Мой лучший враг

Глава 2. Общий сон

Прошло три дня. Три дня, которые превратили жизнь Алексея Ветрова в бесконечный, изматывающий эксперимент по выживанию в условиях принудительной близости. Квартира на сто восьмом этаже, казавшаяся вначале роскошной тюрьмой, теперь воспринималась как чашка Петри, в которой выращивали новый, неизвестный науке штамм человеческих отношений. Все было пропитано чужаком. Запахи, звуки, даже температура воздуха, которую Максим предпочитал на два градуса ниже, чем Алексей. Тело постоянно находилось в состоянии легкого озноба, и он уже не понимал, его это зябкость или отголосок чужого метаболизма.

Самой страшной пыткой стали ночи.

Спать в одной комнате с Орловским оказалось испытанием, сравнимым с пыткой водой. Каждый шорох, каждый вздох, каждое изменение позы в кресле отдавалось в нервной системе Алексея гулким эхом. Браслет не просто транслировал сильные всплески эмоций или боль, он начал передавать фон. Тихий, непрерывный гул чужого подсознания, похожий на радиопомехи от далекой грозы. Когда Максим засыпал, его сознание отключалось, но подкорка продолжала вещать. В мозг Алексея вливались обрывки образов, неоформленные желания, эмбрионы страхов.

Однажды он проснулся в холодном поту от того, что задыхался. Горло сжимал спазм. В панике он схватился за шею, пытаясь вдохнуть, но воздух не проходил. Это была паническая атака — диагноз, с которым Максим, оказывается, жил последние пять лет после того самого обрушения декоративной конструкции, когда под завалами погиб его помощник.

Орловский в это время мирно спал, но его спящий мозг посылал сигналы тревоги, и тело Алексея принимало их за свои. Они никогда не говорили об этом инциденте. Это было табу. Но теперь Алексей знал всё. Он пережил эту трагедию во сне так, будто сам стоял рядом с рушащимися фермами, слышал хруст металла и истошный крик.

Утром, после той ночи, он впервые посмотрел на Максима без тени прежнего презрения. Тот сидел у окна, пил кофе, и на лице его застыла маска привычного цинизма. Но теперь Алексей видел глубже. Под маской прятался смертельно перепуганный мальчишка, которого никто никогда не утешал. Чувство было настолько сильным, что к горлу подкатил ком.

— Чего уставился? — Максим почувствовал взгляд. — У меня крошки на подбородке?

— Нет, — Алексей отвел глаза. — Просто задумался.

— Задумался он. Смотри не перетруди извилину, один на двоих мозг пока что.

Это была типичная защитная реакция. Раньше она бесила Алексея, вызывала желание уколоть в ответ. Теперь она вызывала почти сочувствие. И это пугало больше, чем ночные кошмары.

К вечеру третьего дня квартира, прежде стерильная и безликая, начала приобретать черты хаотичного общежития. Максим, в силу своей натуры, разбрасывал вещи повсюду. На журнальном столике скопились пустые чашки из-под чая, какие-то чертежи, смятые салфетки с наспех записанными формулами. Алексей, педант до мозга костей, страдал от каждого такого островка беспорядка. Но убирать за Орловским означало признать свое поражение, а скандалить не было сил. Вместо этого он начал замечать странную вещь: ему самому стало труднее поддерживать порядок. Он ловил себя на том, что, сделав над собой усилие, ставит кружку в раковину только с третьего раза, а рука сама тянется бросить книгу на диван, а не на полку. Вредные привычки напарника просачивались в него, как яд сквозь кожу.

— Твоя неряшливость заразна, — заметил он вечером, когда Максим в очередной раз уронил крошки от бутерброда на дорогой итальянский ковер и не соизволил их поднять.

— А твоя занудность — нет, — весело отозвался Максим. — Иммунитет у меня к ней. Природный. Так что не надейся.

Но он ошибался. Алексей уже чувствовал это. Их личности не просто соприкасались, они начали осмотический обмен. И направление этого обмена было пока что не в его пользу. Хаос, исходящий от Максима, был энергетически сильнее. Он захватывал территорию.

На четвертый день пришло сообщение от «Пантеона». Не звонок, не голосовое оповещение, а текст, вспыхнувший прямо на внутренней стороне запястья, где металл браслета соприкасался с кожей. Буквы проступили сквозь эпидермис, как татуировка, а затем впитались в кровь, оставив после себя легкое жжение.

«Дуэт "Один-Девять". Первый этап адаптации пройден. Показатели слияния: коэффициент зеркального ответа — двадцать три процента. Эмпатическая проводимость — девятнадцать процентов. Рекомендация: увеличить время тактильного контакта до двух часов в сутки. Отсутствие физического соприкосновения замедляет выработку общего нейромедиаторного фона».

Алексей дернулся, будто его ударило током.

— Ты видел? — спросил он Максима, который в этот момент развалился на диване с допотопной бумажной книгой.

— Видел. — Орловский отшвырнул книгу в сторону. — Два часа тактильного контакта. Это они серьезно? Нам что, за ручки держаться?

— Похоже на то.

— Черта с два! — Максим вскочил. — Пусть подавятся своими процентами. Я не собираюсь с тобой обниматься. Мне от одной мысли об этом дурно становится. Чувствуешь? — он ткнул пальцем в солнечное сплетение. — Вот здесь ком. Это отвращение.

Алексей молчал. Он действительно чувствовал этот ком. Но была в нем какая-то странная двойственность. Отвращение перемешивалось с чем-то еще. С любопытством? С голодом по человеческому теплу, которого у него не было уже много лет? Браслет показывал лишь цифры, но не объяснял их природу.

— Максим, — произнес он устало, — может, попробуем? Чисто механически. Пожать руки на две минуты. Это же не...

— Заткнись! — взгляд Орловского полыхнул яростью. — Я лучше сдохну от болевого шока, чем буду изображать нежности с тобой.

Но угроза была пустой. Умирать никто из них не хотел. Острое желание жить, присущее обоим, было, пожалуй, единственным, что пока не подверглось синхронизации. Хотя, прислушавшись к себе, Алексей понял, что в его собственной жажде жизни появился новый оттенок — лихорадочный, панический, как у загнанного зверя. Оттенок Максима.

Ночь на пятый день стала переломной.

Они легли по обычной схеме: Максим в кресле (он принципиально отказывался ложиться на кровать, пока там спит Ветров), Алексей на кровати. За окном моросил дождь, выбивая по стеклу ритмичную дробь. Этот звук, обычно убаюкивающий, сейчас раздражал. Уснуть не получалось. Мысли метались, как летучие мыши в пещере.

Алексей лежал с закрытыми глазами и пытался применить технику прогрессивной мышечной релаксации, которой его обучил когда-то психотерапевт. Расслабить стопы. Голени. Бедра. Мышцы живота.

Внезапно в груди что-то екнуло, а перед внутренним взором вспыхнула картинка. Не его.

Он стоит на сцене. Яркий свет софитов бьет в глаза. В руках скрипка. Дерево теплое, отлакированное. В зале сотни людей. Тишина звенит. Он поднимает смычок и касается струн. Льется чистая, пронзительная нота. И тут из глубины зала, с первого ряда, доносится скрип отодвигаемого кресла. Высокий мужчина встает и молча уходит. Его спина, удаляющаяся в проходе, выражает презрение. Маленький Максим (потому что это он, только очень юный, почти ребенок) продолжает играть, но звук уже срывается, пальцы немеют...

Алексей распахнул глаза. Сердце колотилось. Это не было сном. Это было вторжение в чужую память.

— Эй, — тихо позвал он. — Макс. Ты не спишь?

— Не сплю, — донеслось из темноты. Голос был напряженным.

— У тебя... был концерт? В детстве? Ты играл на скрипке, и отец ушел из зала.

Долгое молчание.

— Откуда ты знаешь? — в голосе Орловского послышалась угроза пополам с изумлением.

— Я видел это. Только что. Как будто я стоял на сцене.

Шелест ткани. Максим поднялся с кресла и подошел к кровати. В тусклом свете городских огней его силуэт казался вырезанным из черной бумаги.

— Это была не скрипка. Это был альт. Мне было двенадцать. Отец ушел с моего выступления, потому что я забыл поклониться его новому партнеру по бизнесу, сидевшему рядом. Сказал, что я опозорил его перед деловыми кругами. Больше я никогда не выходил на сцену.

Алексей молча слушал. Образ мальчика, одиноко стоящего под софитами, и сутулая спина уходящего отца — все это было наполнено такой болью, что у него самого защипало в носу.

— Я не хотел лезть в твою голову, — наконец произнес он. — Оно само.

— Знаю, — неожиданно спокойно ответил Максим. — Я только что видел твою бабушку. Она пекла блины, да? И напевала «Ой, цветет калина». Ты сидел на табурете и смотрел, как за окном падает снег. Тебе было тепло и безопасно.

Алексей вздрогнул. Это было его самое заветное воспоминание, которое он хранил как талисман. Единственное чистое, не запятнанное одиночеством и неудачами. И теперь оно было у Орловского.

— Мы не просто слышим мысли, — сказал он, садясь на кровати. — Мы видим воспоминания.

— Похоже на то, — Максим тяжело опустился на край кровати, нарушив негласный территориальный запрет. На этот раз Алексей не протестовал. — Это плохо, Ветров. Очень плохо. У меня в голове есть такие вещи... тебе лучше их не видеть.

— У меня тоже, — признался Алексей. — Но как это остановить?

Ответа не было. Они сидели рядом в темноте, плечом к плечу, и молчали. Впервые за все время их знакомства это молчание не было наполнено ненавистью. Оно было общим. Почти уютным.

Внезапно Алексей почувствовал приступ головокружения, и мир поплыл. Стены комнаты задрожали, растворились, уступая место другому пространству — залитому солнцем, с запахом нагретой пыли и старых книг. Библиотека? Архитектурный институт?

Они стояли в коридоре у кафедры. Молодой Максим, еще без морщин и вечной складки меж бровей, листал конспект. Рядом, чуть поодаль, топтался молодой Алексей — нескладный, долговязый, с прыщавым лбом. В руках у него были ватманские листы с чертежами.

— Ветров? — Максим оторвался от конспекта. — Это ты тот самый, который выиграл внутренний конкурс на стажировку?

— Я, — голос Алексея звучал робко. — А ты...

— Орловский. Запомни эту фамилию, приятель. Потому что через месяц именно я поеду в Токио. А ты останешься здесь, протирать штаны.

Это не было шуткой. Это было холодное, расчетливое обещание. Алексей побледнел, сжал листы так, что они помялись, и молча пошел прочь. Его спина, удаляющаяся по коридору, выражала ту же смесь обиды и унижения, что и спина отца Максима много лет назад.

Картинка погасла. Головокружение отпустило. Они снова сидели в темной комнате на сто восьмом этаже.

— Это уже не просто воспоминания, — прошептал Алексей. — Это реконструкция. Сцена, которую мы оба помним, но с двух ракурсов. Я вспомнил, что чувствовал тогда, а ты вспомнил, как выглядел со стороны.

— Я выглядел как самодовольный ублюдок, — глухо отозвался Максим. — Зачем я это сказал? Зачем я вообще начал эту войну?

В его голосе звучало неподдельное, почти детское недоумение. Словно он впервые в жизни задался этим вопросом.

— Потому что увидел во мне конкурента? — предположил Алексей.

— Нет... — Максим покачал головой. — Я увидел в тебе... себя. Только лучшую версию. У тебя была полная семья, хоть и бабушка. Ты был старательным, усидчивым, у тебя были оценки, перспективы. А во мне уже тогда сидел червь саморазрушения. И я решил уничтожить тебя раньше, чем ты станешь тем, кем я не смогу.

Это признание повисло в воздухе, как приговор. Алексей не знал, что ответить. Его враг, его мучитель на протяжении многих лет, только что признался в зависти. Но легче от этого не стало. Стало только горше. Потому что картина мира, в которой Орловский был абсолютным злом, рушилась. А на смену ей приходило что-то сложное, многослойное, требующее переосмысления всей жизни.

Браслет на запястье снова нагрелся. На коже проступила новая надпись: «Общая реконструкция травматического опыта. Уровень синхронизации: тридцать один процент. Превышение ожидаемого графика. Поощрение активировано».

И прежде чем они успели спросить друг у друга, что это значит, в кровь хлынула волна... эйфории. Чистого, незамутненного счастья. Гормоны ударили в мозг, как порция мощнейшего наркотика. Все тревоги, страхи, взаимные претензии смыло потоком невыносимого, искусственного блаженства.

Алексей застонал, откидываясь на подушки. Мышцы расслабились, лицо расплылось в дурацкой улыбке. Рядом Максим издал похожий звук.

— Что... что это? — выдавил Алексей. — Хорошо-то как... Господи...

— Дофамин... — прохрипел Максим. — И эндорфины. Они впрыснули нам гормоны через браслет. Прямо в кровь. Как лабораторным крысам, которые нажали на рычаг.

— Пусть крысы... — Алексей закрыл глаза, наслаждаясь невесомостью. — Я согласен... быть крысой...

Сознание угасало, уступая место блаженной пустоте.

Пробуждение было тяжелым и мутным, как похмелье. Голова гудела, во рту пересохло. Но самым шокирующим было другое.

Они проснулись в одной постели. И не просто в одной. Максим лежал, обхватив Алексея рукой за плечи, уткнувшись лицом ему в затылок. Алексей же во сне прижимался спиной к его груди в позе, полной бессознательного, животного доверия.

Он отпрянул так резко, что едва не свалился с кровати.

— Какого черта?!

Максим тоже проснулся, заморгал, оглядел пространство и свою конечность, лежащую на чужом плече. На его лице отразилась смена эмоций: непонимание, ужас, отвращение, и — на долю секунды — разочарование от того, что тепло исчезло.

— Это всё химия, — быстро заговорил он, убирая руку как от огня. — Нас накачали дрянью, и мы отрубились. Рефлексы. Искали тепла. Это ничего не значит.

— Я знаю, что это значит, — Алексей судорожно поправлял одежду. — Это значит, что они превратили нас в подопытных животных.

Он встал с кровати и, шатаясь, прошел в ванную. Умываясь ледяной водой, он смотрел на свое отражение и не узнавал себя. В красных, опухших глазах мелькал страх. Но где-то в самой глубине зрачков притаилось и кое-что еще — тоска по тому секундному теплу, которое он испытал при пробуждении. Чужое тепло. Тепло врага.

День прошел в попытках сделать вид, что ничего экстраординарного не случилось. Но равновесие было нарушено. То и дело Алексей ловил себя на том, что рассматривает руки Максима — те самые, которые обнимали его во сне. Или прислушивается к биению его сердца, которое, как ему казалось, слышит сквозь стены.

Вечером, когда система снова прислала напоминание о необходимости тактильного контакта, Максим не взорвался гневной тирадой. Он только вздохнул и устало произнес:

— Давай покончим с этим.

— В смысле?

— В прямом. Два часа контакта. Если мы будем сидеть сложа руки, нас опять накачают гормонами. А у меня от прошлого раза башка до сих пор трещит. Лучше контролируемый процесс, чем опять отключиться и проснуться неизвестно в какой позе.

Логика в этом была. Пугающая, но логика.

— Хорошо, — сдался Алексей. — Что ты предлагаешь?

— Спина к спине. Сидим на диване, смотрим в стену. Никаких объятий, никакой близости. Просто физический контакт.

Так они и сделали. Уселись на широкий кожаный диван, отвернувшись друг от друга, соприкасаясь только лопатками и позвоночниками. Поза была нелепой, почти карикатурной. Алексей чувствовал чужое тепло сквозь ткань рубашки, чужое дыхание, отдающееся в его грудной клетке.

— О чем ты думаешь? — спросил Максим.

— О том, что это напоминает детскую игру в молчанку.

— Я думаю о той стажировке в Токио, — признался Орловский. — Я ведь провалил её. С треском. Местный архитектор, мой наставник, сказал, что я бездарность, которая пытается скрыть отсутствие знаний за эпатажем. Это было жестоко. Но справедливо. Я вернулся в Москву и сжег все свои наброски. А потом открыл бюро.

— Чтобы доказать?

— Чтобы забыть. Доказать я ничего не смог. Ты знаешь, чем кончилось.

Алексей молчал. За эти дни он столько узнал о трагедии Максима, что старая обида за проигранный грант уже не имела значения.

— Ты видел мой диплом, — сказал он. — Тогда, в институте. Когда назвал его инфантильным.

— Помню.

— Ты был прав. Расчеты были сырыми. Я слишком увлекся эстетикой и забыл о нагрузках. Если бы ты не провалил меня тогда, я бы построил здание, которое могло рухнуть.

Максим фыркнул.

— Ого. Мы дожили до этого момента. Ветров признал мою правоту. Система, запиши в протокол.

— Дурак, — беззлобно бросил Алексей.

— Сам дурак.

Они замолчали, но молчание это было другим. Не враждебным. А почти мирным. Спины грели друг друга, пульс постепенно выравнивался в единый ритм. Это было странно и противоестественно, но Алексей вдруг поймал себя на мысли, что если бы ему предложили сейчас встать и уйти, он бы не согласился. Тепло оказалось приятным.

Система, должно быть, зафиксировала успокоение нейронных колебаний, потому что браслет издал тихий, довольный звуковой сигнал. По телу пробежала легкая волна расслабления — не такая сильная, как прошлая эйфория, а мягкая, почти натуральная. Поощрение за хорошее поведение.

— Чувствуешь? — спросил Максим.

— Да.

— Кажется, мы превращаемся в дрессированных пуделей.

— Главное, чтобы мы не превратились в одну собаку на двоих.

Но слова прозвучали скорее как заклинание, в которое сам заклинатель уже не верил.

Час спустя, когда время контакта истекло, они разошлись по своим углам, чувствуя странную, необъяснимую пустоту в том месте спины, где только что ощущалось чужое присутствие.

Ночью Алексею приснился дом. Огромный, светлый, наполненный воздухом. Архитектурный шедевр, соединяющий в себе строгую логику и буйную фантазию. В этом доме были изогнутые лестницы без перил, парящие в воздухе балконы, стеклянные полы, под которыми текли живые ручьи. Он ходил по нему и знал каждую деталь, каждый стык, каждую несущую балку. Это был его проект. И в то же время — не его. Его рука узнавалась в точных расчетах, но в плавности линий сквозила чужая, дерзкая мысль. Они построили этот дом вместе. Во сне.

Проснувшись, он помнил каждую деталь так ясно, будто действительно держал в руках чертежи. Максим проснулся одновременно с ним, и по его расширенным зрачкам Алексей понял, что сон был общим.

— Ты видел? — спросил Орловский.

— Дом. Мы создали его во сне.

— Черт возьми, — Максим потер лицо ладонями. — Это было... гениально. Я никогда не мог придумать такой конструкции. Но во сне она была очевидна. Как дважды два.

— Я тоже не мог. Я слишком боялся кривых линий. А во сне они несли нагрузку лучше прямых. Это противоречит сопромату, но...

— ...но работает, — закончил Максим. — Ветров, что с нами делают? Мы перестаем быть собой. И самое поганое, что результат мне нравится.

В его голосе звучал ужас пополам с восторгом. Именно эта смесь была самым пугающим признаком. Они уже не просто терпели друг друга. Они начинали нравиться друг другу. Или, что страшнее, система создавала третью сущность, для которой их прежняя вражда была такой же нелепой, как ссора правой и левой руки.

Утром следующего дня система «умный дом» вывела на главный экран гостиной новое сообщение. Оно сопровождалось голосом Серебрянского — бодрым, почти веселым, что звучало особенно зловеще.

— Доброе утро, дуэт «Один-Девять». Рад сообщить, что ваши показатели превосходят все ожидания. Вы достигли тридцати семи процентов слияния за пять дней. Это рекордный темп. В связи с этим я принял решение ускорить программу. Сегодня вы получите первое рабочее задание. Это тестовый проект. Небольшой, но ответственный. Если вы справитесь, мы допустим вас к реальному проектированию. Детали получите через час. И еще, — тон его стал вкрадчивым, почти интимным, — советую вам больше доверять друг другу. Сопротивление бесполезно и болезненно. Сотрудничество — приятно. Делайте выводы.

Экран погас. Алексей и Максим переглянулись.

— Рабочее задание, — повторил Алексей. — Наконец-то. Может быть, если мы займемся делом, этот кошмар станет осмысленным.

— Или мы провалим его и нас спишут в утилизатор, — напомнил Максим. — Ты не забыл эту деталь?

Забыть такое было невозможно. Но странным образом угроза уничтожения теперь пугала меньше, чем угроза растворения друг в друге. Физическая смерть оставалась понятной, конечной. А медленное исчезновение собственного «я» было чем-то гораздо более жутким, не имеющим аналогов в человеческом опыте.

Через час, как и было обещано, на планшет, встроенный в стену кухни, поступил пакет данных. Алексей открыл его, пробежал глазами техническое задание.

— Это павильон для выставки современного искусства, — сказал он. — Временная конструкция. Срок исполнения — три дня. Материалы ограничены: дерево, стекло, натяжные мембраны. Площадка — старая промзона. Они хотят, чтобы павильон стал символом возрождения района.

Максим подошел, встал рядом, изучая чертежи площадки. От него пахло кофе и гелем для душа. Запах уже не раздражал, стал привычным.

— Скукота, — резюмировал он. — Типовое задание для студентов. Они хотят проверить, как мы взаимодействуем в рабочих условиях.

— Вероятно. Но сделать надо хорошо.

— Сделаем, — Максим хлопнул ладонью по столу, и Алексей почувствовал этот хлопок своей левой рукой. — За дело.

Работа началась. И почти сразу стало ясно, что их творческий процесс изменился до неузнаваемости. Раньше любое обсуждение скатывалось в спор, переходящий на личности. Теперь же мысли текли свободно, перетекая из одной головы в другую без слов. Стоило Алексею представить себе несущую арку, как Максим уже мысленно набрасывал на нее мембрану. Стоило Максиму вообразить игру света в стеклянных переходах, как Алексей уже просчитывал коэффициент преломления.

Они говорили мало, а если говорили, то обрывками фраз, понятными только им двоим.

— Здесь нужен контрфорс...

— Да, вижу. Разгрузит угол. А если сместить ось на два градуса...

— Тогда мембрана провиснет.

— Не провиснет. Я добавлю ребро жесткости.

— Ты уверен?

— А ты сам посмотри.

«Сам посмотри» означало: закрой глаза и увидь то, что вижу я. И Алексей закрывал, и действительно видел. С каждым часом мысленные образы становились все ярче, детальнее, они больше не нуждались в посредничестве слов. Это пугало и восхищало одновременно. КПД их тандема был феноменален. Проект, на который обычно ушла бы неделя напряженного труда, обретал плоть за считанные часы.

К вечеру второго дня работы над проектом напряжение достигло пика. Максим предложил совершенно безумную идею — подвесить центральный зал павильона на консольных балках без единой вертикальной опоры, создав иллюзию парения в воздухе. Идея была гениальной с эстетической точки зрения и самоубийственной с инженерной. В обычной ситуации Алексей отверг бы её с порога, даже не рассматривая. Но теперь он чувствовал восторг Максима, его творческий подъем, и этот восторг был так заразителен, что сопротивляться не было сил.

— Дай посчитаю, — сказал он, погружаясь в расчеты.

Цифры плыли перед глазами. Нагрузка на консоль превышала допустимую почти вдвое. Но где-то на периферии сознания билась чужая мысль: «Композит. Добавь стекловолокно в деревянные балки. Получишь другой модуль упругости».

— Точно, — прошептал он. — Если мы возьмем не чистое дерево, а клееный брус с добавлением полимерных нитей...