотилось где-то в горле. Значит, это правда. Они связаны не просто метафорически. Физическая боль передается напрямую, без посредников.
— Надо... надо выдохнуть, — произнес он, стараясь дышать ровно. — Сосредоточиться на чем-то... нейтральном. Представь что-нибудь приятное.
— Я представляю твои похороны, — огрызнулся Максим, но боль начала отступать. То ли его успокоительная злоба сработала, то ли ровное дыхание Алексея стабилизировало общий ритм. Они стояли на разных концах комнаты, но чувствовали пульсацию в пояснице как одно целое.
— Нам нужно выработать правила, — сказал Алексей, когда боль окончательно утихла. — Раз мы заперты в этом аквариуме.
— Правила? — Максим плеснул себе виски из бара. — Какие, к дьяволу, правила? Правило первое: не раздражать меня. Правило второе: см. правило первое.
— Серьезно, Макс, — Алексей впервые назвал его по имени без отвращения. — Если мы не научимся сосуществовать, мы уничтожим друг друга за неделю. Или браслеты убьют нас раньше. Давай договоримся о зонах тишины. О времени, когда каждый может заниматься медитацией или чтением.
— Чтением? — Максим расхохотался. — Ты собрался книжки читать? Вот умора. Ладно, библиотекарь, давай договоримся. С семи до девяти вечера — время твоей зубрежки. А с десяти до полуночи я буду слушать музыку. Громко.
— Ты будешь слушать музыку в наушниках, — жестко отрезал Алексей. — Я не переношу твои гитарные запилы.
— А я не переношу запах твоего пота, но придется терпеть, — парировал Максим. — Ладно, черт с тобой. В наушниках.
Они замолчали, осознавая абсурдность ситуации. Двое взрослых мужчин делят территорию, как дети в летнем лагере.
Ночь навалилась внезапно. Максим, несмотря на браваду, кровать уступил без боя, плюхнувшись в кресло с видом оскорбленной добродетели. Алексей лег поверх покрывала, не раздеваясь, и уставился в потолок, где мерцали встроенные светодиоды, имитирующие звездное небо.
Тишина. Но это была не та тишина, к которой он привык за годы одиночества. Раньше, оставшись один в квартире, он чувствовал пустоту, вакуум, в котором его мысли звучали отчетливо и гулко. Сейчас воздух был густым, насыщенным, как перед грозой. В нем плавали чужие флюиды. Чужое дыхание, чужой запах — смесь сандала и виски, — чужое присутствие, которое браслет усиливал в сотни раз.
Закрыв глаза, Алексей попытался вспомнить свой любимый проект. Музей современного искусства в виде спирали, уходящей в землю. Там были несущие конструкции из стеклобетона, сложные углы преломления света... Но, как назло, в голову лезли совершенно посторонние образы. Маленький мальчик с рыжими волосами плачет над разбитой коленкой. Молодая женщина с усталыми глазами вытирает ему слезы. Это была не его память. Алексей вырос с бабушкой, он не знал такой женщины. Но сцена была мучительно реальной.
С кресла донеслось сонное бормотание.
— Мама... не надо... — прошептал Максим.
Алексей повернул голову. В лунном свете, льющемся сквозь панорамное окно, он видел, как лицо спящего Орловского дергается, губы кривятся в детской обиде. Ему снилась та самая женщина. Его мать. Тепло, чувство защищенности, смешанное со страхом потери.
Внезапно Алексей поймал себя на том, что ему хочется укрыть Максима пледом. Это желание было настолько чуждым и нелогичным, что он испугался сильнее, чем тогда, в конференц-зале. Никакой ненависти не было. Была эмпатия. Непрошенная, насильственная, пришедшая через проклятый браслет.
Он сел на кровати, растирая лицо ладонями.
«Это не я, — сказал он себе. — Это интерфейс. Он подбрасывает мне его чувства».
Но сердце все равно сжималось от жалости. Где граница? Где заканчивался расчетливый, холодный архитектор Ветров и начинался взбалмошный, ранимый сирота Орловский? Проклятая «Немезида», оказывается, умела выбирать. Их подсознания, их детские травмы были зеркальными осколками одного разбитого вдребезги сосуда.
Он лег обратно и попытался ни о чем не думать.
Среди ночи его разбудил звук. Тихий, механический, пробирающий до костей скрежет. Он доносился от браслета. Алексей поднес запястье к глазам. По матовой поверхности металла бежала строка микроскопических символов. Он напряг зрение.
«Фаза 1 завершена. Инициирована синхронизация лимбической системы. Уровень совместимости растет. Поздравляем, Александр и Максим. Вы больше не враги».
Он сглотнул. Это имя... Александр? Система не ошиблась. Она назвала его чужим именем. Чьим-то именем из далекого прошлого или из будущего. Может быть, это имя их новой, общей личности?
В панике он отдернул руку, и браслет погас.
Максим пошевелился в кресле, не просыпаясь, но по его лицу пробежала тень, и губы беззвучно прошептали то, что Алексей меньше всего ожидал услышать:
— Прости меня, Леша. Я не хотел.
И это было страшнее любых угроз. Потому что это было искренне.
Алексей сел на кровати, обхватив колени руками и не сводя глаз со спящего напарника. Старые обиды, еще вчера казавшиеся монументальными, начали тускнеть, терять очертания, будто смытые беззвучным приливом. Он с ужасом понял, что больше не может ненавидеть этого человека. Система сделала нечто, вынув стержень вражды из самой сердцевины их отношений.
Но что еще она вынет завтра?
За окном медленно разгорался рассвет, окрашивая холодный бежевый интерьер в грязно-розовые тона. Где-то далеко внизу просыпался город, катились первые трамваи, открывались кофейни. Мир жил своей нормальной жизнью. А здесь, на сто восьмом этаже, в изолированной камере из стекла и бетона, зарождалась новая форма жизни. Симбиотическая. Вынужденная. Пугающая.
Алексей дотянулся до стакана с водой на прикроватной тумбе, но не удержал его. Стакан выскользнул из пальцев и покатился по ковру. Одновременно с этим Максим резко сел в кресле, схватившись за правую руку, ту самую, которой Алексей пытался ухватить падающий предмет.