Разорванная память

Искажённый мир.

Слова упали в сознание Анны как камни в воду — тяжело, необратимо, расходясь кругами смысла, который она отказывалась принимать. Искажённый мир. Не Москва. Не Россия. Не Земля.

Она сглотнула. Металлический привкус во рту стал отчётливее.

— Я не понимаю, — прошептала она.

Сквик улыбнулся — если можно назвать улыбкой оскал пасти, полной зубов-иголок.

— Поймёшь. Обязательно поймёшь. Когда приведём тебя к Архонту. Очень красивая. Очень живая. Архонту понравится. — Он хихикнул, и звук этот был похож на скрежет стекла по стеклу. — Может, даже не убьёт сразу. Может, поиграет.

Анна почувствовала, как последние остатки тепла покидают её тело. Холод, который всё это время был просто физическим ощущением, внезапно стал чем-то бóльшим — он проник в кости, в костный мозг, в саму сердцевину её существа. Архонт. Убьёт. Поиграет.

Она не знала, что хуже — неизвестность или эта внезапная, уродливая ясность.

Сквик протянул к ней свою длинную, узловатую руку с когтями, которые в красноватом свете казались обсидиановыми.

— Вставай. Пора идти. Архонт ждать не любит.

И Анна, цепляясь за стену, заставляя непослушные мышцы работать, встала.

Часть 3. Третий глаз торговца

Сквик не торопился.

Он стоял в дверном проёме, загораживая свет, и разглядывал Анну с той сосредоточенной бесцеремонностью, с какой оценщик в ломбарде разглядывает подержанное золото — прикидывая вес, пробу и возможную прибыль. Его жёлтые глаза-угольки бегали по её лицу, плечам, рукам, задерживаясь на деталях: синяк на скуле, запёкшаяся кровь на губе, дрожащие пальцы. Анна чувствовала себя бабочкой, приколотой булавкой к картону, — беззащитной, препарированной, лишённой права на тайну.

— Вставай, — повторил Сквик, и его раздвоенный язык мелькнул между зубами, пробуя воздух. — Архонт ждать не любит. А я не люблю, когда Архонт злится. Плохо для бизнеса.

Анна заставила себя подняться. Ноги всё ещё дрожали, но адреналин, хлынувший в кровь при появлении демона, сделал своё дело — мышцы обрели подобие упругости. Она выпрямилась, насколько позволял низкий потолок камеры, и впервые смогла рассмотреть похитителя при свете.

Свет был странным. Он шёл не от факела — Анна не видела открытого пламени. Источник находился где-то за спиной Сквика, в коридоре, и был рассеянным, пульсирующим, с багровым оттенком, который заставлял тени дрожать и корчиться, словно живые. В этом свете кожа демона отливала оливково-серым с зеленоватым подтоном, а текстура её напоминала кору старого дуба — бугристую, с глубокими трещинами на сгибах локтей и коленей, с более гладкими участками на плоских поверхностях.

Роста в нём было чуть больше метра с четвертью — Анне пришлось смотреть вниз, чтобы встретиться с ним взглядом, и это было странное ощущение: существо, которое годилось ей разве что по пояс, излучало такую уверенность и силу, что разница в росте не имела значения. Телосложение его было щуплым, почти детским, но жилистым — под складчатой кожей перекатывались сухие мышцы, похожие на свёрнутые в жгуты корабельные канаты.

Голова поражала своей непропорциональностью — слишком большая для такого тела, она сидела на короткой, почти отсутствующей шее, отчего Сквик напоминал гриб-переросток или заводную куклу, которую собрал безумный кукольник. Но самым жутким в этой голове были глаза.

Два основных — по бокам широкого, приплюснутого носа, чёрные и блестящие, как надкрылья майского жука. Вертикальные зрачки в них пульсировали, сужаясь и расширяясь в ритме, не синхронизированном с дыханием. Казалось, каждый глаз живёт своей жизнью. Но третий глаз — тот, что располагался на лбу, чуть выше переносицы, — заставил сердце Анны пропустить удар. Сейчас он был полуприкрыт тяжёлым, морщинистым веком, и видна была только узкая полоска золотистого свечения. Когда Сквик моргал основными глазами, третий оставался неподвижным. Когда он удивлялся — а Анна заметила, как век дёрнулось, когда она встала, не цепляясь за стену, — третий глаз приоткрывался шире, и тогда становилось видно, что у него нет зрачка. Вообще. Только ровное, мягкое свечение цвета расплавленного золота.

Рот был широким настолько, что, казалось, разрезает лицо от уха до уха. Губы отсутствовали — вместо них серая кожа стягивалась прямо к дёснам, обнажая частокол мелких острых зубов, растущих в два хаотичных ряда. Не ровной акульей челюстью, а именно хаотичных — одни зубы торчали вперёд, другие загибались назад, третьи вообще росли под углом, словно их втыкали в дёсны наугад. Когда Сквик закрывал рот, они не смыкались полностью — между верхним и нижним рядами оставались щели, и сквозь них со свистом выходил воздух. Язык — длинный, тёмно-синий, раздвоенный на конце — постоянно двигался, пробуя воздух, облизывая зубы, проверяя, все ли на месте.

Одежда на демоне была под стать его облику — функциональная до уродства. Кожаный фартук, протёртый до блеска на животе, покрывал грубую тунику из мешковины. Фартук был весь в карманах — больших и маленьких, пришитых кривыми стежками, — и из каждого что-то торчало или звякало. Склянки с мутными жидкостями — одна зеленоватая, вторая янтарная, третья тёмная, почти чёрная, с осадком. Инструменты непонятного назначения: что-то вроде пинцета с зазубренными концами, металлическая трубочка, свёрнутая спиралью, связка костяных игл на грязной бечёвке. Амулеты, прицепленные к петлям: один — птичий череп с рубиновыми глазами, другой — спираль из неизвестного металла, третий — просто засохший палец с когтем. За спиной у Сквика висел заплечный мешок, сшитый из шкуры существа, которое Анна не смогла бы опознать, — пятнистая, с редкими пучками жёсткой шерсти, стянутая по краям сыромятными ремешками.

Ноги демона были устроены иначе, чем человеческие, — с «обратными» коленями, как у собаки или кошки, и заканчивались босыми ступнями с тремя длинными чёрными когтями. Руки, напротив, были длиннее человеческих пропорций и имели по четыре пальца — цепких, узловатых, с короткими когтями, покрытых ороговевшими мозолями на подушечках.

Сквик шагнул в сторону, освобождая проход, и Анна наконец увидела коридор за дверью. Узкий, вырубленный в скальной породе, освещённый тем же багровым светом, который сочился откуда-то сверху — словно по трещинам в породе струилась лава.

— Выходи, — скомандовал Сквик. — Или боишься? Правильно боишься. Умная. Но бойся молча. Терпеть не могу визг.

Анна сделала шаг к выходу, но демон внезапно выбросил вперёд руку, преграждая путь.

— Стой. Сначала — смотри.

Он обошёл её кругом. Медленно, деловито, как покупатель на рынке обходит лошадь. Его когти цокали по камню, и звук этот отдавался в груди Анны глухой вибрацией. Она стояла неподвижно, сжав кулаки до боли в суставах, и позволяла разглядывать себя — потому что вариантов не было.

— Живая, — бормотал Сквик себе под нос. — Абсолютно живая. Это удивительно. После Перехода обычно — каша. Кости в труху, мозги в кисель, кровь через уши. Разрыв ломает всё. А ты целая. Интересно-интересно.

Он принюхался. Его ноздри — две вертикальные щели на плоском носу — расширились, втягивая воздух. Раздвоенный язык высунулся и затрепетал, считывая запахи, которые Анна не могла даже вообразить.

— Пахнешь... по-другому. Человеком — да. Пот, страх, кровь. Но под этим... — он замер, и его третий глаз приоткрылся, выпуская в коридор узкий луч золотистого света. — Золото. Слабое, едва-едва. Но золото. Так не бывает. У людей не бывает золотой ауры. Золото — цвет Высших.

Он зашёл спереди и уставился на Анну всеми тремя глазами. Это было жуткое зрелище: два чёрных блестящих шара и один светящийся — неподвижный, немигающий, гипнотический.

— Ты связана с Высшим? — спросил он требовательно. — Контракт? Метка? Долг крови?

— Я не понимаю, о чём вы, — ответила Анна. Голос всё ещё дрожал, но она заставила себя выдержать этот тройной взгляд. — Я обычный человек. Художник. Из Москвы.

— Моск-ва, — повторил Сквик, пробуя слово на вкус. Язык щёлкнул. — Не знаю такого места. Верхний мир? Далеко. Давно не было переходов из Верхнего мира. Очень давно. И все — трупы. Кроме тебя.

Он снова замолчал, почёсывая когтем подбородок. Анна видела, как в его голове крутятся шестерёнки расчёта — буквально видела, потому что эмоции Сквика она чувствовала. Это было... иначе. Не как с людьми. Люди транслировали сложные, многогранные волны. Сквик транслировал что-то простое, как басовая нота: жадность, любопытство, опаска. Три чувства, никаких полутонов.

— Думай, Сквик, думай, — бормотал он, расхаживая туда-сюда по коридору. — Человечка — редкость. Очень большая редкость. Можно продать на органы. Человеческое сердце — деликатес. Анна сглотнула. Человеческая печень — афродизиак. Её затошнило. Глаза — для зелий. Она перестала дышать. В бордель можно продать — есть спрос на экзотику, хотя ты тощая, много не дадут. Можно стражам сдать — они в Собор отведут, Собор награду даст. Маленькую. Но гарантированную.

Анна слушала этот деловитый монолог, и её ужас смешивался с ощущением сюрреалистичности происходящего. Этот маленький демон с тремя глазами обсуждал продажу её органов с той же интонацией, с какой она сама обсуждала бы сдачу стеклотары: «Можно в этот автомат, дадут три рубля за бутылку, а можно оптом сдать, выйдет дешевле, но меньше возни».

— Но золото, — Сквик остановился и ткнул в неё когтистым пальцем. — Золото меняет всё. Если ты связана с Высшим — нельзя продавать. Высшие мстительны. Очень мстительны. Разорвут на лоскуты, душу скормят Гончим. Сквик не хочет к Гончим. Сквик хочет жить долго и умереть богатым.

Он придвинулся ближе. Анна почувствовала запах, исходящий от него, — не вонь, как она ожидала, а сухой, пряный аромат, похожий на запах старых книг и корицы, смешанный с металлическим привкусом озона.

— Ты помнишь контракт? — спросил он раздельно, словно говорил с ребёнком или слабоумной. — Контракт с Высшим. Обещание. Долг. Клятва. Что-нибудь.

— У меня нет никаких контрактов, — ответила Анна. — Я вообще не знаю, кто такие Высшие. Я художник. Я рисую иллюстрации к книгам. Вчера у меня был дедлайн, я вышла в парк, и...

— Дед-лайн, — повторил Сквик, и его язык издал скрежещущий звук, который, вероятно, был смехом. — Смешное слово. Дед-лайн. Как старая смерть. Нет, человечка, у тебя нет дед-лайна. У тебя есть аура с золотой искрой. Ты либо связана с Высшим и забыла об этом — что маловероятно, Высшие не забывают, — либо ты сама по себе интересная. Очень интересная.

Он помолчал, и его третий глаз закрылся полностью — теперь это была просто складка на лбу, похожая на старый шрам.

— Есть Господин, — сказал он медленно, словно пробуя идею на вкус. — Архонт Гнева. Кай. Очень сильный. Очень старый. Очень злой. Коллекционирует редкости. Ценит необычное. Если человечка с золотой аурой — необычное, Господин может заинтересоваться. Если Господин заинтересуется — Сквик получит награду. Большую. Очень большую. Больше, чем за органы.

— Если нет? — спросила Анна. Вопрос вырвался сам собой, и она тут же пожалела о нём.

Сквик пожал плечами — движение вышло странным из-за отсутствия нормальной шеи.

— Если нет — всегда можно продать позже. Органы не портятся, если носитель жив. — Он улыбнулся своей жуткой улыбкой. — Шучу. Почти. Ладно, человечка. Ты идёшь со Сквиком. Сквик отведёт тебя к Господину. Если повезёт — будешь жить в клетке, а не в кастрюле.

Анна заставила себя думать. Паника отступала — медленно, неохотно, но отступала, уступая место холодной, почти неестественной ясности. Этот демон был торговцем. Торговцами движет выгода. Если она сможет убедить его, что живая и целая она ценнее, чем мёртвая и разобранная на запчасти, — у неё появится шанс.

— Если я такая ценная, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо, — ты должен сохранить меня в целости. Отведи к своему Господину. Но дай воды. И не связывай.

Сквик уставился на неё. Его основные глаза моргнули — не синхронно, а по очереди, создавая жутковатый эффект. Третий глаз приоткрылся снова, и золотистый свет упал Анне на лицо — она почувствовала его, тёплый, как луч солнца через увеличительное стекло.

— Торгуешься? — проскрипел демон. В его голосе звучало не возмущение, а удивление. — Смешная человечка. Маленькая, слабая, только что из каменного мешка, а уже торгуется.

Он засмеялся — и это был именно тот звук, которого Анна боялась с самого начала. Скрежет металла о металл, высокий и низкий одновременно, как будто ржавую дверь пытаются открыть, раскачивая её в петлях.

— Ладно, — сказал он, отсмеявшись. — Дам воды. Но без фокусов. Если дёрнешься — укушу. Зубы видела? Яд. Не смертельный, но очень, очень больно.

Он скинул с плеча мешок и начал копаться в нём — долго, придирчиво, вынимая и откладывая в сторону какие-то свёртки, флаконы, инструменты. Наконец извлёк флягу — металлическую, помятую, с пробкой из тёмного дерева. Протянул Анне.

Она взяла флягу обеими руками. Пальцы всё ещё дрожали, и несколько капель воды пролилось на подбородок. Вода была тёплой и отдавала металлом — вкус был таким, словно её набрали из старого котла, — но после сухости, которая мучила Анну последние часы, она казалась божественной. Она сделала три больших глотка и вернула флягу.

— Спасибо, — сказала она.

Сквик снова удивился. Его глаза моргнули, третий приоткрылся, и он склонил голову набок.

— «Спасибо», — повторил он, словно пробуя незнакомый фрукт. — Давно не слышал. Люди обычно кричат. Или молятся. Или пытаются убить. «Спасибо» — новое. Интересное.

Он спрятал флягу в мешок и закинул его за спину.

— Теперь слушай правила, — сказал он, и его голос стал деловым, лишённым интонаций. — Первое: идёшь за мной. Не отстаёшь. Не обгоняешь. Не сворачиваешь. В Нижнем городе легко потеряться. Если потеряешься — найдут другие. Другие — не Сквик. Другие съедят.

Анна кивнула, сглатывая ком в горле.

— Второе: не смотри в глаза теням. Здесь тени — не просто тени. Они смотрят в ответ. Если посмотришь — запомнят. Если запомнят — придут. Если придут — Сквик не поможет.

Анна снова кивнула. Смысл сказанного доходил до неё урывками, как сквозь толщу воды, но она запоминала каждое слово.

— Третье: не говори без спроса. Нижний город любит тишину. Громкие звуки привлекают... всякое. Шёпотом — можно. Криком — нельзя.

— Я поняла, — сказала Анна.

— Хорошо. Тогда — вперёд.

Сквик развернулся и двинулся по коридору. Его босые лапы с когтями ступали по камню почти бесшумно, и только лёгкое цоканье выдавало его шаги. Анна, напротив, шумела при каждом шаге: её ботинки на толстой подошве, идеальные для московской слякоти, здесь казались неуклюжими и громкими.

Коридор был низким, и ей приходилось пригибаться, чтобы не задеть макушкой каменный потолок. Стены были грубо вырублены в породе — тёмной, с красноватыми прожилками, которые в багровом свете казались кровеносными сосудами гигантского зверя. Воздух был тёплым и влажным, как в бане, и с каждым вдохом в лёгкие попадал всё тот же запах — сера, сырая земля, мускус.

Они шли уже несколько минут, когда Анна рискнула заговорить:

— Сквик... можно вопрос?

Демон не обернулся, но хвост — она только сейчас заметила, что у него есть хвост, тонкий и голый, как у крысы, — дёрнулся из стороны в сторону.

— Задала. Уже. Но ладно, спрашивай. Тихо.

— Этот Архонт... Кай. Он убьёт меня?

Сквик фыркнул.

— Может. Может, нет. Кай непредсказуем. Сегодня — гнев, завтра — скука. Если заинтересуешься его — будешь жить. Если разозлишь — умрёшь быстро. Если наскучишь — умрёшь медленно.

— Это не очень обнадёживает.

— А что такое «обнадёживает»?

— Ну... даёт надежду.

Сквик издал тот же скрежещущий смех, что и раньше.

— Надежда. Странное человеческое слово. Здесь нет надежды. Есть сделки. Есть долги. Есть сила. Надежды нет.

Они вышли из коридора в более широкое пространство — нечто вроде естественной пещеры, свод которой терялся в темноте. Здесь багровый свет был ярче, и Анна увидела его источник: трещины в скальной породе, по которым струилась светящаяся жидкость, медленная и вязкая, как лава. Свет пульсировал — тускнел и разгорался снова, — и от этого казалось, что стены пещеры дышат.

— Не смотри в трещины, — бросил Сквик через плечо. — Там живут теневые черви. Вылезают, когда чувствуют взгляд. Очень быстрые. Очень голодные.

Анна поспешно отвела глаза и сосредоточилась на спине демона, маячившей впереди. Его кожаный фартук поскрипывал в такт шагам, а склянки позвякивали, создавая ритм — почти музыкальный, почти успокаивающий.

Они пересекли пещеру и вошли в новый коридор — более широкий и высокий, с неровными ступенями, ведущими вверх. Сквик взбирался по ним легко, как ящерица, а Анна спотыкалась на каждой ступени. Мышцы ног всё ещё не слушались до конца, и она дважды хваталась за стену, чтобы не упасть.

— Долго ещё? — спросила она, переводя дыхание.

— Долго — это сколько? — отозвался Сквик. — Час? День? Год? У вас, людей, странное время. Маленькое. Делите на кусочки. Здесь время большое. Течёт как смола. Привыкнешь. Или нет.

Он остановился на очередной ступени и обернулся. Его жёлтые глаза блеснули.

— Знаешь, что странно? Ты не кричишь. Не плачешь. Не пытаешься ударить. Все человечки, которых я видел, — а видел я троих, и все были мёртвые, но когда они падали, они кричали, — так вот, все кричат. А ты — нет. Торгуешься. Спрашиваешь. Скажи, почему.

Анна задумалась. Она не знала, как объяснить то, что происходило с ней, — эту холодную ясность, это странное спокойствие, которое снизошло на неё в камере и теперь держало на плаву. Может, это было шоком. Может — действие адреналина. А может — прав был Сквик, и с ней действительно что-то не так.

— Я не знаю, — ответила она честно. — Наверное, я ещё не до конца поверила, что это реально.

Сквик снова фыркнул:

— Поверишь. Обязательно поверишь. Когда увидишь Господина — поверишь сразу. У Кая очень... убедительная аура.

И он продолжил подъём, не дожидаясь ответа.

Анна двинулась следом, и чем дальше они шли, тем сильнее становилось чувство, которое она не могла описать. Не предчувствие. Не страх. Что-то другое. Словно она приближалась не к неведомой угрозе, а к чему-то, что ждало её всю жизнь. К чему-то, что было предопределено задолго до её рождения.

Золотые глаза из снов. Голос, зовущий по имени.

«Кай», — подумала она, и имя это отозвалось в груди глухим, низким эхом, как будто она всегда его знала.

Часть 4. Город, где тени смотрят в ответ

Лестница закончилась внезапно.

Анна ожидала увидеть ещё один коридор, ещё одну дверь, ещё одну каменную кишку, уводящую вглубь скалы. Но вместо этого каменные ступени оборвались на площадке, заваленной щебнем, а за ней обнаружился проём — неровный, рваный, словно его пробили в породе ударом исполинского кулака, — и в проём этот вливался воздух.

Другой воздух.

Анна остановилась, подставив лицо сквозняку, и закрыла глаза. После спёртой, пропитанной серой атмосферы подземелья этот ветер казался почти живым — он двигался, дышал, нёс на себе десятки новых запахов, которые врезались в обонятельные рецепторы, как иглы в подушечку для булавок. Сладковатый дым, похожий на сандал, но с примесью чего-то химического. Горячий металл — так пахнет сварка или кузнечный горн. Гниющая плоть и свежая кровь, смешанные в тошнотворный коктейль. И поверх всего — запах цветов. Лилии. Точно лилии, но с гнилостным оттенком, как будто букет простоял в вазе месяц и начал разлагаться.

— Стой, — скомандовал Сквик. Он поднял свою узловатую ладонь, призывая к тишине. — Перед выходом — запомни. Нижний город не любит гостей. Нижний город не любит слабых. Ты — гость, и ты — слабая. Держись меня. Не отходи. Не привлекай внимание. Если кто-то спросит — ты моя. Поняла?

— Твоя? — переспросила Анна.

— Моя собственность. Товар. Люди не ходят по Нижнему городу сами. Только как чья-то вещь. Если ты вещь — тебя не тронут. Если ты сама по себе — разорвут. Таков закон.

Анна сглотнула и кивнула. Собственность. Товар. Вещь. Каждое слово било наотмашь, но у неё не было сил на гордость. Гордость умерла где-то между третьей и четвёртой ступенью лестницы, когда мышцы ног начало сводить судорогой, а в глазах всё ещё стояла картина: оскаленная пасть Сквика и слова «Архонт ждать не любит».

— Хорошо, — сказала она. — Я твоя вещь. Я поняла.

Сквик удовлетворённо дёрнул хвостом и первым вышел в проём.

Анна последовала за ним — и замерла на пороге, пытаясь осмыслить то, что увидела.

Небо было неправильным.

Она не сразу поняла, что именно вызывает у неё это ощущение, — мозг отказывался обрабатывать визуальную информацию, потому что она противоречила всему, что мозг знал о небе. Вместо бесконечной синей глубины, вместо облаков, вместо солнца — над головой нависал купол. Гигантский, уходящий за горизонт, сотканный из плотной, рваной ткани багрово-чёрного цвета. Ткань эта двигалась — медленно, как поверхность океана, если смотреть на неё с глубины, — и по ней то и дело пробегали разряды. Алые молнии, беззвучные, как в немом кино, вспыхивали на секунду, выхватывая из темноты очертания чего-то огромного, многогранного, пульсирующего, — и гасли, оставляя после себя фиолетовые пятна на сетчатке.

В трёх — нет, четырёх — местах ткань была прорвана. Сквозь прорехи лился свет — не солнечный, не лунный, не электрический. Чистое, ослепительное золото, которое казалось инородным здесь, в этом багровом полумраке, почти болезненным для глаз. Анна прищурилась, отводя взгляд, и почувствовала, как по щеке скатилась слеза — не от эмоций, от физической рези в глазах.

— Не смотри на Разрывы, — прошипел Сквик, дёргая её за край куртки. — Свет Верхнего мира жжёт сетчатку. Долго посмотришь — ослепнешь. Навсегда.

Анна послушно опустила глаза и увидела город.

Он раскинулся внизу, в огромной каменной чаше, окружённой скальными стенами, — лабиринт из чёрного камня и багровых огней. Здания громоздились друг на друга без всякой логики, словно их строили разные архитекторы, каждый из которых ненавидел предыдущего. Одни уходили вверх острыми шпилями, похожими на клыки. Другие расползались в стороны бесформенными наростами. Третьи вообще висели над улицами, прилепившись к скальным выступам, как ласточкины гнёзда, — и было непонятно, на чём они держатся: на контрфорсах из застывшей лавы или на чистом безумии.

Камень, из которого всё это было построено, был чёрным, но не однородно-чёрным. В нём мерцали вкрапления — красные, оранжевые, иногда синие, — словно в породу вплавили осколки витражей. Вены багрового света, похожие на те, что освещали подземелье, бежали по стенам домов, пульсируя в медленном ритме. Анна проследила взглядом за одной такой веной и увидела, что она уходит в землю, разветвляясь, как корневая система, — и где-то там, в глубине, бьётся сердце. Или несколько сердец. Или нечто, чему у неё не было названия.

Улицы были лабиринтом. Не фигурально — буквально. Узкие проходы между домами внезапно расширялись в площади, заваленные мусором, обломками, какими-то костями, — а потом снова сужались до щелей, где, наверное, и одному человеку пришлось бы протискиваться боком. Лестницы вели в направлениях, которые противоречили логике: одна поднималась на три метра вверх, но выводила на тот же уровень, с которого начиналась. Другая шла горизонтально вдоль стены, но идущий по ней поднимался на несколько метров над землёй. Геометрия здесь была сломана, искорёжена, перекручена в узел, и от попытки понять её у Анны начала кружиться голова.

Освещение было сюрреалистичным. Факелы с синим пламенем горели на стенах через неравные промежутки, но не давали теней. Анна заметила это не сразу — просто почувствовала: что-то не так. Она подняла руку, посмотрела на стену рядом с факелом. Никакой тени. Словно свет проходил сквозь неё. Или она сама была недостаточно реальна для этого света. От этой мысли холодок пробежал по позвоночнику, и она отдёрнула руку, спрятав её в карман куртки.

В других местах светились грибы — бледно-зелёные, растущие прямо из трещин в камне, похожие на раздутые трупы, и от них исходил удушливый запах, от которого першило в горле. А кое-где темнота была настолько густой, что казалась осязаемой, — маслянистая, плотная, она не рассеивалась от факелов, а просто стояла стеной, и Сквик обходил такие участки стороной, бормоча что-то про «теневых червей, которые разрослись».

Они начали спускаться — сначала по каменной лестнице, вырубленной в скале, потом по кривым улочкам, вымощенным плитами, которые ходили ходуном под ногами. Звуки города накатывали волнами: низкочастотный гул, пронизывающий всё, — Анна чувствовала его не столько ушами, сколько грудной клеткой, как басовую ноту на рок-концерте; далёкие крики — боли? ярости? экстаза? — искажённые расстоянием до неузнаваемости; скрежет когтей по камню, такой близкий, что она вздрагивала, но не видела источника; и шёпот. Множественный, неразборчивый, доносящийся из теней, которых не должно быть, но которые были. Шёпот словно комментировал её прохождение, обсуждал её, оценивал.