- -
- 100%
- +
Глава 1. Тот, кто смотрит
Сон начинался одинаково. Сперва — запах.
Едкий, металлический, с примесью чего-то сладковатого, что бывает только в больницах, где воздух пропитан страхом и хлоркой. Запах проникал в ноздри Сергея задолго до того, как перед его внутренним взором возникала первая картинка. Он узнавал его мгновенно, и мгновенно же его начинало трясти — мелкой, противной дрожью, которую не унять ни усилием воли, ни попытками убедить себя, что это всего лишь сон.
Вслед за запахом приходила тишина. Нет, не просто отсутствие звуков. Это была густая, ватная тишина, звонкая от напряжения, какая висит в операционной перед первым надрезом скальпеля. Сергей стоял посреди длинного, уходящего в бесконечность коридора, освещенного мертвенным, чуть зеленоватым светом люминесцентных ламп. Лампы подмигивали, издавая едва слышный писк, от которого сводило зубы. Стены были выкрашены в бледно-салатовый цвет, а пол покрывал белый кафель с мелкими, почти незаметными трещинками, складывавшимися в паутину.
Он знал, что будет дальше. Каждый раз одно и то же. Он пойдет по этому коридору, и его босые ноги будут прилипать к холодному кафелю. Он будет искать выход, дверь, что угодно, что разорвет эту бесконечную перспективу, но стену справа станут сменять одинаковые двери без табличек, запертые и холодные на ощупь. И чем дальше он зайдет, тем сильнее будет нарастать ощущение чужого присутствия за спиной. Не взгляда — именно присутствия. Кто-то шел за ним, не отставая и не приближаясь, держа дистанцию, словно хирург, соблюдающий стерильность перед операцией.
— Сергей, вы слышите меня? — мой голос прозвучал в тишине кабинета, обитого звукопоглощающими панелями цвета топленого молока. Кабинет утопал в мягком полумраке. Единственным источником света служила неяркая лампа под матовым абажуром, стоящая на низком столике у изголовья кушетки. Света было ровно столько, чтобы разогнать кромешную тьму, но не столько, чтобы разрушить хрупкую архитектуру сна.
На кушетке, вытянувшись в струну, лежал мужчина лет сорока. Его веки подрагивали, выдавая активную фазу быстрого сна, а пальцы рук, выпростанных поверх легкого пледа, то сжимались в кулаки, то судорожно распрямлялись. Дыхание было частым и рваным. Лоб блестел от испарины.
— Слышу, — голос Сергея был глухим, потусторонним. Он говорил, не просыпаясь, находясь в том пограничном состоянии, которого я добивался годами. — Я снова здесь. В коридоре.
— Хорошо. Не открывайте глаза. Оставайтесь там. Но помните: вы не один. Я рядом. Мой голос — это нить, которая связывает вас с реальностью. Что вы видите сейчас?
— Стены. Пахнет... пахнет лекарствами. И чем-то еще. Страхом.
— Отлично. Не ускоряйте шаг. Оглянитесь вокруг. Медленно. Что находится справа от вас?
Я сидел в кресле, достаточно близко, чтобы следить за его мимикой, но достаточно далеко, чтобы не вторгаться в личное пространство. В руке я держал старую диктофонную кассету — маленькую, черную, с наклейкой, на которой аккуратным почерком было выведено: «Объект № 14. Сергей. Аэрофобия. Сеанс 7». Я не пользовался цифровыми записывающими устройствами. Считал, что слабый шум магнитной ленты и механический щелчок клавиши записи обладают своим терапевтическим эффектом. В век цифрового шума аналоговая тишина лечит лучше транквилизаторов.
— Двери, — голос Сергея дрогнул. — Белые двери. Их много. Все закрыты.
— Попробуйте толкнуть одну из них. Любую.
Пауза. Его кадык дернулся, когда он судорожно сглотнул во сне.
— Не могу. Там... заперто.
— Хорошо. Идите дальше. Скажите, когда дойдете до третьей двери слева.
Мой метод был прост и сложен одновременно. Десять лет назад, еще будучи ординатором кафедры психиатрии, я наткнулся на исследование одного японского коллеги, посвященное гипнопедической десенсибилизации. Он утверждал, что кошмар нельзя изгнать, его можно только переписать. Я пошел дальше. Я решил, что не нужно переписывать сон. Нужно стать его соавтором.
Фобия — это рассказ, который человек повествует сам себе, сидя в темной комнате своего подсознания. Это страшная сказка, где он одновременно и жертва, и рассказчик. Я предлагал пациентам третью роль — роль слушателя с правом голоса. Я внедрялся в их сон через голосовую связь, наведенную в состоянии гипнотического транса, и менял повествование изнутри. Я не говорил: «Не бойтесь самолета», — это бесполезно. Я заходил в ангар, где стоял тот самый самолет, который снился пациенту, и красил его крылья в оранжевый цвет. Я заставлял турбины петь детские колыбельные. Я превращал пилотов в плюшевых медведей. Абсурд убивает страх. Символизм, помноженный на эффект присутствия врача, разрушал нейронные связи, державшие фобию на плаву.
— Я у третьей двери, — прошептал Сергей. Пот градом катился по его вискам. — Она... она отличается от других.
— Чем же?
— Она ржавая. Из-под нее идет пар.
Это было интересно. В прошлые сеансы двери были безликими. Мозг Сергея начал спонтанно генерировать новую деталь, пытаясь защититься от моего вторжения. Психика пациента всегда сопротивляется лечению, даже если он осознанно хочет исцелиться. Страх — это хоть и яд, но яд привычный, уютный, как старый свитер. Новая, пусть и счастливая жизнь, пугает подсознание куда сильнее старого доброго кошмара.
— Прислушайтесь к звукам за дверью. Не открывайте ее, просто приложите ухо к холодной поверхности.
Его дыхание стало еще более частым. Грудная клетка вздымалась, словно он бежал стометровку. Пальцы сжали край пледа с такой силой, что побелели костяшки. Я чуть усилил громкость своего голоса, добавив в него низких, резонирующих обертонов — технику, которую я называл «якорением».
— Спокойно, Сергей. Вы в безопасности. Эта дверь — всего лишь картинка. Проекция вашего ума. Что вы слышите?
— Гул... — выдавил он. — Низкий гул. И чьи-то шаги. Много шагов.
— Чьи это шаги? Вы узнаете их?
В этот момент произошло то, чего я не ожидал. Все мои расчеты строились на том, что подсознание Сергея выдаст стандартный сценарий: толпа людей, идущих на посадку, или очередь в терминале. Аэрофобия редко обходится без социального контекста. Но ответ Сергея заставил меня внутренне напрячься, хотя внешне я остался совершенно неподвижен.
— Это не люди, — сказал он мертвым, бесцветным голосом. — Это что-то металлическое. Инструменты звенят.
— Какие инструменты?
— Скальпели. Зажимы. Они падают на пол. Кто-то их роняет.
Я сделал пометку в блокноте. Отклонение от стандартного паттерна. Возможно, наслоение ятрогении или скрытой травмы, не связанной с полетами. Нужно было действовать аккуратно.
— Сергей, я хочу, чтобы вы отошли от этой двери. Сейчас мы с вами просто пойдем дальше по коридору.
— Я не могу.
— Почему?
— Там... Он стоит.
— Кто?
Рука с ручкой замерла над страницей. Тишина в кабинете стала почти осязаемой. Я смотрел на лицо пациента. Мышцы его лица застыли в маске абсолютного, леденящего душу ужаса. Такого выражения не добиться никаким гипнозом. Так выглядит человек, заглянувший в бездну и увидевший, что бездна смотрит на него в ответ.
— В конце коридора, — прошептал Сергей. — Там человек. Он стоит ко мне спиной.
— Опишите его. Во что он одет?
— Белый халат. Длинный, почти до пят. Он стоит очень прямо.
В белом халате хожу и я. Это нормальная проекция фигуры врача. Пациенты часто переносят мой образ в свои сны, делая меня своим союзником в борьбе с монстрами. Это был хороший знак. Я немного расслабился и приготовился использовать этот образ для финальной стадии проработки страха.
— Отлично, Сергей. Это ваш защитник. Ваш проводник. Подойдите к нему. Он выведет вас из этого коридора.
Но Сергей отрицательно замотал головой, не выходя из транса. Слеза скатилась из уголка его плотно зажмуренного глаза и упала на кожаную обивку кушетки, оставив на ней темную дорожку.
— Нет-нет-нет, — зачастил он. — Я не пойду к нему. Я не хочу, чтобы он оборачивался.
— Почему вы боитесь его лица? Это всего лишь сон.
— Потому что там... там нет спины.
— Что вы имеете в виду?
— Его халат... он надет задом наперед. Я вижу завязки. И руки. Они... вывернуты. Он стоит спиной ко мне, но он смотрит. Я знаю, что он смотрит на меня, доктор. У него нет лица, но он смотрит прямо сквозь меня.
Холодок пробежал по моей спине. Не страх, нет. Профессиональное любопытство высочайшего накала, смешанное с микроскопической дозой адреналина. Образ был слишком сложным, слишком гротескным для типичной нейротической фобии. Телесная деформация, ощущение пронзительного взгляда при отсутствии лица — это уже пахло не просто боязнью высоты или замкнутого пространства. Это было ближе к бредовым расстройствам восприятия.
— Слушайте меня внимательно, Сергей, — я перешел на директивный, жесткий тон, отбросив мягкие интонации собеседника. — Сейчас я сосчитаю до трех, и вы вернетесь обратно. Вы покинете этот коридор. Вы не будете подходить к человеку в халате.
— Но он уже поворачивается... — голос Сергея сорвался на хрип.
— Раз, — громко сказал я, вставая с кресла. — Вы чувствуете свои пальцы на ногах. Вы чувствуете холодный пол под ступнями.
— Его руки... они тянутся ко мне... — Сергей начал задыхаться.
— Два! Вы слышите мой голос, Сергей. Это единственное, что реально. Мой голос громче любых галлюцинаций!
Я почти кричал, нарушая собственные предписания о спокойной обстановке, но видел, что он ускользает в какую-то воронку чистого, незамутненного ужаса. Его пульс, отбивавший дробь на видимой части сонной артерии, достиг критической отметки.
— Три!
Я хлопнул в ладоши. Резкий, сухой звук разорвал тишину. Пациент дернулся, распахнул глаза и сел на кушетке, жадно хватая ртом воздух, как выброшенная на берег рыба. Его зрачки были расширены настолько, что радужки почти не было видно — два черных провала, полных отражением настольной лампы.
— Тихо, тихо, — я мягко надавил на его плечо, возвращая в горизонтальное положение. — Вы в безопасности. Вы в моем кабинете. Вот плед, вот стол. Слышите, как шумит кондиционер? Сосредоточьтесь на звуке.
Сергей дышал, судорожно озираясь. Прошло не меньше трех минут, прежде чем осмысленное выражение вернулось в его глаза. Он посмотрел на меня взглядом, в котором плескался стыд пополам с облегчением.
— Простите, доктор Ветров. Кажется, я провалил сеанс.
— Вы ничего не провалили, — я подал ему стакан с водой, стараясь, чтобы мой голос звучал буднично. — Вы дали мне ценнейший материал для анализа. Скажите, когда вы легли спать вчера?
— Около полуночи. Поздно. Заработался с отчетом.
— Кофе? Алкоголь?
— Три чашки эспрессо.
— Вот и ответ на ваш вопрос о причине провала, — я позволил себе легкую, ободряющую улыбку. — Перегрузка нервной системы кофеином на фоне глубокого транса часто рождает пугающие, но абсолютно ложные образы. Мозг просто перегрелся и выдал информационный шум.
Я врал. Нет, насчет кофеина и информационного шума всё было чистой правдой, это работало в девяноста пяти процентах случаев. Но я видел глаза Сергея в момент пробуждения. Там не было информационного шума. Там была встреча с чем-то абсолютно конкретным, что породил не кофеин, а нечто, дремавшее в подкорке.
— Мы продолжим через три дня, — я помог ему подняться. — Никаких стимуляторов. Теплая ванна перед сном. И постарайтесь думать о чем-то приятном. О море, например.
— Я ненавижу море, — буркнул Сергей, натягивая пиджак. — Меня укачивает.
— Тогда о горах.
Проводив Сергея до двери, я вернулся в кресло и еще долго сидел без движения, глядя на пустую кушетку. Солнце за окном уже клонилось к закату, окрашивая кабинет в медовые тона. Я взял диктофон и нажал клавишу перемотки назад, а затем «Play».
«...там нет спины... Его халат надет задом наперед... он смотрит, хотя стоит спиной...»
Я выключил запись.
Человек без лица, одетый в хирургический халат наизнанку. Где я мог это встречать? Что-то вертелось на периферии памяти, что-то смутно знакомое, как мелодия из детства, которую забыл, но помнишь настроение, ею навеянное. Я открыл верхний ящик стола, где у меня хранились не папки с историями болезней, а личные записи. Небольшая тетрадь в кожаном переплете, исписанная убористым почерком. Дневник сновидений.
Да, я тоже записывал свои сны. Этому нас учили еще на первом курсе: «Врач, исцелися сам». Чтобы работать с чужим подсознанием, нужно держать в узде свое собственное. Я пролистал страницы за последний месяц. Ничего. Пейзажи, лабиринты, типичная тревожная архитектоника, присущая любому практикующему психиатру. Никаких вывернутых наизнанку халатов.
— Стареешь, Арсений, — произнес я вслух, захлопывая тетрадь.
Мой метод имел одно уязвимое место — меня самого.
В тот период жизни я работал на износ. У меня была частная практика, репутация «доктора Хауса от гипнологии» (глупое прозвище, данное кем-то из журналистов, но приклеившееся намертво) и плотный поток пациентов. Люди шли ко мне с аэрофобией, клаустрофобией, агорафобией, социофобией, страхом темноты, страхом пауков и страхом публичных выступлений. Я лечил страхи, которые отравляли людям жизнь годами, за несколько сеансов. Парадокс заключался в том, что, погружаясь в чужие кошмары, я, словно водолаз, каждый раз поднимал на поверхность немного ила с их дна. И этот ил оседал во мне.
Жена говорила, что я стал отстраненным. Это было за год до нашего развода. Мы сидели на кухне нашей питерской квартиры, дождь барабанил по карнизу, а она, помешивая ложечкой чай, вдруг спросила:
— Ты видишь меня сейчас, Арсений?
— Конечно, вижу, — ответил я, раздражаясь абсурдности вопроса.
— Нет. Ты смотришь сквозь меня. Как будто я — проекция чьего-то чужого сна.
Я тогда отшутился, сказав что-то про профессиональную деформацию. Но она была права. Я разучился воспринимать реальность как данность. Везде мне мерещились символы, шифры, ключи к подсознанию. Жизнь превратилась в один бесконечный сеанс гипноза, где все что-то значило, но ничто не было настоящим. После развода я переехал в Москву, сменил обстановку, но не метод. Метод был единственным, что у меня оставалось.
Через два дня после сеанса с Сергеем ко мне на прием записалась новая пациентка. Елена, тридцатичетырехлетняя женщина с бледным лицом и застывшим в глазах вопросом. Клаустрофобия. Классический случай. Она не могла пользоваться лифтом, ездить в метро в часы пик, и даже МРТ по назначению гинеколога ей делали под общим наркозом, что было крайне рискованно при ее аллергии на пропофол.
Я принял ее в четверг утром. Она сидела в кресле для первичных консультаций, нервно теребя ремешок сумки. За окном моросил противный октябрьский дождь, капли стекали по стеклу, рисуя причудливые дорожки. Елена рассказывала свою историю сбивчиво, постоянно извиняясь за «глупый страх».
— Понимаете, доктор, — говорила она, глядя в пол, — я не боюсь замкнутых пространств как таковых. Я боюсь, что в этом пространстве не будет выхода. Что стены сомкнутся, и я останусь там навсегда, одна, в темноте, и никто не услышит, как я кричу.
— Это очень распространенное ощущение, — кивнул я, разглядывая ее рисунок на экспресс-тесте «Дом-Дерево-Человек», который я просил сделать всех пациентов. Дерево было нарисовано с мощным стволом, но без единого листа. Мертвое дерево. Интересно. — Скажите, Елена, когда случился первый приступ?
— В шестнадцать лет. Мы с классом поехали на экскурсию в бомбоубежище, там был музей. Я отстала от группы, заблудилась в каком-то техническом коридоре. Свет погас. Я просидела в кромешной тьме сорок минут, пока меня не нашел охранник.
— С тех пор вы боитесь темноты?
— Темноты — да. Но не только. Я боюсь белых стен. Медицинских кабинетов. Любых помещений без окон.
— Хорошо. Я предлагаю вам попробовать нестандартный метод лечения. Мы не будем работать с вашим страхом через беседы или таблетки. Мы встретимся с ним лицом к лицу в безопасном пространстве вашего же сна. Вы согласны довериться мне?
Елена колебалась недолго. Отчаяние — лучший помощник психиатра.
Я провел ее в процедурный кабинет, где уже ждала знакомая кушетка и неяркий свет лампы. Пока она устраивалась, я включил диктофон, проверил батарейки в датчиках пульса и дыхания, прикрепленных к обивке. Все работало идеально. Я достал новую кассету и надписал ее: «Объект № 21. Елена. Клаустрофобия. Сеанс 1».
— Закройте глаза, Елена. Сосредоточьтесь на моем голосе. Представьте, что он — это луч света в темной комнате. Он двигается, и вы следуете за ним. Ваше дыхание замедляется. Раз... два... три...
Погружение прошло гладко. Елена оказалась на удивление гипнабельной. Ее сознание легко скользнуло в транс, словно она всю жизнь только и ждала, чтобы кто-то взял управление на себя.
— Где вы сейчас? — спросил я, когда датчики показали стабильную дельта-активность мозга, характерную для глубокой фазы.
— Коридор, — ее голос звучал удивленно. — Длинный коридор. Здесь пахнет... больницей.
Я замер. Ручка, зажатая в пальцах, перестала двигаться по бумаге. В сознании вспыхнул образ Сергея, лежащего на этой же кушетке два дня назад.
— Опишите коридор подробнее, Елена. Что вы видите?
— Стены. Они бледно-зеленые. Пол в белую и черную плитку. Свет моргает.
Совпадение. Обычное совпадение. Коридор — один из самых распространенных архетипических образов, символ перехода, поиска. Миллионы людей видят коридоры во сне.
— Идите вперед. Медленно. Что вы слышите?
— Тишину. Нет... звук. Как будто металл о металл. Лязг.
Я почувствовал, как пересохло во рту. Черт возьми. Я сделал глоток воды из стоящего на столике стакана, стараясь не греметь кубиками льда.
— Посмотрите направо. Есть ли там двери?
— Да. Белые двери. Они все одинаковые.
— Подойдите к третьей двери слева.
Пауза. Слышно было только ее дыхание и шуршание магнитной ленты в диктофоне. Катушки крутились бесшумно, отсчитывая секунды. Я ждал. Я молился, чтобы она сказала «это простая белая дверь».
— Она... — голос Елены дрогнул. — Доктор, она другая. Она железная. Холодная. Оттуда дует.
Мое сердце пропустило удар. В голове зазвенело. Это невозможно. Информация о ржавой, холодной двери не была в открытом доступе. Мы с Сергеем не обсуждали детали сеанса за пределами этого кабинета. Пациенты не пересекались. Им неоткуда было узнать о «третьей двери слева».
— Не подходите к ней, — приказал я резче, чем следовало. — Елена, посмотрите в конец коридора. Что вы видите?
— Там... там кто-то есть.
— Человек?
— Да. Мужчина. Он стоит ко мне спиной. Он в белом халате.
У меня похолодели кончики пальцев. Я смотрел на Елену, на ее спокойное, почти безмятежное лицо, по которому катились слезы. Она плакала во сне, не осознавая этого. Ее губы шевелились, произнося слова, которые разрушали мою картину мира.
— Он стоит спиной, но... доктор, мне кажется, он меня видит.
— Почему вы так решили? — спросил я, с трудом удерживая голос от дрожи.
— Потому что его халат застегнут на спине. Как будто его надели наизнанку. И я чувствую его взгляд. У него нет лица, но он смотрит. Он смотрит на меня и хочет, чтобы я подошла. Он хочет мне что-то показать. Доктор, мне страшно.
— Выходите! — скомандовал я. — Раз, два...
Я вывел ее из транса экстренным методом, даже не дойдя до счета «три». Елена распахнула глаза, всхлипнула и села, прижимая руки к груди. Ее трясло, зубы выбивали дробь. Я накинул ей на плечи плед, дал воды, сказал дежурные фразы про «нормальную реакцию на погружение». Но внутри у меня все сжалось в тугой ледяной шар.
Когда она ушла, пообещав «подумать над продолжением терапии» (я знал, что она больше не вернется), я закрыл кабинет изнутри и задернул шторы. Мне нужна была тишина и отсутствие солнечного света. Я вытащил обе кассеты — Сергея и Елены — и положил их перед собой на стол.
Два разных человека. Разный возраст, пол, социальный статус, анамнез, тип фобии. Никаких общих знакомых. Разное время сеансов. Идентичный контент кошмара.
Так не бывает. Коллективное бессознательное Юнга? Чушь. Архетипы не бывают настолько детализированы до степени совпадения деталей интерьера. Моргающая лампа, запах лекарств, третья дверь слева, фигура без лица в хирургическом костюме. Это не архетип. Это — симптом. Но симптом чего?
Я чувствовал подступающую головную боль, ту особенную, что начинается в основании черепа и растекается к вискам. Я подошел к аптечке, достал таблетку цитрамона, разжевал ее, не запивая. Горечь немного привела в чувство. Я должен был мыслить клинически.
Вариантов было два.
Первый: случайное совпадение, помноженное на феномен ложной памяти. Я сам, беседуя с ними, мог неосознанно внушить им эти образы. Мы, психиатры, такие же люди, и далеко не всегда можем отследить собственные микроподсказки. Я пересмотрел записи первичных консультаций. Нет. Ни слова о халатах, коридорах и лязге. На первичном приеме мы вообще не касались темы сновидений, мы работали с реальными событиями жизни.
Второй вариант был хуже. Имитация. Кто-то мог «подготовить» пациентов, зная мой метод. Но зачем? Чтобы дискредитировать меня? Слишком сложно. Мои конкуренты не пошли бы на такие многоходовки. Да и знать детали сеанса Сергея никто не мог, если только...
Я не закончил мысль. Она мне не понравилась.
Если только кто-то не внедрился в мой метод глубже, чем я мог предположить. Если только кто-то не использует мой же протокол для воздействия на пациентов до того, как они попадают ко мне.
Следующие несколько дней прошли словно в тумане. Я отменил все сеансы, сославшись на недомогание. Это было отчасти правдой — я почти не спал. Каждую ночь я ворочался в постели, прислушиваясь к звукам собственной квартиры, и вздрагивал от каждого скрипа половиц. Мне нужна была информация. Я поднял все свои старые записи, журналы приема, даже черновики статей, которые писал для профильных изданий.
Я искал любые упоминания о фигуре в перевернутом халате.
Ничего. Абсолютно ничего.
И тогда я вспомнил о старом деле. О папке, которую не открывал уже много лет.
В подвале моей московской квартиры, в картонной коробке с надписью «Университет. Архив», хранились документы, не имевшие отношения к практике. Конспекты лекций, пожелтевшие от времени, старые учебники, распечатки статей. Среди этого хлама лежала тонкая красная папка без названия. В ней содержались записи, сделанные еще в те годы, когда я был студентом медицинского института.
Я нашел ее под грудой старых номеров «Вестника психиатрии».
На папке не было имени, только штамп, полустертый от времени: «...Неврологии. Отделение № 4. Доступ ограничен».
Дрожащими руками я открыл ее. Внутри лежало несколько машинописных листов, скрепленных ржавой скрепкой. Текст был напечатан на старой механической машинке, буквы плясали, где-то проваливаясь, где-то оставляя двойной оттиск. Заголовок гласил: «Протокол экспериментальной терапии индуцированных фобических состояний. Метод глубокого гипнотического внедрения».
Я начал читать, и чем дальше я продвигался по тексту, тем сильнее меня охватывало чувство дежавю, смешанного с ледяным ужасом узнавания. Текст описывал эксперимент двадцатилетней давности, проводившийся в закрытом учреждении над группой добровольцев. Суть эксперимента заключалась в создании искусственного «якорного кошмара» — универсального пугающего образа, который можно было бы использовать для терапии, вызывая его у пациента по команде и так же быстро убирая. Идея была в том, чтобы создать «общий язык страха», понятный любому мозгу, независимо от культурного кода.
Создатели эксперимента спроектировали образ: больничный коридор, запах, свет, дверь и фигура — «Смотритель». Вывернутый наизнанку халат, отсутствие лица, пронзительный взгляд. Этот образ внедрялся в подсознание добровольцев, создавая искусственную фобию, которую потом «стирали».
Я перелистнул страницу.
Список участников эксперимента. Группа «А» (врачи). Группа «Б» (испытуемые). В графе «Руководитель проекта» стояла подпись, которую я слишком хорошо знал. Профессор Соколов, мой наставник, человек, который учил меня основам гипноза и который десять лет назад скончался от инсульта в своей лаборатории.