- -
- 100%
- +
Видение погасло.
Передо мной снова стояли Трое.
— Что это? — спросила я уже без всякой иронии.
— То, что однажды почти уничтожило Астерион, — ответил Арис.
— И сейчас возвращается?
— Да.
Он не стал смягчать ответ, и это я оценила.
— Вы хотите, чтобы я с этим сражалась.
— Когда придёт время, — сказала Лир. — Не сейчас. И не одна.
Последнюю часть я отметила, но пока решила не отвлекаться.
— Почему именно я?
На этот раз пауза затянулась.
Аэлира приблизилась на шаг. Не знаю, действительно ли расстояние между нами изменилось или богиня просто захотела, чтобы я так это воспринимала, но её фиолетовый взгляд внезапно стал почти осязаемым.
— Потому что мы искали именно твою душу.
Ответ оказался настолько не тем, чего я ожидала, что несколько секунд я молчала.
— Это звучит значительно менее конкретно, чем хотелось бы.
— Полный ответ ты пока не поймёшь, — спокойно произнесла Аэлира. — Но сила твоей души — часть причины. Ты сохранила себя после смерти там, где оборвалась твоя последняя жизнь, прошла через пространство между мирами без проводника, самостоятельно вернула память и своё имя.
Значит, та боль действительно была не случайностью.
— И всё же этого недостаточно, — продолжил Арис. — Нам нужен тот, кто способен защищать без приказа. Кто умеет убивать и при этом не перестал выбирать, кого именно. Кто знает цену предательству, но не утратил способность заботиться о других.
Перед глазами мелькнули переводы денег в приют, старик, несколько заказов, от которых я отказалась независимо от суммы, и мужчина, которого когда-то любила.
Последнее воспоминание кольнуло особенно неприятно.
— Вы наблюдали за мной?
— Не за каждой секундой твоей жизни, — мягко ответила Лир. — Мы искали твою душу и видели достаточно, чтобы узнать её, когда нашли.
Слова почему-то зацепили сильнее, чем должны были.
Узнать.
Не выбрать из множества подходящих.
Найти.
Я мысленно отложила это на будущее.
— Надеюсь, хоть часть личной жизни после смерти остаётся личной.
— Нас интересовали твои решения, а не подробности твоей постели, — сухо произнесла Аэлира.
Арис отвернулся, явно скрывая улыбку.
Я немного помолчала.
— Хорошо. Справедливо.
Лир протянула руку, и между нами появилась новая картина.
На этот раз никакого красивого мира.
На узкой кровати лежала девушка.
Первым бросалось в глаза даже не количество синяков, а то, насколько она была худой. Не стройной и не просто маленькой — истощённой до болезненности. Ключицы резко выступали под кожей, запястья казались слишком тонкими, длинные чёрные волосы спутались на подушке. На лице, шее и руках темнели следы побоев разных оттенков. Нижняя губа была разбита, под левым глазом расплылся тяжёлый отёк.
На первый взгляд ей можно было дать шестнадцать.
— Сколько ей?
— Восемнадцать, — ответила Лир.
Я смотрела на неподвижную грудь и уже знала ответ на следующий вопрос.
— Она умерла?
— Да, — произнесла Аэлира.
— Как?
Впервые в голосе Лир появилась едва заметная горечь.
— Её тело долго находилось на грани истощения. Недостаток пищи, отсутствие нормального лечения, постоянные травмы. Последнее избиение оказалось слишком тяжёлым.
Внутри болезненно сжалось то место, где когда-то было сердце.
— Кто?
— Смотрители приюта и те, кому они позволяли издеваться над более слабыми воспитанниками, — ответил Арис.
Приют.
Разумеется.
У Вселенной явно было специфическое чувство юмора.
— Что вы предлагаете?
— Её душа уже ушла, — тихо сказала Лир. — Тело ещё можно вернуть к жизни. Оно совместимо с тобой, и ты способна стать его новой хозяйкой.
Я медленно перевела взгляд на Богиню Жизни.
— Просто так?
— Нет, — ответила Аэлира.
Вот теперь предложение звучало значительно реалистичнее.
Арис скрестил руки на груди.
— Мы предлагаем тебе вторую жизнь в Астерионе. Это тело, возможность прожить столько, сколько тебе отпущено, и право распоряжаться этой жизнью так, как решишь сама. Взамен, когда придёт время, мы попросим тебя помочь защитить наш мир.
— Попросите?
— Именно.
— Не прикажете?
Его взгляд на мгновение стал особенно тяжёлым.
— Ты не наш солдат, Иллирис. И не наша собственность.
Мне понадобилось несколько секунд, чтобы действительно принять услышанное.
— А если откажусь?
Ответила Лир:
— Мы не станем тебя заставлять.
— И что тогда произойдёт?
Аэлира посмотрела куда-то за моё плечо, туда, где бесконечно тянулись звёзды.
— Ты пойдёшь дальше своим путём.
Никакой угрозы. Никаких обещаний мучений или исчезновения. И именно отсутствие давления делало предложение куда серьёзнее.
Я снова посмотрела на лежащую девушку.
Избитую. Истощённую. Совершенно неподвижную.
И всё-таки это было тело.
Возможность снова жить.
Я умерла в двадцать семь и совершенно не собиралась умирать. Не успела настолько разочароваться в существовании, чтобы благородно отказаться от второго шанса. Мне хотелось снова чувствовать солнце на коже, есть нормальную еду, читать книги, драться, ругаться, просыпаться утром и самой решать, что делать с очередным днём.
Но один вопрос был важнее моего желания жить.
— Она точно ушла?
Лир посмотрела внимательнее.
— Да.
— Её сознания в теле больше нет? Если я соглашусь, она не окажется где-то внутри, пока я живу её жизнью?
Мягкость исчезла с лица Богини Жизни, уступив место серьёзности.
— Нет. Её душа покинула тело окончательно. Ты никого не вытеснишь и не запрёшь внутри себя.
Только после этого я позволила себе продолжить.
— Почему вы тогда не вернёте её?
Между нами стало немного тише.
— Потому что её путь уже завершён, — ответила Аэлира. — Возвращение умершего не является простым перемещением души обратно в тело. Даже для нас существуют границы.
Я внимательно посмотрела на Богиню Смерти.
— Вы боги.
— Да.
— Но не всемогущие.
Арис хмыкнул.
— Быстро учишься.
— Я предпочитаю понимать ограничения тех, с кем собираюсь заключать договор.
— И правильно, — сказала Аэлира. — Но пока тебе достаточно знать одно: мы не можем решать все проблемы Астериона собственными руками.
— Почему?
— Не сейчас.
Я прищурилась.
— Очень удобная формулировка.
— Нам тоже нравится, — невозмутимо ответила она.
Мне снова захотелось съязвить, но где-то на задворках сознания вовремя всплыл образ океана и волны. Инстинкт самосохранения всё-таки иногда выполнял свои обязанности.
— Хорошо. Тогда объясните, что именно означает стать вашей Избранной.
Арис ответил первым:
— Мы трое признаем тебя той, кому доверяем часть защиты Астериона. Ты получишь благословение каждого из нас. Иногда мы сможем направлять, предупреждать или помогать в пределах того, что нам доступно. Но твоя жизнь останется твоей.
Лир продолжила мягче:
— Ты не проснёшься завтра с обязанностью немедленно искать врагов. Тебе предстоит жить, учиться, привыкать к миру, выбирать друзей, дом и собственный путь. Угроза, которую мы показали, будет расти, и однажды от твоих решений действительно может зависеть многое. Но даже тогда решение останется твоим.
— Сражаться или нет.
— Да.
Я задумалась.
На Земле те, кто говорил «решение за тобой», обычно заранее готовили последствия неправильного ответа. Здесь я не чувствовала подобной ловушки.
Это не означало, что её не существовало.
Но мне хотелось жить.
А ещё перед глазами всё ещё стояла мёртвая долина. Если Астерион действительно станет моим домом, однажды вопрос о том, стану ли я его защищать, вполне может потерять всякую сложность.
— Я согласна.
Никто не торжествовал. Лир лишь едва заметно выдохнула, Арис коротко кивнул, а Аэлира продолжала смотреть на меня со своим непонятным спокойствием.
— Но у меня есть условия.
Уголок рта Ариса дёрнулся.
— Разумеется.
— Я хочу сохранить память прошлой жизни. Всю. Приют, работу, навыки, лица, знания. Даже то, что предпочла бы забыть. Не собираюсь однажды проснуться другим существом только потому, что кому-то показалось милосердным облегчить мне существование.
— Мы не собирались стирать твою память, — ответила Аэлира.
— Тогда с первым пунктом разобрались.
Лир чуть наклонила голову.
— А второй?
Я посмотрела на лежащую перед нами девушку.
— Мне нужны её воспоминания.
Теперь удивились все трое.
Арис перестал улыбаться. Лир нахмурилась, а Аэлира несколько секунд просто изучала меня.
— Объясни, — потребовала она.
— Я окажусь в другом мире. Не знаю ваших законов, денег, языка, обычаев, географии и тысячи вещей, о которых даже не догадаюсь спросить. Она прожила здесь восемнадцать лет. Если получу её память, у меня хотя бы будет основа.
Лир медленно покачала головой.
— Ты получишь не только знания.
— Понимаю.
— Нет, пока не понимаешь. Воспоминания не хранятся как отдельная картотека, которую можно спокойно просмотреть. Ты увидишь её жизнь так, как проживала она. Почувствуешь голод, страх, боль. Некоторые переживания окажутся настолько яркими, что первое время тебе будет трудно отделять собственный опыт от её.
Мне это не нравилось.
Совсем.
Но перспектива проснуться в неизвестном мире совершенно слепой нравилась ещё меньше.
— Её личность не останется?
— Нет. Ты не станешь двумя существами в одном теле. Её душа ушла.
— Тогда я справлюсь.
Лир всё ещё выглядела обеспокоенной.
— Ты слишком уверена.
— Я привыкла работать с большим количеством информации. А оказаться в неизвестном мире, не понимая даже, где найти воду и к кому нельзя поворачиваться спиной, кажется мне значительно опаснее.
Арис коротко усмехнулся.
— Практично.
— Стараюсь.
Лир посмотрела на Аэлиру. Та едва заметно кивнула.
— Хорошо, — сказала Богиня Жизни. — Твоя собственная память останется основной. Воспоминания прежней хозяйки тела будут доступны как пережитый ею опыт, но первое время границы действительно могут смешиваться.
— Этого достаточно.
Изображение девушки исчезло, и вокруг снова остались только звёзды.
— Тогда осталось ещё одно, — произнесла Аэлира.
Лир подняла ладонь. Над её пальцами появился небольшой светящийся шар, белый и пронизанный золотистыми нитями. Через мгновение его цвет начал меняться, пока спокойное сияние не превратилось в глубокое фиолетовое пламя.
Я уставилась на огонь.
Он выглядел слишком насыщенным, почти живым, и почему-то вызывал странное чувство узнавания.
— Что это?
— Твоя магия, — ответила Аэлира.
— У меня будет магия?
— В Астерионе мана является частью мира и каждого астериара, — объяснила Лир. — Тело, которое ты получишь, уже способно ею пользоваться. Но дело не только в теле.
Фиолетовый огонь продолжал колебаться над её ладонью.
— Твоя душа способна удержать значительно больше силы, чем большинство смертных, — продолжила Аэлира. — Наше благословение усилит то, что уже есть, и откроет то, что иначе могло бы никогда не проявиться полностью.
Я внимательно посмотрела на пламя.
— И где здесь неприятная часть?
На этот раз переглянулись все трое.
Вот это мне сразу не понравилось.
Арис взял слово:
— Если позволить всему объёму силы проявиться сразу, новое тело не выдержит.
Шутить расхотелось.
— Насколько всё плохо?
— Твои магические каналы слишком слабы для того количества маны, которое способна удерживать душа после благословения, — сказала Лир. — Резкое раскрытие силы может повредить их ещё до того, как ты научишься ими пользоваться. В худшем случае тело просто не переживёт переход.
Я медленно выдохнула.
— Вы предлагаете воскресить меня, чтобы я тут же умерла снова?
— Нет, — сухо ответила Аэлира. — Именно поэтому мы наложим на твою силу печать.
Слово мне не понравилось.
— Что она будет делать?
— Сдерживать только ту часть силы, к которой тело и магические каналы пока не готовы, — объяснила Лир. — Она не отнимет твою магию и не сделает тебя слабой. Ограничение будет ослабевать по мере того, как тело окрепнет, каналы расширятся, а ты сама научишься выдерживать больший объём силы.
— То есть однажды она исчезнет полностью?
На этот раз Аэлира ответила не сразу.
— Если будешь готова принять всё, что за ней находится.
Формулировка показалась подозрительно широкой.
— Под «готова» имеется в виду физическое состояние?
— Не только, — сказала Богиня Смерти. — Сила редко развивается отдельно от того, кто ею распоряжается. Печать будет откликаться не только на состояние тела и каналов, но и на тебя саму.
Я несколько секунд смотрела на неё.
— Великолепно. Магическая система с элементами психоанализа.
Арис усмехнулся.
— С твоим характером ей будет чем заняться.
— Очень надеюсь, что она не обладает чувством юмора.
— Поживёшь — узнаешь.
Несмотря на собственное недоверие, сама идея была разумной. Если альтернатива заключалась в том, чтобы получить огромную силу и умереть от неё через десять минут, временное ограничение выглядело вполне достойным компромиссом.
— Хорошо. Накладывайте.
Три ощущения коснулись меня почти одновременно.
От Лир пришло мягкое живое тепло, от Аэлиры — чистый холод, похожий на морозный воздух, а сила Ариса оказалась тяжёлой и горячей. Они не давили друг на друга, а переплетались, и где-то глубоко внутри возникло ощущение невидимого узора, который сомкнулся вокруг чего-то огромного.
Я не почувствовала себя слабее.
Скорее наоборот — впервые осознала, что за этим узором действительно находится нечто, чему пока просто некуда поместиться.
— Печать установлена, — сказала Аэлира.
— Прекрасно. Теперь хотелось бы узнать, где именно я проснусь.
— В том же приюте, где умерло тело, — ответила Лир.
Моё настроение мгновенно испортилось.
— Очень заботливо.
— Мы можем вернуть душу в тело, — спокойно пояснила Аэлира, — но не перенести физическое тело туда, где его никогда не было.
Ещё одно ограничение.
Запомнила.
— Те, кто её убил, всё ещё там?
— Да.
Арис посмотрел на меня слишком внимательно.
— Даже не думай разбираться с ними сразу.
— Я ничего не сказала.
— Тебе и не пришлось.
Вот же зараза.
Аэлира продолжила уже жёстче:
— Тело истощено и серьёзно повреждено. Твои прежние навыки никуда не исчезнут, но мышцы, реакция и выносливость будут другими. Ты проснёшься ночью. Не задерживайся в приюте и сразу иди в Центральный храм Трёх богов.
Перед нами возникло новое изображение: огромный храмовый комплекс из светлого камня, возвышающийся над широкой площадью. Три высоких шпиля уходили в ночное небо, а между ними сияли витражи фиолетово-синих, зелёно-золотых и красно-золотых оттенков.
Я внимательно рассмотрела здание.
— Запомнила.
— Храм находится в центре Аэстрана, — сказал Арис. — Из большинства районов столицы его шпили видны над крышами. Если потеряешь направление, иди к центру.
— Там будут знать, что со мной делать?
— Три Верховных жреца Центрального храма, — ответила Аэлира. — Верховная жрица Аэлиры, Верховная жрица Лир и Верховный жрец Ариса. Мы предупредим их лично.
— И насколько много вы им расскажете?
— Столько, сколько необходимо, — сказала Лир. — Они будут знать, что ты Избранная Трёх и находишься под нашей прямой защитой. Остальное останется твоим правом рассказать самой.
Вот это меня устраивало значительно больше.
— А они не потребуют пять часов в день молиться вам за оказанную честь?
Лир тихо рассмеялась.
— Нет.
— Жаль, — произнёс Арис. — Мне начинало нравиться это условие.
— Переживёшь.
Я поймала себя на том, что разговариваю с Богом Войны почти так же, как когда-то со стариком после нескольких лет знакомства.
Плохая привычка.
Аэлира словно уловила момент, когда я снова вспомнила о существовании инстинкта самосохранения.
— Иллирис. Когда проснёшься, не пытайся мстить.
В её голосе появилась сталь.
Я посмотрела прямо в фиолетовые глаза.
— Сначала выжить. Потом разбираться с ублюдками.
Арис одобрительно кивнул.
— Правильный порядок.
Лир подняла обе руки, и пространство вокруг стало светлее.
Первым пришло тепло. Оно прошло прямо сквозь сознание, хотя тела по-прежнему не существовало. За ним последовал холод Аэлиры — не мёртвый, а ясный и чистый. Последней накрыла сила Ариса, от которой внутри вспыхнуло почти физическое желание подняться и продолжать идти, сколько бы ни пришлось.
Три ощущения переплелись, прошли сквозь уже существующий рисунок печати и растворились.
— Всё? — спросила я.
— Благословение принято, — ответила Лир.
Окружающий космос начал постепенно тускнеть. Самые дальние звёзды исчезали одна за другой, туманности становились прозрачными, а вместе с ними начали растворяться силуэты Троих.
Тревога пришла неожиданно.
До этого всё происходящее можно было воспринимать как очень странные переговоры, но теперь до меня наконец дошло: дальше придётся открыть глаза в избитом чужом теле посреди совершенно незнакомого мира и самостоятельно добраться до единственного места, где меня ждут.
— А если я не дойду до храма?
Лир посмотрела настолько спокойно, что тревога не успела перерасти в панику.
— Дойдёшь.
— Божественное предвидение?
— Оценка твоего характера.
— Значительно менее надёжный метод.
Аэлира сделала последний шаг ко мне.
— Живи, Иллирис.
Всего два слова.
Почему-то именно они задели сильнее всех обещаний.
Арис слегка склонил голову.
— И постарайся не растратить второй шанс на глупость.
— Обещать не буду.
— Я и не рассчитывал.
Лир улыбнулась.
— Иди в храм. Там тебя ждут.
Я хотела спросить ещё что-нибудь, но не успела.
Космос исчез вместе с богами. Не осталось ни звёзд, ни света, ни ощущения их присутствия — только пустота, которая на этот раз уже не казалась красивой.
Сознание начало медленно ускользать. Мысли становились вязкими и распадались прежде, чем успевали оформиться. Я ещё пыталась удержать лица богов, храм, фиолетовый огонь и ощущение божественной печати где-то глубоко внутри, но всё постепенно растворялось.
Последней появилась совершенно идиотская мысль.
А вдруг никакого Астериона нет?
Вдруг всё увиденное — лишь предсмертная галлюцинация мозга, который в последние секунды честно пытался подарить хозяйке красивую сказку вместо осознания, что она захлёбывается кровью на полу собственного дома?
Тогда фантазия у меня была чересчур богатая.
На этом мысль оборвалась.
А потом пришла боль.
Она не нарастала постепенно и не позволила подготовиться. Просто в один момент не существовало ничего, а в следующий голову словно раскололи изнутри.
Я попыталась закричать и не смогла.
Перед глазами полыхнул огонь — не фиолетовый, а самый обычный, жёлто-красный, яростный и горячий.
Я была маленькой.
Нет.
Не я.
Девочка.
Чужие руки вцепились в её плечи, развернули и толкнули куда-то в темноту. Вокруг кричали. Мужской голос оборвался настолько внезапно, что она замерла, но женщина тут же опустилась перед ней на колени. Красивое лицо было мокрым от слёз, по виску текла кровь.
— Смотри на меня, Иллирис. Только на меня.
Имя ударило странным узнаваемым эхом, но осмыслить его я не успела.
Женщина прижала палец к губам.
— Что бы ты ни услышала, не выходи. Понимаешь? Не выходи.
Девочка плакала и хотела к маме.
Мама.
Чужое слово и одновременно настолько родное чувство, что оно обожгло сильнее окружающего огня.
— Беги, — прошептала женщина. — Когда станет тихо, беги.
Дверь закрылась.
Остались темнота, дым, жар и крики, а потом действительно стало тихо.
Воспоминание потянуло меня дальше, и я перестала понимать, где заканчивается чужая боль и начинается моя.
Холодная комната была заставлена кроватями. Пустой желудок болел так давно, что голод превратился в обычное состояние. Миска жидкой каши перевернулась на пол, и маленькая Иллирис опустилась на колени, пытаясь собрать еду пальцами.
— Быстрее жри, дрянь.
Удар по затылку пришёл раньше, чем она успела поднять голову.
Чужой смех исчез, сменившись зимой. Ей было около десяти. Маленький кусок хлеба лежал под рубашкой, но женщина в сером платье всё равно заметила.
— Воруешь?
— Я не…
Пощёчина сбила её с ног, губа разбилась о пол, а хлеб забрали.
Следом пришёл другой холод. Окно покрылось льдом изнутри, одеяло оказалось слишком тонким, и уже четырнадцатилетняя девочка прижимала колени к груди, пытаясь согреть пальцы дыханием. Рядом кто-то плакал, а из коридора доносился раздражённый голос воспитателя, требующего заткнуться.
Позже ей перестало хватать слёз.
Это почему-то оказалось страшнее.
Шестнадцать лет. Мужчина держал её за волосы и требовал объяснить, почему она посмотрела на него «так». Девочка не понимала, что именно сделала неправильно.
Он ударил всё равно.
Последняя ночь была почти тихой.
Восемнадцатилетняя Иллирис лежала на узкой кровати лицом к стене. В рёбрах горела тупая боль, вдохнуть глубоко не получалось, любое движение отзывалось внутри. В комнате спали другие девушки или делали вид, что спят.
— Иллирис? — прошептал кто-то рядом. — Ты слышишь? Потерпи до утра. Я позову…
Она слышала.
Просто не могла ответить.
Сердце замедлялось постепенно, холод поднимался от пальцев, дыхание становилось всё тише, пока наконец не исчезло совсем.
Я вынырнула из чужой смерти с беззвучным криком.
Глаза распахнулись.
Тело дёрнулось, пытаясь сесть, и немедленно отомстило за эту глупость такой болью, что перед глазами снова потемнело. Я согнулась, хватая воздух короткими вдохами. Грудь почти не хотела расширяться, рёбра горели, голова пульсировала, живот сводило от голода, а мышцы казались такими слабыми, словно ими не пользовались несколько недель.
Но воздух всё-таки входил в лёгкие.
Настоящий. Холодный, затхлый, пахнущий сыростью, немытыми телами и старой тканью — и всё равно прекрасный.
Получилось.
Я действительно жила.
Несколько секунд пришлось просто сидеть, опираясь ладонями о матрас и ожидая, пока перед глазами перестанут плавать тёмные пятна. Тело умоляло лечь обратно и не двигаться хотя бы несколько часов, но память прежней хозяйки слишком хорошо подсказывала, чем в этом месте заканчиваются слабость и ожидание помощи.
Я посмотрела на руки.
Маленькие, тонкие, почти костлявые. Бледную кожу покрывали синяки, а на правой ладони плохо заживший порез оставил воспалённую красную линию.
Мои.
Теперь мои.
Мысль вызвала странную тошноту. Не потому, что тело было чужим, — эту часть договора я приняла добровольно, — а из-за полного несоответствия между тем, что помнил мой разум, и тем, что я видела перед собой.
Я осторожно коснулась лица. Острые скулы, распухшая нижняя губа, болезненная припухлость под глазом. Чёрные волосы упали вперёд тяжёлой спутанной волной и оказались такими длинными, что тянулись далеко ниже талии.
Комната была большой и почти полностью заставленной кроватями. На некоторых спали девушки, кто-то свернулся под одеялом, кто-то лежал неподвижно, отвернувшись к стене. Через маленькое окно проникала бледная полоска лунного света.
Вместе с увиденным пришло знание.
Я знала каждую доску пола, каждый скрип двери, знала, какая воспитательница просыпается от малейшего шума, а какая после дешёвого вина не услышит даже драку в соседней комнате. Знала, где находится уборная, где хранят еду, какие ступени скрипят и какой смотритель любит бить детей длинным ремнём, целясь туда, где следы проще скрыть одеждой.
Моя земная память и её воспоминания на мгновение наложились друг на друга. Один приют — светлее, чище, с нормальной едой и взрослыми, которые чаще были равнодушными, чем откровенно жестокими. Второй — холодный, бедный, пропахший страхом и привычной болью.
Меня затошнило сильнее.
Но я сама попросила об этом.
И уже понимала зачем.
Деньги на содержание приюта приходили регулярно. Еды закупали достаточно. Топливо для отопления тоже должно было быть. Вот только до детей почти ничего не доходило.
Злость поднялась мгновенно.
Где-то глубоко внутри, под рёбрами, отозвалась магия. На пальцах на долю секунды вспыхнул слабый фиолетовый свет, а следом я почувствовала сопротивление божественной печати — не боль, а спокойное удерживающее давление.