Наследство

Глава первая: Дом на отшибе

Дождь начался, когда Артём свернул с трассы на старую грунтовую дорогу, обозначенную на навигаторе лишь пунктирной линией. Тонкая серая нить уводила вглубь чахлого смешанного леса, где сосны перемежались с кривыми, больными берёзами. Была середина октября, и природа, казалось, умирала с особой, неприглядной откровенностью. Листва не горела золотом и багрянцем, как на картинках, а съёживалась в бурые, мокрые комки, прилипая к лобовому стеклу старенького «Форда». Дворники работали на максимальной скорости, но видимость всё равно была отвратительной. Они размазывали по стеклу грязную жижу, превращая пейзаж за окном в размытое, дрожащее пятно. Артём прищурился, вглядываясь в серую пелену. В груди поселилось странное, тянущее чувство, которое он никак не мог идентифицировать. Это не было волнением или страхом. Скорее, глухая, иррациональная тревога, смешанная с болезненным любопытством. Он ехал получать наследство от человека, которого никогда в жизни не видел.

Телефонный звонок две недели назад выдернул его из привычного ритма жизни, из вязкой, удушливой рутины менеджера среднего звена в небольшой фирме по продаже стройматериалов. Звонил нотариус из областного центра, сухой, официальный голос сообщил, что скончался его дед по отцовской линии, Матвей Ильич Ветров, и что Артём является единственным прямым наследником. Новость эта оглушила. Артём даже не сразу понял, о ком идёт речь. Отец ушёл из семьи, когда мальчику было четыре года, и все разговоры о нём и его родственниках были в доме под строжайшим запретом. Мать, женщина с жёстким характером и сердцем, полным застарелых обид, просто вычеркнула эту страницу из их общей биографии. Для неё существовали только она и сын. Всё остальное было предательством и пустотой. Поэтому имя «Матвей Ветров» ни о чём Артёму не говорило. Оно было пустым звуком, призраком из несуществующего прошлого.

Однако вместе с именем нотариус озвучил и суть наследства: дом в деревне Мокрый Лог и приличный банковский счёт. Для Артёма, который последние пять лет безуспешно пытался выбраться из долговой ямы, съёмной квартиры на окраине города, где вечно шумели соседи, и опостылевшей работы, это было подобно грому среди ясного неба. Дом. Собственный дом. И деньги, которых хватило бы, чтобы заткнуть все финансовые дыры и, возможно, начать новую жизнь. Он согласился, почти не раздумывая. Мать, узнав о звонке, замкнулась в ледяном молчании, которое длится до сих пор. Она лишь бросила на прощание фразу, от которой у Артёма до сих пор бежали мурашки по коже: «Нечего тебе там делать. Это гиблое место. Твой отец оттуда сбежал, и правильно сделал». Но он уже не слушал. Образ тихого деревенского дома, где можно будет забыть о городской суете, переехать, начать всё с чистого листа, заслонил собой все смутные предостережения. Он уже видел, как по утрам пьёт кофе на веранде, слушая тишину. Как занимается ремонтом, вдыхая запах свежего дерева. Эта картинка стала его навязчивой идеей, его спасательным кругом в море безысходности.

Лес внезапно расступился, и дорога, сделав крутой поворот, упёрлась в покосившийся, проржавевший шлагбаум, за которым начиналась деревня. Вернее, то, что от неё осталось. Мокрый Лог встретил его кладбищенской тишиной и запахом сырости. Дождь немного утих, превратившись в мелкую, почти невидимую морось, которая, казалось, проникала повсюду. Артём вышел из машины, чтобы поднять шлагбаум, и его ботинки тут же утонули в грязи. Он огляделся. Вдоль единственной улицы, уходящей в туман, стояли дома. Многие из них были давно заброшены: чёрные провалы окон, просевшие крыши, заколоченные досками двери. Краска на наличниках облупилась, обнажая серое, изъеденное временем и жучком дерево. Заборы покосились, словно пьяные, а в огородах буйно разросся дикий, никому не нужный бурьян. Несколько домов ещё подавали признаки жизни: из печных труб вился слабый дымок, во дворах стояли старенькие автомобили, но людей видно не было. Деревня казалась вымершей. Только где-то вдалеке, монотонно и надрывно, брехала невидимая собака. Её лай эхом разносился над пустыми полями, ещё больше подчёркивая гнетущую тишину этого места. Артём поёжился не столько от холода, сколько от гнетущего ощущения запустения и какой-то бесприютности. Он сел обратно в машину и медленно покатил по улице, высматривая нужный адрес.

Дом деда стоял на самом отшибе, там, где деревня окончательно растворялась в лесу. Он был отделён от остального мира старым, заросшим сиренью и диким шиповником оврагом. Артём остановил машину у кованых, на удивление крепких ворот, и заглушил двигатель. Тишина навалилась с новой силой, плотная, ватная, звенящая. Он выбрался из машины и, стоя под моросящим дождём, принялся рассматривать то, что отныне принадлежало ему.

Это был большой, двухэтажный дом из тёмного, почти чёрного от времени и сырости бревна. Он был старым, очень старым, но не производил впечатления развалюхи. Напротив, чувствовалась в нём какая-то мрачная, суровая основательность. Высокое крыльцо с резными, но попорченными временем перилами. Окна, похожие на тёмные глазницы, наглухо закрытые ставнями. Массивная дубовая дверь, обитая металлическими полосами с крупными коваными гвоздями. Над дверью, под самым козырьком, темнел какой-то вырезанный из дерева символ, похожий на спираль или лабиринт. Артём вгляделся, но так и не смог понять, что это. Символ был старым, покрытым мхом и трещинами, словно языческий оберег. Дом стоял на пригорке, окружённый десятком громадных, старых елей, которые своими мрачными, лапчатыми ветвями нависали над крышей, не пропуская и без того скудный свет осеннего дня. От этого дом казался погружённым в вечный сумрак. Сад вокруг дома одичал и превратился в непролазную чащу. Голые кусты малины переплелись с крапивой в человеческий рост. Всё это выглядело не как уютное родовое гнездо, а как иллюстрация к готическому роману, от которой веяло холодом и запустением. Артём глубоко вздохнул, чувствуя, как его радужные мечты о тихой жизни начинают трещать по швам. Он ожидал увидеть что-то, требующее ремонта, но не это. Не эту давящую, почти осязаемую атмосферу ветхости и тайны.

Он достал из кармана связку ключей, которую ему передал нотариус. Ключи были старые, тяжёлые, с замысловатыми бородками. Один, самый большой, видимо, от входной двери. С тихим, жалобным скрипом, который, казалось, разнёсся по всей округе, дверь поддалась. Артём шагнул внутрь, и его сразу окутала волна спёртого, нежилого воздуха с примесью запахов старого дерева, пыли, сушёных трав и чего-то ещё, трудноуловимого и неприятного. Запаха забвения и медленного умирания. Он вошёл в тёмные сени, где пахло мышами и прелой листвой, и, чиркнув найденной на ощупь спичкой, зажёг старую керосиновую лампу, стоявшую на сундуке. Электричества в доме не было. Нотариус предупреждал, что дед жил отшельником и намеренно отключил все коммуникации много лет назад. Света лампы едва хватало, чтобы разогнать густой мрак, сгустившийся по углам. Дрожащее пламя выхватывало из темноты отдельные предметы: старую вешалку с пыльным плащом, какие-то короба, связки сухих трав под потолком.

Пройдя через сени, он оказался в большой комнате, служившей, по-видимому, кухней и гостиной одновременно. В центре возвышалась огромная, сложенная из дикого камня русская печь, которая занимала едва ли не четверть всего пространства. Она была холодной и тёмной, её чёрное зево напоминало вход в пещеру. Вдоль стен темнели массивные, грубо сколоченные полки, уставленные книгами, банками с мутными жидкостями и какими-то запылёнными инструментами, назначения которых Артём не знал. Тут были циркули, астролябия, какие-то медные трубки и стеклянные колбы, покрытые толстым слоем пыли. Большой дубовый стол, стоящий у окна, был завален пожелтевшими бумагами, исписанными мелким, убористым почерком. Чернила на многих листах выцвели и стали коричневыми, почти неразличимыми. В углу, под самым потолком, темнел образ, но лика святого было не разобрать из-за копоти и паутины. Атмосфера в доме была не просто затхлой. Она была пропитана одиночеством, долгим, упорным размышлением и какой-то тайной, которая, казалось, сочилась из самих стен. Каждый предмет здесь, казалось, хранил отпечаток своего хозяина, его мыслей и его жизни. Артём медленно обошёл комнату, чувствуя себя непрошеным гостем, взломщиком, вторгшимся в чужое, тщательно оберегаемое пространство. Тишина здесь была особой, глубокой, нарушаемой лишь тиканьем старых настенных часов с маятником, которые, как ни странно, всё ещё шли. Их мерный, отстранённый ход был единственным признаком жизни в этом доме-склепе. Тик-так, тик-так — звук разносился по пустым комнатам, создавая гипнотический, почти гипнотический ритм.

Он поднялся по скрипучей лестнице на второй этаж. Там было три комнаты. Одна, судя по всему, была спальней деда: железная кровать, застеленная грубым шерстяным одеялом, платяной шкаф с приоткрытой дверцей, из которого выглядывала тёмная, старомодная одежда, и стол с большим, заляпанным воском подсвечником. Вторая комната была заперта изнутри, и Артём, сколько ни дёргал массивную ручку, так и не смог её открыть. Это обстоятельство неприятно его задело. Какая тайна могла скрываться за запертой дверью в доме старика-отшельника? Третья оказалась чем-то вроде кабинета или библиотеки. Стены здесь были сплошь заставлены стеллажами, ломящимися от книг. Книги были повсюду: на полках, на полу, на продавленном диване. Фолианты в тёмных кожаных переплётах с золотым тиснением, потрёпанные брошюры, папки с рукописями. Артём взял одну из книг наугад. Это был старый учебник по физике на немецком языке. На полях и прямо поверх текста мелкими, торопливыми буквами были сделаны заметки на русском, но их содержание показалось Артёму полным бредом. «Время не есть константа. Оно — река, и можно изменить её русло», — прочитал он и захлопнул книгу. По спине пробежал холодок. Другая книга была посвящена астрономии, третья — механике, четвёртая — древним культам и обрядам. Целая секция была отведена под книги по философии — от Аристотеля до Хайдеггера. Совершенно непонятная, эклектичная библиотека для деревенского жителя. Артём почувствовал, как у него начинает пульсировать в висках. От запаха пыли и старой бумаги першило в горле.

Он спустился вниз, чувствуя, как усталость и нервное напряжение берут своё. Дом давил на него. Он не был радушным. Он словно присматривался, оценивал нового хозяина. В гостиной Артём подошёл к столу и начал рассеянно перебирать бумаги. Это были какие-то расчёты, формулы, чертежи. Всё было выполнено чрезвычайно аккуратно, с педантичностью, граничащей с одержимостью. Среди бумаг он нашёл толстую тетрадь в коленкоровом переплёте, которая оказалась дневником. Артём пролистнул несколько страниц. Почерк был тот же, что и на заметках в книгах — убористый, летящий.

«12 марта. Эксперимент номер сто сорок семь. Изменение скорости распада на три десятых процента. Ничтожно мало, но это подтверждает теорию! Фон в норме».

«5 июля. Оно пришло, когда я был в подвале. Звук похож на гудение высоковольтных проводов. Надо усилить изоляцию контура».

«19 декабря. Я старею. Кожа на руках как пергамент. Но ТАМ время идёт иначе. Если я смогу стабилизировать поле, я смогу...». На этом запись обрывалась.

«ТАМ». Это слово было написано с большой буквы и подчёркнуто дважды. Снова «ТАМ». Артёма начал раздражать этот ребус. Что за эксперименты? Какое поле? Похоже, его дед был не просто чудаковатым отшельником, а настоящим сумасшедшим, помешавшимся на какой-то бредовой идее. «Комната, где время идёт быстрее», — вспомнил он слова нотариуса, который, нервно потирая руки, пересказывал ему слухи, ходившие о покойном. Тогда Артём лишь усмехнулся. Местный сумасшедший изобретатель вечного двигателя или машины времени. Классика. Но сейчас, стоя посреди этого мрачного дома, полного странных книг и непонятных приборов, он уже не был так уверен в своём скепсисе.

Решив, что на сегодня впечатлений достаточно, он решил обследовать последнее место — подвал. Вход в него он заметил ещё раньше — низкая, обитая ржавым железом дверь под лестницей, ведущей на второй этаж. Она была приоткрыта, словно приглашая его в тёмное нутро дома. Артём взял керосиновую лампу и, с трудом отворив тяжёлую, скрипучую дверь, начал спускаться вниз по крутым, выщербленным каменным ступеням. Воздух здесь был ещё более спёртым и холодным. Пахло сырой землёй, плесенью и чем-то кисловатым, похожим на запах озона после грозы. Стены подвала были сложены из грубого, неотёсанного камня, на которых конденсировалась влага. Под ногами хрустела каменная крошка.

Подвал оказался на удивление большим и состоял из нескольких помещений. Первое было чем-то вроде склада: старые бочки, деревянные ящики с непонятным содержимым, груды ржавого инструмента. Но его внимание сразу приковала вторая дверь, расположенная в дальней стене. Она разительно отличалась от всего, что он видел в доме до этого. Если сам дом и его убранство были просто старыми, то эта дверь была... иной. Она была сделана из какого-то тёмного, почти чёрного металла, матово поблёскивающего в свете лампы. Ни царапины, ни следа коррозии, словно время было над ней не властно. По её периметру шли странные, геометрически правильные канавки, заполненные чем-то, похожим на тусклую медь. На двери не было ни ручки, ни замочной скважины, лишь в центре темнел небольшой круглый диск из того же металла, слегка выступающий над поверхностью.

Артём подошёл ближе. Гудение, которое он списывал на усталость и шум в ушах, здесь, у самой двери, стало громче. Оно не было неприятным, но от него заныли зубы и появилось ощущение давления в голове. Он коснулся двери ладонью. Металл был ледяным, неестественно холодным, и от прикосновения по руке, до самого плеча, пробежала дрожь. Сердце забилось быстрее. Именно здесь, за этой дверью, скрывалась тайна деда. Его «ТАМ». Его комната с изменённым временем. Бред сумасшедшего, обретший физическое воплощение.

Он начал лихорадочно ощупывать дверь, пытаясь найти какой-нибудь скрытый механизм. Он давил на диск, пытался сдвинуть его в сторону, но тот даже не шелохнулся. Дверь стояла как влитая. Тогда он поднёс лампу ближе к диску и увидел на нём тончайшую, едва заметную гравировку. Это была та же спираль или лабиринт, что и над входной дверью дома. Только здесь она была окружена сложной вязью микроскопических символов, напоминающих математические формулы. И тут его осенило. Он вспомнил странные часы в гостиной. Они шли, но стрелки на них двигались в обратную сторону. Он тогда списал это на неисправный механизм. Но что, если это было сделано намеренно? Какой-то ключ? Знак?

Охваченный внезапной догадкой, граничащей с безумием, Артём бросился наверх, в гостиную. Часы мерно тикали в темноте. Он подошёл к ним, освещая циферблат лампой. Да, ошибки быть не могло. Часовая и минутная стрелки двигались против обычного хода. Они шли назад. Отсчитывали время вспять. Он осторожно снял часы со стены. Они были тяжёлыми. На задней крышке, выполненной из тусклой латуни, была выгравирована та же спираль, что и на двери в подвале. Внутри у него всё похолодело. Случайность? Нет, в этом доме, полном странных книг и записей сумасшедшего учёного, не могло быть таких случайностей. Это был ключ. И он должен был как-то работать.

С часами в руках он снова спустился в подвал. Гудение у металлической двери, казалось, усилилось, войдя в резонанс с его внутренним напряжением. Он подошёл вплотную к диску. Его диаметр идеально совпадал с диаметром часов. Дрожащими от волнения руками Артём приложил часы циферблатом к металлическому диску. Раздался тихий, мелодичный звон, словно где-то далеко ударили в маленький хрустальный колокольчик. Гудение резко изменило тональность, став ниже и гуще. По канавкам, заполненным медью, пробежало тусклое, янтарное свечение. Диск под часами начал медленно вращаться, увлекая за собой часовой механизм. Стрелки на часах, которые были прижаты к двери, завертелись с бешеной скоростью. Артём, заворожённый этим зрелищем, не мог отвести взгляд. Он чувствовал, как вибрирует пол под ногами, как дрожит сам воздух. А затем раздался низкий, утробный скрежет, с которым, должно быть, открывается дверь древней гробницы. Тяжёлая металлическая плита дрогнула и начала медленно, со звуком втягиваемого воздуха, отъезжать в сторону, открывая за собой абсолютную, непроглядную тьму. Тьму, которая, казалось, была не просто отсутствием света, а отдельной, плотной субстанцией.

Артём замер на пороге, высоко подняв лампу. Её свет выхватывал из мрака лишь небольшой участок пола, но не проникал вглубь. Комната, если это была комната, казалась огромной. Оттуда, из чернильной темноты, тянуло холодом и уже знакомым запахом озона, но к нему примешивалось что-то новое. Запах пыли веков, запах древности, который, казалось, исходил от каменных стен египетских пирамид. Запах времени, обретшего материальность. Ему стало страшно. Страшно первобытным, липким страхом, который сковывает мышцы и заставляет волосы на затылке шевелиться. Вся его рациональность, весь скепсис разбились об эту реальность, как волна о каменный утёс. Дед не был сумасшедшим. Он создал это. Что-то, что не должно существовать.

Он сделал один маленький, неуверенный шаг вперёд, пересекая порог. Сразу же изменились ощущения. Давление в ушах пропало, гудение исчезло. Наступила абсолютная, звенящая тишина, которая была страшнее любого звука. В этой тишине он слышал только стук собственного сердца, который отдавался в висках гулким набатом. Воздух здесь был необычайно сухой и прохладный, он словно искрился на языке. Артём поднял лампу выше и сделал ещё несколько шагов. Свет выхватил из темноты стены, сложенные из того же чёрного металла, что и дверь. Они были покрыты рядами непонятных символов и формул, выгравированных с той же педантичной аккуратностью. Пол был идеально гладким, словно зеркало.

А затем он увидел это. У дальней стены, которая терялась во мраке, стояли два больших, похожих на саркофаги, контейнера из тусклого металла. Их верхние крышки были прозрачными, сделанными из какого-то материала, похожего на толстое стекло, но отливающего перламутром. Артём, затаив дыхание, подошёл ближе. Сердце колотилось где-то в горле. Он поднёс лампу к одному из контейнеров и заглянул внутрь. И в тот же миг всё его существо парализовал ледяной, животный ужас.

Внутри, в слабом сиянии перламутрового стекла, лежал человек. Вернее, то, что от него осталось. Это было иссохшее, мумифицированное тело, облачённое в тёмный, истлевший сюртук. Кожа, похожая на древний пергамент, плотно обтягивала череп, черты лица невозможно было разобрать. Длинные, седые, но местами всё ещё сохранившие тёмный цвет волосы были разбросаны по подголовью. Руки, скрещённые на груди, напоминали когтистые лапы хищной птицы. Рядом с телом лежала старинная книга в кожаном переплёте. Артём, превозмогая тошноту и дрожь во всём теле, отвёл взгляд и заставил себя посмотреть на второй контейнер. Там тоже кто-то лежал, но этот «кто-то» был завернут в нечто, напоминающее саван из грубой, посеребрённой ткани. Но его внимание приковала не ткань, а то, что лежало на груди у закутанной фигуры. Это был сложенный лист бумаги. И на нём, через перламутровое стекло, он смог разглядеть всего одно слово, написанное знакомым, убористым почерком деда. Это было слово «Прости».

Сознание Артёма отказывалось принимать происходящее. Мозаика из разрозненных, пугающих фактов внезапно сложилась в чудовищную картину. «Дед провёл там 200 лет. И не один», — пронеслась в голове фраза нотариуса. Этот высохший старик в первом саркофаге — и есть его дед, Матвей Ветров. Умерший две недели назад. Он не просто проводил здесь эксперименты. Он пытался обмануть время в этой металлической комнате. И его тело, проведшее взаперти, в изменённом временном потоке, эквивалент двух столетий, состарилось и иссохло до состояния мумии. Но если первый контейнер — это его дед, то кто тогда во втором? Кому адресовано это короткое, полное муки и раскаяния «Прости»? Кого ещё дед обрёк на эту чудовищную вечность в четырех стенах?

В этот момент тишину прорезал звук. Он был едва слышным, шорохом, похожим на то, как мышь скребётся за стеной. Но в мёртвой тишине этой комнаты-склепа он прозвучал как гром. Артём замер, обратившись в слух. Шорох повторился. Он доносился из второго контейнера. Из-под посеребрённого савана. Что-то или кто-то скрёбся изнутри. По закрытым глазам Артёма, едва заметно, дрогнула прозрачная крышка. Ужас, холодный и бездонный, накрыл его с головой. Лампа в его дрожащей руке мигнула, и пламя тревожно заметалось, отбрасывая на металлические стены пляшущие, уродливые тени. В колеблющемся свете ему на мгновение показалось, что иссохшая голова деда в соседнем контейнере медленно, как во сне, повернулась в его сторону.

Артём попятился. Инстинкт самосохранения, более древний и сильный, чем любой разум, кричал ему бежать. Бежать из этого дома, из этой проклятой деревни, забыть всё, что он видел. Но ноги словно приросли к идеально гладкому полу. А из второго контейнера снова раздался звук. Теперь он был отчётливее. Это был не скрежет. Это был стук. Слабый, ритмичный, умоляющий. Стук, который просил о помощи. Стук, который мог издавать только человек.

Глава вторая: Пробуждение

Стук был ритмичным. Три удара, пауза, ещё три. Словно азбука Морзе, сигнал бедствия из бездны, которую человеческий разум не в силах был осмыслить. Артём стоял, парализованный ужасом, не в силах отвести взгляд от перламутровой крышки второго саркофага. Лампа в его вытянутой руке дрожала, и тени на металлических стенах метались в безумной, беззвучной пляске, отчего вся комната, казалось, ожила и заколыхалась. Холод, пронизывающий до костей, сменился липким, горячим потом, выступившим на лбу. Воздух, спёртый и отдающий озоном, стал вдруг невыносимо тяжёлым, он давил на грудь, мешая дышать. Разум Артёма, пытаясь защититься, судорожно выискивал рациональные объяснения. Крысы. Это могли быть крысы. Или старый дом оседает, издавая звуки. Или это слуховая галлюцинация, вызванная стрессом и странным гудением. Но он знал, знал с пугающей, леденящей определённостью, что это не так. Стук был слишком осмысленным. Слишком человеческим.

Он сделал шаг назад, потом ещё один, не решаясь повернуться к двери спиной. Словно загипнотизированный, он смотрел на саван из посеребрённой ткани, под которым угадывались очертания человеческого тела. Тела, которое подавало признаки жизни. Кто там? Что за чудовищный эксперимент поставил его дед, заперев живое существо в этом металлическом склепе, где само время текло по иным, безумным законам? В сознании всплыли обрывки из дневника деда. «Я старею... Но ТАМ время идёт иначе. Если я смогу стабилизировать поле, я смогу...» Что он смог? И чем он заплатил за это? Чем заплатил тот, кто сейчас скрёбся в свою тесную тюрьму, умоляя о спасении?

Внезапно стук прекратился. Тишина, наступившая после него, была ещё страшнее. Она звенела в ушах, давила на барабанные перепонки. В этой гробовой тишине Артём услышал новый звук — тихое, едва уловимое шипение, словно где-то рядом травили газ. Он исходил от саркофага. По краю прозрачной крышки, которая, казалось, была монолитной, забегали, заискрились микроскопические алые огоньки. Затем с тихим, мелодичным звоном, так не вязавшимся с кошмаром происходящего, крышка приподнялась на несколько миллиметров, и из щели вырвалось облачко пара, которое, закручиваясь в спираль, растаяло в тёмном воздухе. Вслед за паром комнату наполнил новый запах — запах нагретого металла, древних благовоний и чего-то ещё, отдалённо напоминающего аромат озона после грозы, только более концентрированный. Артём замер, вцепившись в ручку лампы так, что побелели костяшки пальцев. Крышка, подчиняясь скрытому механизму, медленно, бесшумно отъехала в сторону и исчезла в стенках саркофага.

Перед ним, на ложе из странного, переливающегося материала, лежала фигура, полностью укутанная в посеребрённый саван. Ткань плотно облегала тело, скрывая его черты, но было видно, что это человек. Судя по очертаниям, женщина. Артём стоял ни жив ни мёртв, ожидая, что будет дальше. Прошла минута, показавшаяся вечностью. Ничего не происходило. Фигура не двигалась. Стук прекратился. Может, механизм открылся сам, от времени? Может, то, что лежало внутри, больше не представляет угрозы? Трясущейся рукой Артём протёр глаза, пытаясь стряхнуть наваждение. Он должен подойти. Должен увидеть. Это было выше его сил — просто развернуться и уйти.

Сделав глубокий вдох, словно перед прыжком в ледяную воду, он сделал несколько неуверенных шагов к открытому контейнеру. С каждым шагом свет лампы всё лучше освещал то, что лежало внутри. Очертания женской фигуры под саваном были изящны и пропорциональны. Он подошёл вплотную. Ткань савана была испещрена тончайшей, невиданной вышивкой — теми же спиралями и формулами, что и стены комнаты, но выполненными серебряной нитью, которая слабо мерцала в свете лампы. Лицо фигуры было скрыто капюшоном. Артём, превозмогая страх, протянул руку и осторожно коснулся края савана. Ткань была прохладной и гладкой, как шёлк. Он ухватился за неё и медленно, дюйм за дюймом, потянул вниз, открывая лицо.