Недотрога для хулигана

Плейлист

Mary Gu – целуешь ее

Три дня дождя – Я и одиночество

TRITIA – Города

Ваня Дмитриенко – Цветаева

Юлия Савичева, TRITIA – Каплями

Ваня Дмитриенко – На запястьях

Mary Gu – станешь лучше

HILME – Ложишься спать

R.A.SVET – ОТПУСТИ МОЁ СЕРДЦЕ

Искушённый соблазном – Ливнем от дождя

NLO, Анет Сай – Выходи

KEER – Не Такая

Марсель – Районами-кварталами

karbon – Разбитый красотой

polnalyubvi – В последний раз

тринадцать карат – одна

балкон ожиданий, ЕГОР НАТС – почему мне снова снится она

Красной лавой втекай в меня снова,

Заполняй все пробоины дыры.

И лечи меня действием, словом.

Становись моим новым кумиром.

Анна Дуплина.

Глава 1. Полина

Я смотрю на старый трехэтажный дом прямо перед собой и едва сдерживаю желание закричать. Здание выглядит удручающе: первый этаж выкрашен в странный грязно-розовый цвет, а вот на второй и третий краски, видимо, не хватило. Облезлая побелка сквозь которую проступает кирпич, потеки о происхождении, которых даже думать не хочется — в голове не укладывается, что мне придется тут жить. Я знаю — это место никогда не станет для меня домом, как бы не решили родители. Мой дом — квартира в Москве, а не этот раздолбанный сарай на окраине Краснодара.

Разве что-то может быть паршивей него? Спорю на что угодно — ничего.

Только если моя жизнь…

— Поля, как долго ты планируешь оставаться в машине? — до меня доносится раздраженный голос матери, и в ответ я закатываю глаза. Она злится и не понимает почему мне не хочется выходить из ее старой, насквозь проржавевшей тачки, хотя по мне все довольно очевидно. — Я планирую приготовить обед. Ты не хочешь мне помочь? — продолжает она звать меня.

Я молчу, только упрямо поджимаю губы и скрещиваю руки на груди. Не хочу выходить из машины и помогать ей тоже не хочу. Все чего я хочу — это вернуться туда, где мой настоящий дом. Туда, где остались папа, друзья и Славка. Вот только теперь нас разделяет больше полутора тысяч километров…

Телефон в кармане вибрирует — я достаю его и бросаю взгляд на экран. Во весь дисплей высвечивает папина фотография, и, чтобы не расплакаться мне приходится до боли прикусить губу. Папа словно почувствовал мою боль сквозь сотни километров.

Несмотря на все усилия на глазах все же выступают слезы, но я зло смахиваю их. Это несправедливо! То как мама поступила со мной. Я так скучаю по папе, что порой мне становится трудно дышать. С самого детства я не расставалась с ним больше, чем на день, а сейчас мы не виделись уже целую неделю. Мне хочется прямо сейчас выскочить из машины и накричать на маму. Это же она виновата во всем, она сама своим безразличием вынудила его уйти к другой, а теперь строит из себя жертву. Ненавижу ее! Больше всего за то, что она решила наказать меня из-за того, что злится на отца. Несправедливо разлучать нас.

Я делаю глубокий вдох и отвечаю на звонок. Не хочу, чтобы папа понял, насколько я расстроена.

— Пап! — Мой голос звучит так, словно я бесконечно счастлива, а не ненавижу этот паршивый город. И маму.

— Полюсик, вы уже на месте. Как добрались? — в голосе отца разбираю точно такие же истеричные нотки и хмыкаю. Мы с ним слишком похожи. Именно поэтому мать решила наказать его таким образом и разлучить нас, вот только она не учла одного — через пару месяцев мне восемнадцать. И как только день рождения пройдет, я сбегу обратно в Москву.

— Да, в Краснодаре уже. Все хорошо, — натянуто произношу, пальцем ковыряя дырку на своих и без того рваных джинсах. — Пару раз останавливались в каких-то забегаловках, пару раз в отелях с клопами, так что, вероятно у меня пищевое отравление, чесотка и туберкулез.

— Брось, Полюсик, я уверен, что не все так плохо, — смеется папа. — Может быть только если вши.

— Ха-ха-ха, — я делаю вид, что смеюсь. — Всегда хотела стать лысой, а вы не разрешали.

Папа смеется, и я тоже начинаю улыбаться. Вот так всегда. Стоит мне услышать его заразительный смех, как я тут же его подхватываю. Обычно мама только непонимающе хмурилась, пока мы хохотали как безумные.

— Видишь, во всем есть плюсы, — произносит папа, но внезапно его голос надламываемся.

Моя улыбка гаснет.

— Ты там как? — тихо спрашиваю отца, косясь на маму, которая продолжает стоять возле машины, уперев руки в бока.

— Все в полном порядке, дочка, — шумно выдыхает отец. Мне кажется он хочет сказать, что-то еще, но обрывает себя, а когда начинает снова говорить, его голос звучит ровнее. — Ты не должна злиться на маму, Полин. Она хочет, как лучше, старается для тебе.

— Как же, лучше, — хмыкаю я. — “Лучше” это значит увезти меня из родного города? Поменять школу в выпускном классе? Разлучить меня с тобой? — все-таки срываюсь я и начинаю плакать. — Она вынудила меня уехать от Славки, — шмыгаю я носом.

— Славка, несомненно, самый важный пункт в этом списке, — пытается пошутить папа, который терпеть не может моего парня. — Ты же знаешь, дочка, это ненадолго, — уже серьезнее произносит он. — Закончишь выпускной класс, и уедешь в институт, куда захочешь. Просто придется потерпеть год.

— Я хочу домой, — твердо произношу я, в этот момент глядя на маму. Пусть читает по губам. — Прямо сейчас.

Я поджимаю губы и снова принимаюсь ковырять дырку на джинсах.

— Это невозможно, милая, — горько отзывается папа. — Ты пока не можешь решать, а мама… Мама решила, что ты должна остаться с ней.

— Ты даже не пытался убедить ее в обратном! — взрываюсь я.

Мне так больно и обидно, что вся моя ярость теперь направлены и на него, хотя отец такая же жертва маминой тирании, как и я. Черт. Да моя мать самый настоящий абьюзер.

— Ты же знаешь… — спокойно произносит отец.

— Да, — перебиваю его, больше не в силах по очередному кругу гонять этот разговор. — Мама так решила, — отрезаю я. — Ладно, пап, прости. Я пойду. А то мама…

Я не заканчиваю. Он и так все знает и даже лучше меня. С мамой спорить бесполезно, да и вообще можно сделать только хуже себе.

— Конечно, — с тяжелым вздохом, который вспарывает мне сердце, отзывается папа. — Не забывай звонить. И… я тебя люблю, Полюсик.

— Я тоже тебя люблю, — почти шепотом от подступающих к глазам слез произношу я. — Пока.

Телефон замолкает. Я поднимаю глаза и встречаюсь взглядом с мамой, которая все так же неподвижно стоит напротив машины. Она выглядит уставшей, но мне не жаль ее. Нечего было тащиться в эту дыру.

Я продолжаю сидеть в машине — не хочу выходить на улицу. Там непривычно жарко, слишком яркое солнце грозит испепелить меня до костей, а еще я уверена, что подъезд насквозь провонял кошками и кислыми щами. Ветер, который по температуре больше похож на воздух в сауне, треплет белье, развешанное на веревках прямо посреди двора. Кажется, жизнь здесь замерла десятилетия назад…

— Полина, — строго произносит мама, и я понимаю, что ее терпение на исходе. Мне придется подчиниться. Как и каждый чертов день моей жизни. До тех пор, пока мне не исполнится восемнадцать.

— Сейчас, — бормочу я, а затем открываю дверь и выхожу на улицу.

Тонкая ткань футболки моментально прилипает к коже, на лбу выступают бисеринки пота и челка начинает завиваться. Воздух раскален до предела и каждый вдох практически обжигает легкие. Не знаю, как мама прожила тут двадцать лет, но я уже всей душой ненавижу этот город. За его унылость, раскаленный воздух, отсталых жителей и за то, что он так далеко от отца.

— Вещи не забудь, — мама выгибает бровь и кивает на багажник.

— Забудешь тут, — под нос себе продолжаю бухтеть я. — Вся моя жизнь уместилась в пару сумок.

— Тебе тут особо больше и не пригодится, — мама прекрасно слышит меня, и это не вызывает удивления. Она всегда слышит именно то, что не предназначено для ее ушей.

— Да, в этом адском пекле только в трусах ходить, — огрызаюсь я.

— Привыкнешь, — бросает мама. — Пошли домой, поможешь мне есть приготовить.

— Ты собираешься есть в такую жару? — открываю багажник и меня тут же обдает раскаленным жаром от металла. — Боже, здесь же невыносимо, — стон вырывается из моего рта, пока я достаю сумки со своими вещами и пакет с книгами, с которыми не захотела расставаться.

— Привыкай, Полина, — раздраженно выдает мама. — Как минимум, до следующего лета — это твой новый дом.

Я вздыхаю и воздух снова обжигает легкие. Находиться на улице невозможно. Ветер не приносит облегчения, а солнечные лучи прожигают до костей. Я стараюсь дышать, как можно реже, потому что каждый вдох причиняет боль.

— Ну чего ты там, Поль?

Мамин голос звенит от напряжения. Она недовольна, как же.

Я захлопываю крышку багажника и бросаю на маму взгляд исподлобья. Она знает, как я презираю ее за то, что мы оказались здесь — в этом богом забытом городишке.

— Хватит, — машет она рукой в мою сторону, совершенно верно истолковав мой взгляд. — Ты можешь прожигать во мне дыру, можешь ненавидеть меня, можешь хотеть сбежать, вот только пока тебе нет восемнадцати, тебе придется подчиняться моим правилам. Ясно?

— Яснее некуда, — цежу я, не договаривая то о чем думаю.

Я знаю что уеду, давно это решила. Как только мне исполнится восемнадцать, я соберу вещи и вернусь к отцу.

— Вот и хорошо. Пошли в дом.

Я послушно иду за ней к подъезду. Хотела позвонить Славе и сказать, что добралась, но судя по тому, как напряжены мамины плечи — она на пределе, так что я решаю сделать это попозже.

Мы заходим в подъезд и в нос мне бьет вонь кошачьей мочи, но внутри каменных стен хотя бы немного прохладнее, поэтому я просто стараюсь дышать ртом. Это не особо помогает. Кажется что запах въедается в поры, пропитывает одежду и волосы и проникает в саму человеческую суть, словно говоря, что теперь ты тоже часть этого болота и тебе не выбраться. Это такая своеобразная метка.

— Надо будет узнать кто тут у нас в подъезде кошатник, — морщит нос мама.

— Что, подкармливать пойдешь? — бросаю я, озираясь по сторонам.

Подъезд выглядит так, как будто сошел с экрана телевизора прямиком из старого советского фильма — синяя краска примерно до середины стены, побелка, на которой в красках расписана история некой Марины, отбитые ступени, не внушающие доверия перила. Мне хочется зажмуриться и оказаться дома. Вот только стараниями мамы мой дом теперь тут…

— Нет, потравлю пойду, — резко бросает мама, и я не сразу понимаю о чем она.

— Ну что ж, — кривлю губы. — Ты всегда предпочитаешь решать проблемы кардинально. Кстати, меня тоже можно было…

— Хватит! — Мама резко оборачивается, и я понимаю, что она в ярости. Глаза гневно сверкают, а ладони сжимаются в кулаки. Черты ее лица заострились, а темные круги под глазами делают маму старше, чем она есть. Мне бы испытывать жалость к ней, но все что я чувствую — обжигающая злость. Она разрушили мою жизнь, забрала меня у отца, у Славы, у друзей. Ненавижу ее.

— Это было твое решение, — тихо произношу я, вкладывая в каждое слово всю ненависть, что испытываю. — Поэтому тебе придется смириться с тем, что я не стану молчать и делать вид, как счастлива оказаться здесь, за полторы тысячи километров от цивилизации, в подъезде, провонявшем кошачьими ссаками, с человеком, который из-за своего эгоизма лишил меня дома и семьи. Это ты все разрушила, и я каждый день буду напоминать тебе об этом, ясно?

Я жду, что мама взорвется, начнет кричать, скажет хоть что-то или обвинит во всем отца, но она всего лишь поджимает губы. Это все эмоции, которых мне удается добиться за несколько дней. Молчаливое безразличие, тихая ненависть, равнодушное презрение.

Какое-то время мама просто смотрит на меня, но затем разворачивается на пятках и продолжает подниматься по ступенькам. Лифта в этом доме нет, да он не очень и нужен в старом доме, где всего три этажа.

Я сжимаю ладони с такой силой, что мои ногти оставляют полукруглые отметины на ладонях, а затем делаю вдох. Телефон в кармане вибрирует, но я даже не проверяю, что там. Какая разница, если я не смогу увидеться со своим парнем или погулять с подружками?

Поднимаюсь по ступенькам вслед за мамой, с трудом волоча за собой вещи. Естественно наша квартира находится на третьем этаже, как же иначе?

Мама открывает дверь, обитую коричневым дерматином и заходит внутрь. Я колеблюсь. Понимаю, что мне некуда идти, но кажется если войду внутрь, то окончательно проиграю ей.

— Полина, давай, а то мухи налетят, — торопит меня мама.

Мне хочется истерично рассмеяться и заплакать одновременно. Теперь это моя жизнь: третий этаж, обоссаный котами подъезд, мухи, которых надо не пустить в дом.

Я бросаю взгляд на окно, расположенное в подъезде, прикидывая смогу ли убиться, если прыгну с третьего этажа, или только ноги переломаю…

— Полина!

— Иду, — со вздохом отворачиваюсь я от окна.

Внутри квартиры еще хуже чем в подъезде. Пахнет плесенью и… старостью.

— И как давно здесняшная бабка умерла? — морщусь, оглядываясь по стороном.

— Пару лет назад, — как ни в чем не бывало отзывается мама. — Твоя комната дальняя, — она кивает на дверной проем, в котором вместо двери висят какие-то невообразимые бусы. — Бросай вещи и надо приготовить поесть. А потом уже приступим к уборке.

Я недоверчиво мотаю головой. Мне хочется, чтобы это оказалось сном, но вот мама открывает окно, в надежде запустить в квартиру свежий воздух, и горячий поток ветра начинает раскачивать жалюзи из бус, как будто насмехаясь надо мной.

— Полина, не тормози, — резко бросает мама. — Еще оставшиеся вещи нести из машины. В конце концов, я устала.

Я сдаюсь. Мне приходится признать свое поражение, поэтому я прохожу в комнату и бросаю сумку на пол. Пыль серым облачком взметается в воздух. Мебели в комнате мало: старая сетчатая кровать, стол, покрытый лаком и такой же шкаф, с покосившейся дверцей. Хочу завыть, но между комнатами даже двери нет, чтобы хлопнуть ей и спрятаться от мамы.

Бросаю взгляд на часы, проверяю дату и вздыхаю.

Мне нужно продержаться пару месяцев, всего лишь пару месяцев до моего совершеннолетия.

Глава 2. Полина

Вот уже несколько дней я пытаюсь свыкнуться с новой реальностью, но удается с трудом. Кровать с сеткой-рабицей вместо основания жутко скрипит стоит мне пошевелиться, дверь шкафа то и дело пытается отвалиться, а каждый выход на улицу грозит окончиться тепловым ударом. На дворе почти сентябрь, но жара на улице стоит адская. Интересно, здесь всегда так жарко или есть шанс, что в ноябре температура упадет ниже двадцати градусов?

— Мне нужно молоко, — доносится до меня с кухни голос мамы.

Она не просит меня сходить за ним, просто ставит в известность, но я прекрасно знаю, что будет дальше, если я проигнорирую ее.

— Сейчас схожу, — отзываюсь я, откладывая книгу и скидывая ноги с кровати.

Рабица противно скрипит, и я морщусь. Спать на этой кровати почти невозможно из-за непрекращающегося скрипа и того, как сетка и матрас вместе с ней прогибаются под моим весом.

— Тогда купи еще хлеба и картошки, — произносит мама так, словно она вспомнила об этом только сейчас.

Со вздохом засовываю ноги в пушистые тапочки и иду в сторону кухни.

Мама злится и отчасти я могу ее понять. С работой у нее не сложилась. Фирма, в которой она работала в Москве обещала и удаленку, и прежние условия, но стоило маме оказаться за полторы тысячи километров от них, как начальник тут же включил заднюю. В итоге мама осталась без работы, а денег, припасенных на черный день у нас не очень много. Но все же это не повод срываться на мне.

— Не шаркай, — бросает мама, даже не поворачивая голову в мою сторону.

— Скажи сразу, что еще нужно купить, — наклоняю я голову на бок. — Второй раз на это пекло я выходить отказываюсь.

— Не сахарная, — огрызается мама, и я обиженно поджимаю губы. — Деньги на тумбочке возьми.

— Мам, ты помнишь, что обещала мне кровать купить новую? — я мнусь в дверях, чувствуя себя чужой в своем же дом. Хотя, какой он мой? Чужое, необжитое помещение.

— Помню, — все так же не поворачиваясь ко мне, произносит она.

— И?

— Что “и”?

— Ну, когда мы в магазин поедем? На этой же невозможно спать.

— Ты сначала за молоком сходи, потом поговорим.

— Мам…

— Хватит! — она так резко оборачивается, что светлые волосы бьют ее по щекам.

У меня точно такой же цвет волос — светло русый — и тот факт, что мы с мамой настолько похожи невероятно меня злит. Особенно сейчас.

— Что хватит, мама? Что? — я скрещиваю руки на груди и с вызовом смотрю на нее. — Хватит хотеть вернуться домой? Хватит хотеть спать на нормальной кровати, а не этой ржавой решетке? Что хватит? Я не могу на ней спать. У меня все тело болит!

— Хватит трепать мне нервы, — чуть тише произносит мама. — Иди за молоком. Мне готовить надо.

Я выскакиваю с кухни и несусь в коридор. Пульс зашкаливает, кровь шумит в ушах, пока я скидываю тапочки и всовываю ноги в новые сланцы. Как же я ненавижу этот город! И жизнь свою ненавижу!

Выскакиваю в подъезд и окунаюсь в прохладу. Старое, построенное из кирпича здание единственное место в этом чертовом городе, где нет такого адского пекла. Вчера вечером я хотела немного побегать, но столбик термометра не опускался ниже тридцати градусов практически до самой ночи. Не знаю, как люди здесь живут. Мне даже пришлось купить сланцы, чтобы не ходить в кедах. Закрытая обувь — еще один шаг к тепловому удару.

Как только я оказываюсь на улице, майка моментально намокает. Отвратительное ощущение. Кожа липкая и все чего мне хочется в этом ужасном городе — постоянно ходить в душ.

На лавке у подъезда замечаю мальчишку. Он сидит с отрешенным видом и смотрит, как два голубя собирают с земли шкурки от семечек.

— Привет, — бросает он, замечая меня.

— Привет.

Прохожу мимо него, делая вид, что очень спешу, но мальчишка и не стремится заводить со мной разговор. Это радует. Пусть все мои друзья и остались в Москве, заводить знакомства здесь мне не хочется. Все равно в скором времени я сбегу, так зачем привязываться к людям?

До магазина недалеко, но в такую погоду даже это расстояние становится пыткой. Пока я покупаю все необходимое, успеваю остыть под кондиционером и, когда оказываюсь снова на улице, жара практически сбивает меня с ног. Раскаленный воздух проникает в легкие и кажется, что еще немного и они воспламенятся.

Пыль и мелкие камешки попадают мне в шлепки, вынуждая то и дело останавливаться, и когда я дохожу до подъезда, становлюсь похожей на чучело. Пыльное, потное чучело.

Со вздохом останавливаюсь, чтобы перевести дух и успокоиться. Кажется, если я сейчас зайду в квартиру, то скандала с мамой не избежать. А я устала с ней ссориться. От этого вре равно нет никакого толка.

Замечаю, что мальчишка все так же сидит на лавке и прищуриваюсь.

— Тебе не жарко? — не выдерживаю я, оглядывая его плотные штаны и футболку с длинным рукавом.

— Не, я привык, — отрешенно произносит он, а затем с интересом поворачивается ко мне.

— Вы только переехали, да? Мама сказала, что видела, как новые жильцы заносили вещи.

— Да, — киваю я, садясь на лавку напротив него. Раскаленная древесина обжигает бедра, в облупившаяся краска моментально прилипает к мокрой коже. — А ты тоже тут живешь?

Он кивает на подъезд возле которого мы сидим.

— На третьем этаже.

— Ясно, — не знаю, что сказать еще, но уходить почему-то не хочется. Дома меня одолевает слишком много мыслей…

— Меня Дима зовут, — улыбается мне мальчуган.

— А меня Полина, — протягиваю ему руку и он пожимает ее, словно совсем взрослый. — Сколько тебе лет, Дима? — усмехаюсь я.

— Тринадцать, а тебе?

— А мне семнадцать.

Дима свистит, и я смеюсь от неожиданности.

— Ты почему тут сидишь? — спрашиваю я, оглядывая двор.

На улице такое пекло, что все предпочитают прятаться в своих квартирах под кондиционером и на улице можно заметить разве что голубей да бродячих собак. И те стараются укрыться в тени деревьев.

— У мамы гости, — лицо Димы становится хмурым и у меня закрадываются нехорошие подозрения.

— Они тебя обижают? — спрашиваю, наклоняясь к нему.

— Нет, — он качает головой и поджимает губы. — Просто сначала они пьют, а потом уходят в комнату и запираются. Мама сказала, что я уже взрослый, чтобы сидеть под дверью и подслушивать, и поэтому я ухожу. А когда дядя Женя выйдет, смогу вернуться.

Я неверяще хлопаю глазами, глядя на пацана. То есть мать выгоняет его пока спит с мужчиной? Мда… Приз года “Самая худшая мать” ускользает у моей матери прямо из-под носа.

— Ты давно тут сидишь? — спрашиваю я Диму.

— Часа два уже.

В моей голове вертится куча фраз, которые точно не понравились бы моей маме, вздумай я их произнесли вслух, но я молчу. Наверное, не стоит так сразу ругать незнакомого мне человека, но абсурдность и ужас ситуации пробирают меня до костей. Это же надо, выгнать собственного ребенка на жару, пока сама там…

— Жарко же, — произношу я, обмахиваясь ладонью. — Как ты тут сидишь, да еще и в кофте?

— Я привык, — повторяет Дима и отмахивается от меня, словно от зудящего над ухом комара.

Порывы ветра лениво раскачивают листья каштана над нами, но вместо долгожданной прохлады только обдают горячим воздухом. Мне кажется, я никогда не привыкну к этому климату. В Москве даже летом температура не всегда поднимается выше двадцати градусов, а тот должно быть все сорок. И это почти сентябрь!

— Дим, а долго они там?..

— Пару дней назад я провел на лавке четыре часа, — он качает ногой с таким видом словно мы ведем дружескую беседу, а не обсуждаем эту дикость.

Мне становится тошно. Моя мать, конечно, не идеал. Я злюсь на нее и все такое, но я даже подумать не могу о том, что она может поступить вот так… Как животное. Хотя о чем это я. Даже самки животных защищают своих детенышей.

— Слушай, хочешь пить? — неожиданно принимаю я решение, косясь на окно кухни, выходящее прямо на лавки, на которых мы сидим с Димой.

Он запинается и смущенно прячет взгляд.

— Пойдем ко мне? — машу я в сторону подъезда. — У нас, конечно, тоже не очень прохладно, но хотя бы солнце не угрожает прожечь дыру в макушке и есть кола. Ты любишь колу?

Дима неуверенно кивает.

— Ну, тогда пошли? — я поднимаюсь, призывая его идти за мной, но он все еще мнется. — Ты чего? Боишься что ли? Не бойся, у меня мама дома и больше никого. А мама знаешь, какой цербер? — я смеюсь, чтобы разрядить обстановку, но тут же понимаю что ляпнула глупость. — В том плане, что она тебя в обиду не даст, даже мне, — поясняю я. — Точно тебе говорю.

Я поднимаю пакет с покупками повыше, чтобы Дима заметил, что в нем лежит довольно стандартный и безобидный набор вроде молока, хлеба и овощей.

— А если я пропущу… ну, когда он уйдет? — он зажимает губу двумя пальцами и принимается выкручивать. — А у меня там в компе заруба с пацанами.

— Окна моей комнаты выходят во двор, — тычу пальцем в наше окно на третьем этаже. — Мы можем сесть на подоконник, поедать чипсы и запивать их газировкой. А заодно и увидим, когда… хм… гости твоей мамы уйдут.

Дима, наконец кивает и поднимается на ноги.

— А какие у тебя чипсы? — спрашивает он, прищуриваясь.

— Самые вкусные, — улыбаюсь ему уголками губ. — Со вкусом копченых ребрышек.

— Фу, — кривится Дима, и я смеюсь. — Ненавижу их.

— Значит мне больше достанется, — подтруниваю я над ним.

Мы заходим в подъезд и тяжелая металлическая дверь хлопает за нашими спинами.

Дима вроде чувствует себя уверенней и принимается во всю болтать. А я, если честно, не особо его слушаю. Мне просто стало жаль паренька. Сидеть на солнцепеке и караулить хахаля своей непутевой мамаши сомнительное удовольствие.

— Ой, а мы вот тут живем, — тычет Дима пальцем в дверь напротив нашей.

— Соседи, — я ласково улыбаюсь ему.

— А тебе тут нравится? — спрашивает он, когда я открываю дверь в квартиру.

— Что? — не сразу понимаю о чем он.

— Поля, тебе где носило? — в коридоре появляется мама с полотенцем на плече и упертыми в бока руками. Она недовольна мной. Как обычно.

— Ой, — пищит Дима за моей спиной. — Здрасьте.

— Добрый день, — мама склоняет голову набок и в ее глазах явно читается вопрос.

Я пожимаю плечами, давая понять, что беседовать с ней не намерена.

— Вот, — протягиваю маме пакет. — Это Дима, он наш сосед. У него… ключ потерялся от двери, — вру я. — А там жарко. Мы будем в комнате.