Таксидермия памяти

Глава первая. Там, где кончается тишина

Запах въедался в древесину верстака, в шершавые доски пола, в саму ткань рубашки, сколько бы Арсений её ни стирал. Это был сложный, многогранный аромат, который непосвящённый человек счёл бы просто химическим смрадом, но для Арсения он делился на десятки оттенков. Резкая, бьющая в носоглотку нота формалина смешивалась с приторной сладостью дубильных солей, а под ними, словно басовая партия в оркестре, угадывался едва различимый, но неистребимый дух самой смерти — запах остывающей плоти, остановившегося времени. Этот запах был его первым утренним приветствием и последним вечерним напутствием. Он стал частью его, как становится частью лесоруба запах смолы, а пекаря — мука, забившаяся в каждую пору кожи. Мастерская располагалась в полуподвале старого доходного дома на Петроградской стороне, в лабиринте проходных дворов, куда редко заглядывали случайные прохожие. Здесь, в искусственном полумраке, под светом ламп дневного света, гудящих ровно и убаюкивающе, Арсений Валерьевич Колчин занимался своим ремеслом. Ремеслом, которое у одних вызывало брезгливую дрожь, а у других — тихое, почти религиозное благоговение. Он возвращал мёртвых.

Нет, разумеется, он не воскрешал их в библейском смысле. Он был таксидермистом. Но для его клиентов, для тех, кто переступал порог этой пропахшей вечностью мастерской, держа в руках остывшее тельце любимого той-терьера или персидской кошки, он совершал чудо не меньшего масштаба. Он побеждал тление. Он дарил иллюзию, тонкую и прочную, как шёлк, иллюзию того, что разлука — это лишь дурной сон. Что пушистый друг всё ещё здесь, просто уснул. И будет спать всегда. Свернувшись калачиком на любимом кресле, положив морду на лапы, глядя перед собой стеклянными, искусно подобранными глазами. Глаза были его страстью и его проклятием. Он мог часами сидеть с коробкой заготовок, перебирая стеклянные полусферы с нарисованными зрачками, подбирая нужный оттенок радужки, ту самую янтарную искру или влажную зелень, которая составляла душу животного.

Сегодня он работал над сложным заказом. Русская псовая борзая по кличке Вихрь. Сложность заключалась не в размере, хотя изготовить чучело крупной, длинномордой собаки с её специфической анатомией — задача на несколько месяцев кропотливого труда. Сложность была в том, что Вихрь умер не своей смертью. Его сбила машина на загородном шоссе, где пёс, вырвавшись из вольера, бессмысленно и радостно бросился догонять уходящий за горизонт закат. Хозяин, пожилой отставной военный с потухшими глазами, привёз Арсению тело в мешке для строительного мусора. Тело было изуродовано, и Арсению пришлось долго, почти как патологоанатому, восстанавливать костную структуру черепа, сшивать разорванную кожу, подбирая клей, который выдержит натяжение. Работа была ювелирной.

Он отложил скальпель и потянулся, разминая затёкшую шею. В мастерской было тихо. Только холодильная установка, где в герметичных контейнерах хранились заготовки, мерно гудела свою бесконечную басовую ноту. Вокруг на стеллажах сидели, стояли и лежали плоды его многолетних трудов. Лиса с пушистым хвостом, застывшая в прыжке на каминной полке из искусственного камня. Два вальдшнепа в брачном полёте, подвешенные на невидимых лесках к потолку. Огромный серый кот по кличке Барсик, мирно спящий на специальной подушке, поджав под себя лапы, — классика жанра. Каждый из них был идеален. Форма, посадка головы, блеск шерсти — Арсений не признавал халтуры. Он был старомоден в своём перфекционизме, за что его и ценили в узких кругах. К нему ехали со всей страны, минуя десятки более дешёвых и быстрых «чучельников», которые заливали шкуры формалином, натягивали на топорные болванки из монтажной пены и вставляли дешёвые пуговицы вместо глаз. Клиенты Арсения Колчина платили за скорбь. За право не расставаться. За иллюзию присутствия.

Он взглянул на Вихря. Каркас из проволоки и папье-маше уже обрёл очертания стремительного бега. Передние лапы вытянуты, грудная клетка развёрнута, длинная шея напряжена. Оставалась самая ответственная часть — монтаж головы и работа с мордой. Именно в морде, в её выражении, заключалась та неуловимая искра жизни, которую так жаждали увидеть заказчики. Арсений взял со стола фотографию, присланную хозяином. Борзая стояла в поле, высокая трава скрывала ноги, и ветер трепал лёгкую бахрому на ушах. В глазах собаки была абсолютная, незамутнённая свобода. Арсений вздохнул и полез в коробку за стеклянными глазами. Нужен был карий, с вкраплениями янтаря и тёмной, почти чёрной обводкой. Вихрь. Карий — цвет ветра, гонимого по осенней листве.

Раздался звонок в дверь. Звук был резким, механическим, и он разрушил глубокую, вязкую тишину, словно камень, брошенный в болото. Арсений поморщился. Он не любил, когда его отвлекали от процесса, но запись была на сегодня. Он помнил: женщина с кошкой. Голос в трубке был надтреснутый, истеричный, такие звонки он научился узнавать сразу. Свежее горе, острое, как осколок стекла. Таким клиентам нужны не просто услуги, им нужна психотерапия. Им нужно выговориться, поплакать, показать фотографии на телефоне и убедиться, что мастер — не циничный мясник, а понимающий, сострадающий художник. Арсений умело играл эту роль, хотя сострадание в нём давно уснуло, придавленное грузом профессиональной деформации. Он не был жесток, нет. Просто за пятнадцать лет работы он насмотрелся на столько человеческих страданий, что они слились в одно серое, монотонное полотно. Смерть собаки или смерть хомячка — для хозяев это была трагедия. Для него — вторник.

Он вытер руки ветошью, снял рабочий фартук, испачканный квасцами и чем-то бурым, и накинул чистый халат. Нужно соответствовать. Он подошёл к двери, ведущей из производственного помещения в небольшую приёмную, которую он с гордостью именовал «салоном». Здесь было темнее, чем в мастерской. Тяжёлые тёмно-зелёные портьеры скрадывали дневной свет, создавая атмосферу будуара девятнадцатого века. В углу стояло чучело филина, расправившего крылья в вечном беззвучном крике. Вдоль стен — стеклянные витрины с образцами работ: белка с орехом в лапках, хорёк, замерший у искусственной норки, голова оленя, глядящая со стены затуманенным взором. Каждый предмет здесь дышал торжественной печалью. Арсений щёлкнул выключателем, и под потолком зажглась хрустальная люстра, отбрасывая на чучела сотни крошечных радужных зайчиков.

За дверью стояла женщина лет пятидесяти, бледная, с красными, заплаканными глазами. В руках она прижимала к груди плетёную корзину, укутанную в детский плед. Запахло уличной сыростью и валерьянкой.

— Проходите, — Арсений отступил в сторону, пропуская её в салон. Голос его звучал мягко, бархатисто, он давно выработал этот тон, успокаивающий, почти гипнотический.

Женщина — её звали Елена Павловна, как она представилась по телефону, — вошла, затравленно озираясь по сторонам. Её взгляд скользнул по филину, по оленьей голове и, наконец, остановился на витрине, где в неестественно комичной позе сидел йоркширский терьер в крошечной шляпке. Она вздрогнула и прижала корзину к себе ещё сильнее.

— Я принесла... принесла её, — прошептала она, и губы у неё затряслись. — Вот. Маркиза.

Она поставила корзину на журнальный столик и откинула край пледа. Внутри, на специальной охлаждающей подстилке, свёрнутая в позу эмбриона, лежала кошка. Обычная, чёрно-белая, дворовой породы. Мокрая шерсть слиплась сосульками, глаза были закрыты, а на морде застыло выражение, которое Арсений видел тысячи раз. Выражение удивлённого, непонимающего ухода. Смерть часто застаёт животных врасплох, они не философствуют о конце, и поэтому их посмертные маски так трогательно беззащитны.

— Сколько ей было лет? — спросил Арсений, скорее для того, чтобы заполнить паузу и дать женщине возможность начать говорить. Ему нужна была информация о темпераменте животного, но ещё больше ему нужно было успокоить клиентку, дать ей выплакаться, чтобы потом спокойно обсудить деловую часть.

— Семнадцать, — всхлипнула Елена Павловна. — Почти восемнадцать. Она у меня с института. Понимаете? Вся жизнь с ней прошла. Замуж выходила — она на подушке сидела. Разводилась — она мне руки лизала. А сегодня утром прихожу на кухню, а она на своём коврике... и всё. Всё. Коврик пустой.

Женщина разрыдалась. Арсений терпеливо ждал, глядя на кошку. У Маркизы была интересная расцветка: на чёрной голове белая «проточина» и белые «носочки» на лапах. Это усложняло работу. Если хозяйка захочет сохранить шкуру, а не закажет мумификацию, придётся очень аккуратно работать с красителями, чтобы белая шерсть не пожелтела от дубильных веществ. Арсений уже мысленно прикидывал схему. Поза «спящая на боку» скроет послеоперационный шов на животе, а голову можно будет чуть приподнять, словно кошка дремлет, но вот-вот приоткроет глаз.

— Я понимаю ваше горе, — произнёс он ритуальную фразу. — Маркиза прожила долгую и, я уверен, счастливую жизнь. Но её путь не окончен. Она может остаться с вами. В вашем доме. Спать на том же коврике, если вы захотите. Смотреть на вас. Я делаю всё, чтобы передать характер. Чтобы это было не просто чучело, а портрет. Скульптурный портрет души.

Он говорил и сам почти верил в это. Ложь во спасение, которая стала его профессией. Елена Павловна подняла на него мокрые, полные надежды глаза.

— Вы правда сможете? А то я уже звонила в одно место, там такой мужчина грубый был, сказал: «Везите, разберёмся, сделаем в лучшем виде, как при жизни будет». Но как-то так это прозвучало... будто он про табуретку говорит, а не про живое существо. А мне нужна не табуретка. Мне нужна Маркиза. Чтобы она смотрела, как раньше. У неё взгляд был такой... мудрый. Она всё понимала.

— Покажите мне фотографии, — попросил Арсений. — Желательно последние, где видно глаза и позы.

Женщина засуетилась, полезла в сумочку за телефоном. Арсений же, воспользовавшись паузой, бегло осмотрел кошку более пристально. Трупное окоченение уже начало проходить, тело было мягким, податливым. Хорошо. Значит, с момента смерти прошло больше двенадцати часов. Кожу ещё можно снять без особых проблем. Он осторожно приподнял веко кошки. Глаз был мутный, подёрнутый белесой плёнкой. Стекловидное тело деградировало, радужка потеряла цвет.

И тут он почувствовал это.

Это было мимолётное, едва уловимое ощущение. Лёгкий, как сквозняк, холодок, пробежавший от пальцев, коснувшихся мёртвой плоти, вверх по запястью к локтю. И странный, ни с чем не сообразимый укол тревоги. Перед глазами на долю секунды вспыхнула и погасла картинка: обшарпанный угол старой кухни, залитый неестественно жёлтым солнечным светом из маленького окошка. И чувство вины. Острое, как лезвие, чувство невыполненного обещания. Видения не было. Оно просто мелькнуло, как кадр из старой киноплёнки, вставленный в чужой фильм. Арсений моргнул и отдернул руку. «Переутомление», — подумал он. Вчера он лёг в четыре утра, заканчивая покраску внутренней стороны пасти для чучела волка. Глаза просто устали, мозг дорисовывает галлюцинации.

— Вот, смотрите! — Елена Павловна протянула ему телефон. На экране была фотография кошки, сидящей на подоконнике. Взгляд у неё действительно был необычный для кошки — слишком пристальный, тяжёлый, оценивающий. Не уютно-мурлыкающий, а какой-то гипнотический. — Тут она ещё молодая была, но характер видно. Она всегда смотрела прямо в душу. Муж мой бывший её боялся до дрожи. Говорил, что по ночам она ему спать не даёт, смотрит и осуждает. А я знаю, что она просто охраняла меня.

Арсений пролистал снимки. Типичная история. Одинокая женщина, развод, отсутствие детей. Кошка стала центром вселенной, заместительным объектом для нерастраченной любви и заботы. Эта Маркиза была для неё не просто питомцем. Это был якорь, удерживающий её психику в равновесии. И теперь этот якорь исчез, и женщина тонула. Задача Арсения — создать новый якорь, чучело, которое будет обладать той же функцией, но уже ничего не требовать взамен. Идеальный питомец. Вечный.

— Я вижу характер, — кивнул он, возвращая телефон. — Взгляд действительно пронзительный. Сделаем. Глаза подберём в точности. У меня есть немецкие стеклянные заготовки ручной работы, я расписываю их вручную, добиваясь нужного эффекта глубины. Это не фабричная штамповка. Ваша Маркиза будет смотреть на вас, как раньше.

— Только вы уж постарайтесь, — женщина сжала его локоть ледяными пальцами. — Я заплачу, сколько скажете. Мне соседка вас рекомендовала, у неё пекинес уже год как спит на подоконнике, как живой. Говорит, вы волшебник.

— Я всего лишь ремесленник, — скромно улыбнулся Арсений, высвобождая локоть. — Давайте оформим документы. Вы должны понимать, что процесс займёт время. Месяца три, может, четыре. Сушка, выделка, манекен... Спешка в нашем деле — враг.

Они прошли в угол салона, где стоял антикварный бюро с бланками договоров. Арсений заполнял графы своим бисерным почерком, вписывая кличку, породу, особые приметы. Белая проточина на лбу. Белые носочки. Зелёные глаза (уточнить по фото). Поза: лежащая, голова на лапах. Елена Павловна диктовала, а её голос то и дело срывался на шёпот, словно она разговаривала с покойницей, которая лежала в корзине в двух метрах от неё, и боялась разбудить её раньше времени.

Когда с формальностями было покончено, и женщина, ещё раз всплакнув, попрощавшись с корзиной, как с живым существом, вышла в серую морось питерского вечера, Арсений закрыл за ней дверь на тяжёлый засов и перевернул табличку «Открыто» в положение «Закрыто». В мастерской снова воцарилась тишина, но теперь она казалась уже не такой спокойной, как раньше. В ней появился какой-то новый оттенок. Словно кто-то невидимый затаил дыхание.

Он вернулся к верстаку. Корзина с Маркизой стояла на отдельном металлическом столе, где обычно проводилась первичная обработка. Вихрь на своём каркасе всё так же застыл в вечном беге. Арсений посмотрел на борзую, потом на кошку. На сегодня, пожалуй, хватит. Он убрал инструменты, протёр столы спиртовым раствором и накрыл заготовку Вихря влажной тканью, чтобы кожа не пересохла за ночь. Маркизу нужно было убрать в холодильник, но перед этим снять с неё ошейник и ещё раз тщательно осмотреть на предмет повреждений.

Он взял кошку на руки. Тело было лёгким, почти невесомым. Смерть всегда ворует вес. Он переложил её на смотровой лоток, поправил лампу. Скальпель привычно лёг в руку. Нужно было сделать надрез для инъекции формальдегидного раствора, чтобы законсервировать ткани изнутри до момента снятия шкуры. Кончик скальпеля коснулся кожи на животе, вспоров тонкую линию.

И снова это чувство. Удар сердца, гулко отдавшийся в ушах. Перед глазами, перекрывая реальность, возникла чёткая, яркая картинка: дверной проём, из которого льётся оранжевый, пульсирующий свет. И запах. Запах палёной шерсти. И звук. Тихий, захлёбывающийся кашель где-то внизу. Арсений отшатнулся. Скальпель со звоном упал на кафельный пол. Он с ужасом уставился на мёртвую кошку. Она лежала неподвижно. Вокруг неё не было никакого дверного проёма, никакого оранжевого света. Только гул лампы дневного освещения и привычный смрад химии.

— Какого чёрта? — произнёс он вслух. Голос прозвучал глухо, словно его поглотили войлочные стены. Такого с ним не случалось никогда. Он не верил в мистику. Он материалист до мозга костей. Он знал, что душа — это набор электрических импульсов в коре головного мозга, и когда активность прекращается, ровным счётом ничего не остаётся. Только биомасса. Белки, жиры, углеводы, которые он, Арсений, научился консервировать на десятилетия. Откуда же тогда это видение? Палёная шерсть? Чей это страх? Его собственный?

Он поднял скальпель, вымыл его и продезинфицировал заново. Руки слегка дрожали. Он заставил себя снова приблизиться к кошке. Маркиза лежала на боку, с чуть приоткрытой пастью, из-под верхней губы выглядывал кончик розового языка. Обычный дохлый кот. Арсений сделал надрез увереннее. Игла с формалином вошла в брюшную полость. Раствор пошёл по сосудам, вызывая характерное побледнение тканей. На этот раз ничего не произошло. Никаких картинок, никаких звуков. Тишина. Он облегчённо выдохнул. Показалось. Определённо, переутомление. Надо больше спать и меньше кофе. Доделав инъекцию, он убрал тело в холодильную камеру, в специальный отсек для «свежих» поступлений, и тщательно вымыл руки с мылом.

Остаток вечера прошёл скомканно. Он пытался читать, но строки расплывались перед глазами. Тогда он включил телевизор, но бессмысленный поток новостей только раздражал. В квартире над мастерской, которую он снимал у того же домовладельца, было холодно и неприютно. Холостяцкая берлога, заставленная книгами по анатомии и каталогами таксидермических принадлежностей. Он жил один. Давно. Когда-то, ещё в юности, у него была девушка, которая, увидев его первую работу (чучело вороны), назвала его некромантом и сбежала, громко хлопнув дверью. С тех пор он предпочитал общество мёртвых — они не предавали и не требовали к себе сложных эмоций.

Он лёг спать далеко за полночь. Сон пришёл быстро, но был он рваным, душным. Арсению снилось, что он находится в длинном коридоре коммунальной квартиры. Вдоль стен стояли чучела зверей, но это были не его работы. Они были кривыми, нелепыми, с оскаленными пастями, из которых торчали куски пожелтевшей пены. И все они смотрели на него. Их стеклянные глаза вращались в глазницах, следя за каждым его шагом. А в конце коридора горела та самая оранжевая дверь. Из-под неё валил дым, пахнущий горелой шерстью. И женский голос, очень знакомый, похожий на голос Елены Павловны, истошно кричал: «Маркиза! Маркиза, выходи!».

Он проснулся в холодном поту. Сердце колотилось где-то у горла. За окном брезжил серый рассвет. Петербург тонул в тумане, который скрадывал очертания крыш, делая город плоским и ирреальным, похожим на плохо проработанную театральную декорацию. Арсений сел на кровати и долго смотрел в одну точку на стене, где отслаивались старые обои. Сон был настолько ярким и детальным, что утренняя реальность казалась тусклой подделкой. Ему потребовалось усилие воли, чтобы встать, умыться ледяной водой и сварить крепкий кофе. Кофе вернул ощущение контроля.

День начался по расписанию. Первой задачей была работа над Вихрем. Арсений спустился в мастерскую, открыл жалюзи, впуская скудный дневной свет в дополнение к электрическому, и размотал влажную ткань с заготовки. Кожа борзой за ночь слегка подсохла, но всё ещё оставалась эластичной. Он замесил новый состав глины и клея для лепки лицевых мышц. Это была самая медитативная часть работы — по кусочку, по волокну восстанавливать анатомию морды, которая уже была разрушена временем. Каждая мышца на скульптурной модели должна была лечь так, как задумала природа, чтобы под кожей проступили верные тени и выпуклости. Арсений работал сосредоточенно, и постепенно странный осадок от вчерашнего видения и ночного кошмара рассеялся. Жизнь входила в привычную колею.

Около полудня зазвонил телефон. Номер был незнакомый, но городской код подмосковный.

— Слушаю, — ответил Арсений, зажимая трубку между плечом и ухом, продолжая разминать пластичный материал.

— Арсений Валерьевич? — голос был мужской, глуховатый, с хрипотцой заядлого курильщика. — Вас беспокоит Рогозин Дмитрий Эдуардович. Мне дал ваш телефон... один знакомый из клуба собаководов. Сказал, вы лучший в своём деле.

— Внимательно слушаю вас, Дмитрий Эдуардович, — Арсений отложил глину и взял блокнот. Новый клиент — это всегда хорошо. Заказов было много, но рот на замке не держали, и поток желающих увековечить своих любимцев не иссякал.

— Понимаете, какое дело... — мужчина замялся. — У меня собака. Точнее, была. Английский бульдог. Умер три дня назад. Инфаркт, видимо. Старый был. Жена в истерике, вся семья на ушах. Мы хотим сохранить его. Не просто чучело, а... чтобы как памятник. На постаменте, в его любимой позе, с ошейником. Вы такие вещи делаете?

— Разумеется. Это моя специализация. Я могу предложить несколько вариантов поз, начиная от классической выставочной стойки и заканчивая композицией на диване или кресле. Нужно смотреть на анатомию собаки, на её шерсть и, конечно, на ваши пожелания.

— Хорошо. — В трубке послышался тяжёлый вздох. — Только есть нюанс. Мы не можем привезти его к вам. Живём за городом, машины сейчас нет, сами не выберемся. Да и не хотим мы его... по городу в сумке возить. Сможете приехать к нам? Оценить, забрать материал? Я заплачу за выезд, не обижу.

Арсений на секунду задумался. Обычно клиенты приезжали сами. Но бывали и исключения, особенно если речь шла о крупных породах или состоятельных заказчиках, которые не хотели светиться в «мрачной мастерской». В конце концов, у него был старый фургон, переделанный под перевозку материалов. Почему бы и нет?

— Хорошо, Дмитрий Эдуардович. Диктуйте адрес. Завтра утром я смогу подъехать. Часов в десять.

Мужчина продиктовал адрес в элитном коттеджном посёлке на Рублёвском шоссе. Это объясняло всё: и нежелание ехать, и готовность платить, и пафосное желание установить пса «на постаменте». Арсений пометил в календаре выезд и вернулся к работе. Вихрь обретал черты. Он лепил надбровные дуги, придавая морде выражение той самой отчаянной радости бега, которую он видел на фото. Стеклянные глаза с карими радужками пока лежали отдельно, в углублении на столе, и их взгляд был устремлён в потолок.

Ближе к вечеру он решил заняться Маркизой. Точнее, её шкурой. Откладывать первичную обработку было нельзя, начинался процесс автолиза, и кожа могла потерять связь с дермой. Он достал тельце из холодильника и разложил его на лотке. Работа по снятию шкуры — это рутина. Точные, выверенные движения скальпелем. Разрез от грудины до основания хвоста, отделение соединительной ткани, использование грубой соли для обезживания. Арсений надел хирургическую маску и перчатки, настроил локальный свет и приступил.

Он старался думать о чём-то отстранённом. О том, что надо заплатить за свет, что запас формалина подходит к концу, что в мастерской надо бы сделать косметический ремонт. Лезвие скользило под кожей, отделяя её от мышечного слоя с лёгким, влажным чавканьем. Это был звук ремесла. Когда шкура была почти полностью снята, и оставался только самый сложный участок — голова с ушами и веками, — Арсений взял скальпель с более коротким и тонким лезвием. Здесь нужно было работать почти вслепую, полагаясь на тактильные ощущения. Пальцы левой руки натягивали кожу, а правая подрезала тончайшие мембраны вокруг глазных яблок. Он подрезал веко.

И тут лампу над столом заморгало.

Сначала часто-часто, создавая стробоскопический эффект, от которого движения Арсения стали дёргаными, прерывистыми. Потом свет погас совсем. Мастерская погрузилась в темноту. Арсений замер, удерживая скальпель в опасной близости от тонкой кожи века. Через секунду лампа зажглась снова, но свет её был другим. Не холодным дневным, а каким-то чахлым, жёлтым, словно от керосинки.

— Что за... — начал было Арсений, но осёкся.

Он сидел не в своей мастерской. Он находился на грязной, захламлённой кухне. Прямо перед ним стояла старая, ещё советская газовая плита. Одна конфорка горела, и языки синего пламени лизали дно эмалированной кастрюли, из которой валил пар. Запахло палёным. Арсений опустил глаза. Вместо фартука на нём был застиранный ситцевый халат в цветочек. Морщинистые, покрытые пигментными пятнами руки держали не скальпель, а кухонный нож. И это были не его руки. Это были руки пожилой женщины. Он чувствовал их тяжесть, их артритную боль в суставах. Он чувствовал запах духов «Красная Москва», исходящий от воротника халата. Он чувствовал, как в груди, в его собственной, мужской груди, бьётся чужое сердце — слабое, больное, наполненное чёрной, липкой тоской. Это была не просто галлюцинация. Это было полное, стопроцентное перевоплощение, захватившее все органы чувств. Он знал, что эту женщину зовут Зинаида. Он знал, что ей семьдесят четыре года. И он знал, что в кастрюле, которую она помешивает, варится не суп. Там варились тряпки. А на полу, у её ног, стояла переноска, и из неё доносилось шипение. Отчаянное, полное ужаса шипение. Маркиза.

Зинаида — или Арсений, находящийся в её теле? — повернула голову к окну. Там, за мутным стеклом, сгущались зимние сумерки. По подоконнику, дрожа всем телом, ходил чёрно-белый котёнок. Он был маленький, тощий, с огромными, как плошки, от страха глазами. Это была та же кошка, что лежала сейчас перед Арсением в виде освежёванной тушки. Только живая. Женщина (или он?) посмотрела на неё, и внутри у Арсения поднялась волна такой лютой, концентрированной ненависти, что перехватило дыхание. Это была не его ненависть. Он никогда в жизни не испытывал ничего подобного. Это была ненависть-паразит, выросшая из одиночества и зависти. Зависти к живучести этого мелкого существа, которое осмелилось быть молодым и здоровым, в то время как она, Зинаида, доживает свои дни в забытой богом дыре. Зачем он это видит? Он не хотел этого видеть!