- -
- 100%
- +
Глава первая: Тень на пороге
Анна Светлова ненавидела тишину. В детстве она была полна уютных, теплых звуков: басовитый храп отца в соседней комнате, успокаивающее бормотание телевизора, тиканье старых часов в прихожей. Потом, в институте, тишина означала ночную зубрежку перед экзаменом, тревожное затишье перед вызовом к доске. А потом пришла другая тишина. Гробовая. Та, что осталась после маминого последнего выдоха в палате онкологического диспансера. Та тишина была тяжелой, густой, как физическая субстанция, давящая на грудную клетку и впитывающая в себя все звуки мира, оставляя после себя лишь звенящую, оглушающую пустоту.
Именно от этой тишины она и бежала.
Вот почему, стоя перед массивными дубовыми дверями с потускневшей медной табличкой «Городская клиническая больница номер 7», Анна чувствовала не столько страх, сколько странное, почти болезненное облегчение. Здесь не было тишины. Здесь был шум. Шум ветра, гуляющего по пустым коридорам, шум дождя, барабанившего по разбитой кровле, шум самого здания – старого, каменного, дышащего вековой пылью и влагой. Это был шум забвения, и он был ей милее тишины памяти.
Больница стояла на отшибе, в самом конце Зареченской улицы, там, где асфальт переходил в разбитую булыжную мостовую, а потом и вовсе в глинистую грунтовку. Дорогу к ней давно поглотили заросли бурьяна и крапивы, выше человеческого роста. Само здание, трехэтажное, из темного, почти черного кирпича, походило на гигантского спящего зверя. Острые шпили крыши, увенчанные ржавыми флюгерами, вонзались в низкое свинцовое небо. Окна, по большей части заколоченные досками, смотрели на мир слепыми, мертвыми глазами. Лишь в нескольких стеклах зияли черные дыры, словно выбитые зубы.
«Приют для умалишенных», – с горькой усмешкой подумала Анна, вспоминая рассказы городских жителей. В булочной, где она зашла купить бутерброд, продавщица, узнав, куда та направляется, округлила глаза.
«Детка, да ты рехнулась! – всплеснула она пухлыми руками. – Там же нечисто! С тех пор, как его в девяностых закрыли, никто там долго не задерживается. Сторожа меняются как перчатки. Говорят, по ночам там стоны слышны, а в окнах огни мелькают. Призраки, одним словом».
Анна не верила в призраков. Она верила в бактерии под микроскопом, в химические формулы лекарств, в четкие, выверенные линии кардиограммы. Призраки были для слабаков, для тех, кто не мог принять жестокость и бессмысленность реального мира. Ее мир перестал быть осмысленным год назад, и никакие призраки не могли сравниться с холодной, неумолимой реальностью смерти.
Она толкнула тяжелую дверь, которая с противным скрипом поддалась, и шагнула внутрь.
Воздух ударил в нос – сложный, многослойный коктейль из запахов. Пахло пылью, сыростью, гниющим деревом и чем-то еще, едва уловимым, но знакомым – сладковатым, лекарственным ароматом старого перевязочного материала и антисептика. Этот запах, как призрак былой жизни, витал в пространстве, смешиваясь с запахом распада.
Перед ней открывался главный холл. Огромное помещение с высоким, закопченным потолком, с которого свисали гирлянды паутины, колышущиеся от сквозняка. Паркетный пол когда-то был богатым, но теперь скрипел и прогибался под ногами, а в некоторых местах доски и вовсе выломаны, обнажая черную дыру подполья. Прямо напротив входа возвышался массивный дубовый стол администратора, покрытый толстым слоем пыли и птичьего помета. За ним на стене висело расписание приемов, но чернила на пожелтевшей бумаге давно выцвели, превратив слова в нечитаемые призрачные символы.
Слева угадывался проход в бывшую регистратуру, справа – темный коридор, теряющийся во мраке. На стенах кое-где еще висели таблички с указанием направлений: «Терапевтическое отделение», «Рентгенология», «Хирургический корпус». Но самой жуткой деталью была огромная, в полстены, фреска над лестницей, ведущей на второй этаж. На ней был изображен идиллический пейзаж: цветущий сад, солнечный свет, счастливые, здоровые люди в белых халатах. Но время и сырость сделали свое дело: краски потускнели, лица людей стерлись, оставив лишь бледные, безликие пятна, а в самом углу темное пятно плесени расползалось, словно раковая опухоль, поглощающая этот наивный, давно умерший мир.
Анна сбросила с плеч тяжелый рюкзак и поставила его на пол. Она достала из кармана куртки смятый листок – распечатку письма с предложением о работе.
«Уважаемая Анна Викторовна Светлова! По результатам рассмотрения Вашего резюме мы рады предложить Вам должность медсестры дежурного поста в Городской клинической больнице №7. График работы: сутки через трое. Жилье предоставляется на территории больницы. По всем вопросам обращаться к администратору господину Любомиру Станиславовичу».
Ни телефона, ни электронной почты. Только адрес и время встречи. Странно. Подозрительно странно. Но Анна была готова на все. Ей нужна была работа, любая работа, подальше от города, от собственной квартиры, где с каждым углом была связана память о матери. А здесь еще и жилье предоставлялось. Идеальное убежище.
– Есть тут кто? – громко позвала она.
Ее голос, громкий и звонкий, разнесся под сводами холла, ударился о стены и вернулся к ней многократным, искаженным эхом. Казалось, что в ответ ей отозвалось само здание.
Из темноты правого коридора послышался шорох, а затем медленные, шаркающие шаги. Анна невольно напряглась, сжимая в кармане куртки перцовый баллончик – подарок подруги «на всякий пожарный».
Из мрака появилась фигура. Это был низкорослый, сутулый старик в темном, потертом костюме-тройке, из-под которого виднелась безупречно белая, но сильно заношенная рубашка. Его лицо было испещрено глубокими морщинами, а глаза, маленькие и очень живые, блестели в полумраке, как у ночного зверька. В руках он держал старомодный керосиновый фонарь, хотя на дворе стоял день.
– Анна Викторовна? – произнес он голосом, который был удивительно гладким и моложавым для его внешности. – Любомир Станиславович. Ждал вас.
Он не протянул руку для рукопожатия, лишь оценивающе оглядел ее с ног до головы. Его взгляд был тяжелым, проницательным.
– Здравствуйте, – кивнула Анна, чувствуя себя неловко под этим взглядом. – Да, это я.
– Прекрасно, – сказал Любомир Станиславович. – Вы приступите к обязанностям с сегодняшнего вечера. Пойдемте, я покажу вам ваш пост и жилое помещение.
Он развернулся и, не оглядываясь, пошел обратно в коридор, и Анне ничего не оставалось, как подхватить рюкзак и последовать за ним.
Коридор был длинным и прямым. По обеим сторонам тянулись закрытые двери с табличками: «Кабинет физиотерапии», «Процедурный кабинет», «Ординаторская». Сквозь зазоры в дверных косяках тянуло холодом. Фонарь Любомира Станиславовича отбрасывал на стены прыгающие, уродливые тени, которые, казалось, жили своей собственной, отдельной жизнью.
– Обязанности ваши просты, – безразличным, монотонным голосом говорил администратор. – Обход территории раз в два часа. С семи вечера до семи утра. Отметка в журнале. В случае чрезвычайных ситуаций – вот номер городского телефона сторожа, он живет в домике на окраине территории. Но связь здесь плохая, мобильные почти не ловят.
– А что относится к «чрезвычайным ситуациям»? – спросила Анна, стараясь идти как можно тише, но ее шаги все равно гулко отдавались в коридоре.
Любомир Станиславович на секунду замедлил шаг.
– Пожары. Попытки проникновения бомжей или мародеров. Хотя последние сюда не суются, – он как-то многозначительно хмыкнул. – Остальное – не ваша забота.
– А что… что здесь случилось? Почему больницу закрыли? – не удержалась Анна.
Он остановился и медленно повернулся к ней. В свете фонаря его лицо казалось вырезанным из старого, пожелтевшего пергамента.
– Произошел несчастный случай. Много лет назад. Пожар в хирургическом крыле. Потом – реорганизация. Старое здание решили не восстанавливать. История, одним словом. Ее лучше не ворошить.
В его тоне прозвучала такая недвусмысленная угроза, что Анна тут же пожалела о своем вопросе. Она кивнула, давая понять, что тема закрыта.
Они дошли до конца коридора, где располагалась небольшая комната с широким оконным проемом, выходящим опять-таки в главный холл. Когда-то здесь, видимо, сидела дежурная медсестра. Стол, стул, настенная лампа с зеленым абажуром, шкафчик для медикаментов – все было покрыто пылью, но выглядело на удивление целым.
– Ваш пост, – указал Любомир Станиславович. – Журнал обходов в верхнем ящике. Фонарь, рация – здесь же. Электричество в здании есть, но проводка старая, возможны перебои. Поэтому, – он поставил свой керосиновый фонарь на стол, – держите это при себе.
Потом он провел ее обратно через холл к узкой, почти незаметной двери рядом с лестницей. За дверью находилась крошечная квартирка-студия: совмещенный санузел с ржавой сантехникой, небольшая кухня с древней газовой плитой и комната с раскладывающимся диваном, креслом и платяным шкафом. На столе стояла лампа. Окно выходило на задний двор больницы, заросший бурьяном.
– Удобства спартанские, но для одного человека достаточно, – констатировал Любомир Станиславович. – Ключ от вашей квартиры и от главного входа. Больше ключей ни у кого нет. Вы здесь одна.
Эти слова прозвучали зловеще, но администратор, казалось, не придал им никакого особого значения.
– Я приду завтра утром, в семь, для передачи дежурства. Не опаздывайте.
Кивнув на прощание, он вышел, и вскоре его шаги затихли в глубине коридора. Анна осталась одна. Слышен был лишь завывающий ветер за окном и настойчивый стук капель дождя по подоконнику.
«Ну вот, – подумала она, оглядывая свое новое жилище. – Новое начало».
Первые несколько часов прошли относительно спокойно. Анна разобрала вещи, протерла пыль в своей комнатке, проверила, работает ли вода и газ. Все функционировало, хоть и с натугой. Она сварила себе кофе на газовой плите, и его горький, знакомый аромат на время перебил запах тлена, витавший в воздухе.
К семи вечера дождь усилился, а ветер перешел в настоящий шторм. Свет в лампе несколько раз моргнул, предупреждая о ненадежности проводки. Анна вздохнула, зажгла керосиновый фонарь и пошла на свой первый обход.
С фонарем в руке мир больницы преобразился. Тени ожили, двигались, дышали. Каждый скрип половицы под ее ногами отзывался эхом в соседних помещениях. Она двигалась по заранее намеченному в журнале маршруту: главный холл, восточное крыло первого этажа, западное крыло, затем второй и третий этажи.
Восточное крыло, судя по табличкам, было терапевтическим. Она заглядывала в палаты. Они были пусты. В некоторых остались койки с согнутыми спинками и сломанными ножками, в других – лишь голые пружины от матрасов. На стенах кое-где висели выцветшие плакаты с анатомическими рисунками или правилами гигиены. В одной из палат она нашла на полу детский пластиковый градусник. Он валялся в углу, и его белый корпус был растрескавшимся от времени. Она наклонилась, чтобы поднять его, но потом передумалась. Что-то удерживало ее от этого.
В ординаторской врачей стоял массивный дубовый стол, заваленный бумагами. Бумаги были влажными, покрытыми плесенью, текст на них невозможно было разобрать. На стене висел телефон с дисковым номеронабирателем. Анна из любопытства сняла трубку. Мертвая тишина. Ни гуда, ни шипа. Лишь тихий шелест, который мог быть и помехами в линии, и звуком ветра в трубах.
Западное крыло было отдано под диагностику. Здесь было еще страшнее. В кабинете рентгенологии стоял монструозный аппарат, похожий на орудие пыток из средневековья. Свинцовые фартуки висели на крючках, как шкуры снятых животных. В кабинете УЗИ пылился древний монитор с выпуклым экраном. Анне показалось, что на нем на секунду мелькнула тень, но она списала это на игру света от фонаря.
Она поднялась на второй этаж. Здесь располагались палаты для тяжелобольных и, судя по табличке, родильное отделение. Длинный коридор уходил вправо, в кромешную тьму. Воздух здесь был другим – более спертым, густым, с явным привкусом лекарств и… чего-то кислого, напоминающего рвоту. Анна почувствовала легкое головокружение. Она остановилась, прислонившись к стене, и сделала несколько глубоких вдохов.
И в этот момент она услышала это.
Тихое.
Плач.
Он доносился из конца коридора. Это был детский плач – жалобный, безутешный, полный такой тоски и отчаяния, что у Анны сердце ушло в пятки. Он звучал так близко и так явственно, что сомневаться в его реальности не приходилось.
– Кто здесь? – крикнула она, и голос ее дрогнул.
Плач мгновенно прекратился. Воцарилась тишина, еще более зловещая, чем до этого.
«Бомжи, – тут же попыталась убедить себя Анна. – Или птица за окном. Или ветер в вентиляции».
Но это был не ветер. Это был плач. Она это знала.
Собрав всю свою волю, она пошла на звук. Фонарь выхватывал из мрака номера палат: 214, 216, 218… Дверь в палату 220 была приоткрыта. Именно оттуда, ей показалось, и доносился звук.
Она толкнула дверь.
Палата была пуста. Как и все остальные. Две койки, тумбочка между ними. На одной из коек лежал свернутый калачиком серый больничный халат, и на секунду, в полумраке, он показался ей спящим ребенком. На тумбочке стояла пустая стеклянная бутылочка из-под лекарств.
Анна вздохнула с облегчением. Нервы. Просто нервы. Она слишком впечатлилась рассказами и мрачной атмосферой этого места.
Она уже хотела выйти, как взгляд ее упал на пол возле дальней койки. Там, в пыли, лежала маленькая, истлевшая плюшевая собачка. Одна ее стеклянная глазка была вырвана, а из боков торчала желтая вата.
Анна резко развернулась и быстрым шагом пошла обратно к лестнице. Она больше не хотела задерживаться на втором этаже.
Третий этаж был самым заброшенным. Здесь, судя по всему, был административный блок и, как гласила табличка, «Архив и кабинет главного врача». Двери в кабинет главврача были массивными, дубовыми, запертыми на большой висячий замок, ржавчина с которого осыпалась от прикосновения. Анна потянула за ручку – не поддавалось.
Рядом находилась дверь в архив. Она тоже была заперта, но замок висел криво, и дверь чуть отходила от косяка. Любопытство начало пересиливать страх. Архив. Там должны были быть истории болезней, документы. Может, там она найдет ответ на вопрос, что же все-таки здесь произошло.
Она уперлась плечом в дверь и с силой надавила. Дерево скрипнуло, замок с противным металлическим звуком поддался, и дверь распахнулась.
Архив представлял собой длинную, узкую комнату, заставленную стеллажами до самого потолка. На них лежали папки, связки бумаг, толстые фолианты. Воздух был густым от пыли, пахло старыми чернилами и смертью – смертью информации, смертью судеб, похороненных в этих бумагах.
Анна подошла к ближайшему стеллажу. На корешках папок стояли даты: 1978, 1982, 1985… Она взяла одну из папок наугад. «История болезни № 734. Петров Иван Сергеевич». Внутри были стандартные бланки, записи врачей, графики температуры. Диагноз: «Острый аппендицит». Исход: «Выздоровление».
Ничего необычного.
Она взяла другую папку, потом третью. Все то же самое: стандартные болезни, стандартные исходы. Никаких намеков на пожар или что-то чрезвычайное.
Она уже хотела уходить, как заметила в самом углу архива, за грудой сваленных в кучу старых журналов, небольшой металлический шкафчик. Он был новее, чем все вокруг, и закрыт на небольшой, но современный кодовый замок.
«Странно», – подумала Анна.
Она попыталась сдвинуть шкафчик, но он был тяжелым и не поддавался. Замок был надежным. Она уже отчаялась его открыть, как вдруг ее взгляд упал на полку над шкафчиком. Там, среди прочего хлама, лежал блокнот в темно-синей коже. Она достала его.
Блокнот был чистым, за исключением первой страницы. На ней ровным, каллиграфическим почерком была выведена одна-единственная фраза:
«Они не ушли. Они ждут».
Анна почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Это была чья-то шутка? Чья? Сторожа? Но Любомир Станиславович говорил, что кроме нее и сторожа на окраине, здесь никого не было.
Она судорожно сунула блокнот в карман халата, который надела поверх своей одежды, и, почти бегом, покинула архив.
Вернувшись на свой пост, она дрожащими руками налила себе воды. Сердце колотилось где-то в горле. «Они не ушли. Они ждут». Кто они? Призраки? Пациенты? Персонал?
«Чушь, – сурово сказала она себе вслух. – Это провокация. Кто-то хочет меня напугать».
Она решила больше не обращать внимания на такие «знаки» и сосредоточиться на работе. До следующего обхода оставалось полтора часа. Она устроилась за столом, достала книгу и попыталась читать. Но слова не складывались в предложения, ее сознание постоянно возвращалось к детскому плачу и надписи в блокноте.
Внезапно свет на столе погас. И не только на столе – во всем здании. Темнота навалилась мгновенно, густая, абсолютная, живая. За окном тоже не было ни огонька, лишь сплошная черная стена ночи и завывания шторма.
Анна замерла. Она сидела в полной темноте, и лишь слабый свет ее керосинового фонаря, стоявшего на краю стола, отбрасывал дрожащий круг на потолок.
И тогда она услышала шаги.
Медленные, тяжелые, мерные. Они доносились со второго этажа. Не шаркающие, как у старика Любомира, а именно тяжелые, как будто кто-то очень большой и уставший шел по коридору. Шаги приближались к лестнице.
Тук. Тук. Тук.
Анна вжалась в кресло, не в силах пошевелиться. Она прислушалась. Шаги спустились с лестницы и теперь раздавались в главном холле. Они были очень близко.
Тук. Тук. Тук.
Они шли прямо к ее посту.
Она видела, как тень от чего-то огромного и бесформенного упала на стену в конце коридора. Тень приближалась.
Анна схватила фонарь и направила его свет в проем, ведущий в холл.
Шаги остановились прямо за углом, в паре метров от нее. Тень на стене тоже замерла.
Дыхание Анны застряло в груди. Она сидела, не двигаясь, вцепившись в подлокотники кресла, готовая в любой момент вскочить и бежать, но куда?
Тишина длилась бесконечно. Даже ветер за окном на мгновение стих.
И вдруг… скрип.
Он донесся прямо от стола администратора в холле. Скрип старого колесика. Анна знала этот звук – это скрипело одно из колесиков старого стула за стойкой. Кто-то… или что-то… село на него.
Потом послышался другой звук. Тихий, металлический, узнаваемый. Щелк-щелк-щелк.
Кто-то неторопливо набирал номер на том самом старом телефоне с дисковым номеронабирателем, который висел на стене в холле. Том телефоне, с которого она снимала трубку и в котором не было ни звука.
Щелк… щелк… щелк…
Анна медленно, стараясь не производить ни малейшего шума, поднялась с кресла и сделала шаг к проему. Она боялась дышать. Сердце стучало так громко, что, казалось, его слышно на весь холл.
Она заглянула за угол.
За столом администратора никого не было.
Стул стоял на своем месте. Телефонная трубка висела на рычаге.
Но запах… Запах изменился. К привычным ароматам пыли и сырости добавился новый, резкий и тошнотворный – запах горелой плоти и лекарств.
Анна отшатнулась назад, к своему столу. Она села, обхватив голову руками. Что это было? Галлюцинация? Игра воображения? Но шаги… Скрип стула… Звук набираемого номера… И этот запах! Все это было так реально.
Она просидела так, не двигаясь, почти час, пока свет не моргнул и не зажегся снова. Электричество вернулось. Но чувство ужаса не проходило.
Она достала из кармана тот самый блокнот и снова посмотрела на надпись.
«Они не ушли. Они ждут».
Теперь эти слова обрели новый, жуткий смысл.
Внезапно ее взгляд упал на журнал обходов, лежавший на столе. Она открыла его. Последняя запись была сделана две недели назад предыдущим сторожем, неким В. Г. Орловым. Его почерк был неровным, торопливым. Последняя запись гласила: «Все спокойно. Слышал странные звуки на третьем этаже. Проверил – никого. Вероятно, крысы».
Анна перелистнула страницу назад. Запись за неделю до этого: «*Обход в 03:00. В палате 220 снова холодно. Сильнее, чем обычно. Замок на архиве сорван. Кто-то был внутри*».
Она листала дальше. Записи разных сторожей, за разные месяцы и годы. Все они были лаконичны: «Все спокойно», «Ничего необычного», «Слышал шаги, проверил – никого». Но по мере углубления в прошлое, записи становились все более тревожными.
Пять лет назад: «Дежурная медсестра (прим. – видимо, до введения системы сторожей) сообщила о видении в белом халате в хирургическом крыле. Проверка ничего не дала».
Десять лет назад: «В ночную смену зафиксированы аномальные перепады температуры в восточном крыле. От минус пяти до плюс тридцати по Цельсию. Причина не установлена».
И самая старая запись, которую она нашла, датированная годом после официального закрытия больницы: «Ночной сторож И. П. Демидов не вышел на связь. Утром обнаружен в кабинете главного врача в состоянии сильного шока. Говорил о «ходящих тенях» и «детском плаче». Госпитализирован в психиатрическую лечебницу».
Анна закрыла журнал. Руки у нее дрожали. Так значит, все это было не с ней одной. Все сторожа и дежурные сталкивались с чем-то необъяснимым. И кто-то явно пытался это скрыть, заставляя их писать стандартные отписки, а тех, кто видел слишком много, просто убирали.
Она подняла голову и посмотрела в темный проем, ведущий в холл. Больница уже не казалась ей просто старым, заброшенным зданием. Она была живой. Враждебной. И в ней действительно кто-то был.
Ее первоначальное равнодушие сменилось холодным, пронизывающим страхом. Но вместе со страхом проснулось и другое чувство – то самое, что вело ее по жизни все эти годы, что помогало ей бороться с болезнью матери, с ее смертью, с отчаянием. Любопытство. Жажда правды.
Она не могла просто сидеть и ждать, когда эти «они» решат показаться ей снова. Она должна была понять, что здесь произошло. Кто эти призраки? Что они хотят? И почему они до сих пор здесь?
Она посмотрела на часы. Было почти три ночи. До утра и прихода Любомира Станиславовича оставалось еще четыре часа.
«Хорошо, – подумала Анна, и в ее голосе, прозвучавшем в тишине, слышалась уже не только боязнь, но и решимость. – Вы хотите, чтобы я вас нашла? Я найду. Я выясню, что вы за тени бродите по этим коридорам. И почему вы не можете уйти».
Она взяла фонарь и журнал обходов. Первая глава ее личной ночи в «Призрачной больнице» подошла к концу. Но самая темная часть ночи и самые страшные тайны только ждали своего часа. И Анна Светлова была готова встретиться с ними лицом к лицу.
Глава вторая: Шепот в стенах
Решение расследовать тайны больницы пришло к Анне не как порыв отчаяния, а как холодная, трезвая необходимость. Страх был роскошью, которую она не могла себе позволить. Если она поддастся панике, этот ночной кошмар поглотит ее, как поглотил, судя по журналу, сторожей Демидова и Орлова. Она должна была мыслить как медик: наблюдать, фиксировать симптомы, ставить диагноз. Диагноз этому месту. А значит, нужны были данные.
Она отложила журнал обходов и достала из рюкзака свой собственный, чистый блокнот в твердой черной обложке. Рядом положила ручку и мощный карманный фонарик на аккумуляторах, который она прихватила на всякий случай. Керосиновый светильник Любомира Станиславовича давал жутковатую, но недостаточно яркую аутентичную атмосферу, а ей нужен был холодный, направленный луч, рассекающий тьму.
«Протокол наблюдений», – вывела она на первой странице ровным, профессиональным почерком, пытаясь отгородиться от ужаса стеной научного подхода.
«Дата: Первая ночь. Время: 03:17.
Событие 1: Аномальные аудиальные явления. Время: 21:30 (приблизительно). Локация: Второй этаж, коридор возле палаты 220. Характер: Детский плач. Продолжительность: ок. 15 секунд. Реакция на внешний раздражитель (голос) – мгновенное прекращение.
Событие 2: Аномальные аудиальные и кинестетические явления. Время: 01:45. Локация: Главный холл, пост дежурного. Характер: Шаги (тяжелые, мужские), скрип вращающегося стула, звук набора номера на дисковом телефонном аппарате. Визуальное подтверждение: отсутствует. Обонятельное сопровождение: запах горелой плоти и медикаментов. Продолжительность: ок. 2 минут.
Событие 3: Обнаружение артефакта. Локация: Архив, 3 этаж. Характер: Блокнот с надписью «Они не ушли. Они ждут».
Выводы: Явления носят повторяющийся характер (согласно журналу обходов). Вероятно, привязаны к определенным локациям и, возможно, ко времени. Не являются галлюцинацией. Требуют дальнейшего изучения».