- -
- 100%
- +
Мы снова вернулись к тренировкам. Мэйас показывал новые движения — не резкие выпады, а плавные переходы, повороты, уходы в сторону, которые напоминали не бой, а странный, напряжённый танец. И с каждым разом я чувствовала, как тело начинает понимать этот ритм: не сопротивляться, а использовать инерцию, не ждать удара, а предвидеть его.
Когда солнце поднялось выше и тени стали короче, Мэйас наконец остановился и посмотрел на меня с искренним одобрением.
— Знаешь, — сказал он тихо, — отец прав в одном: тебе нужен был другой учитель. Не потому что ты слабее, а потому что твой путь — не стоять насмерть, а находить равновесие в движении. И сегодня ты его нашла. Пусть на секунду, но нашла.
Я улыбнулась — впервые за долгое время не из вежливости, а искренне, чувствуя, как внутри чтото щёлкнуло на место.
— Спасибо, — прошептала я, и в этом «спасибо» было больше, чем просто благодарность за урок.
Мэйас чуть склонил голову, будто понял это без слов.
— Теперь давай повторим то же движение, но быстрее. И на этот раз представь, что за тобой не просто лес, а те, кто ждёт, что ты будешь готова.
Спустя несколько часов тренировок, Мэйас отправил меня отдыхать. —Продолжим завтра. — сказал он, и ушел в дом отца, чтобы отдохнуть самому. Но я не спешила домой. Я продолжила тренировки одна.
Луна уже взобралась высоко, заливая поляну серебристым светом, и звёзды горели так ярко, будто кто-то нарочно вытряхнул на небо целую горсть драгоценных камней. Ноги гудели, в плечах ныло, а в груди всё ещё пульсировало то самое тепло от первой настоящей победы над собственной неуклюжестью. Просто я боялась, что если сейчас лягу спать, то этот ритм, который я наконец поймала, растворится в тишине спальни, как дым над остывшим костром.
Я снова и снова повторяла то, чему научил меня Мэйас: уходы, перекаты, мягкие шаги, в которых не было ни капли прежней резкости. Теперь я не пыталась быть стеной — я училась быть течением. И с каждым движением мир будто становился чуть понятнее: я чувствовала, где теряю равновесие, где можно ускользнуть, а где — вложить силу так, чтобы она не разбилась о воздух, а нашла цель.
Никогда раньше я не была так сосредоточена. Лес вокруг затих, даже ветер, казалось, присел на ветку и замер, наблюдая. Пот стекал по спине, но я его не замечала. Я была в этом моменте целиком — и от этого становилось почти страшно, потому что я вдруг поняла, как сильно мне этого не хватало: не просто двигаться, а чувствовать, что движение — моё.
Тишину разорвал низкий, рычащий голос, будто из самой темноты леса выбрался хищник и выдохнул эти слова прямо мне в затылок:
— Ты слишком стараешься.
От этого голоса по спине пробежали мурашки, и жар тренировки сменился резким холодом. Я резко обернулась, но сначала увидела только тёмный силуэт у ствола дерева— широкие плечи, вытянутую тень, будто он сам был частью ночи. Он шагнул ближе, и лунный свет лёг на его лицо: острые скулы, массивные рога. И чешуя на скулах, мерцающая, как полированное золото. Драгрис.
Сердце затрепетало, и глаза забегали, как у загнанного зверька. Я не знала, что сказать, и потому просто стояла, сжимая рукоять деревянного клинка так, будто он мог меня защитить.
— Если будешь себя так изматывать, это не поможет тренировкам, — продолжил он, не повышая голоса, но каждое слово звучало, как удар по натянутой струне. — Необходимо иметь баланс между тренировками и отдыхом. Если к утру твоё тело будет измучено, ты не научишься ничему новому.
— Спасибо за совет, — пробормотала я, всё ещё стоя в ступоре. Слова казались жалкими, крошечными, рядом с его массивной фигурой, с этой спокойной уверенностью, от которой у меня внутри всё сжималось.
Он не ответил сразу. Вместо этого начал медленно обходить меня по кругу, не спеша, будто изучал не просто фигуру, а саму суть моего движения. Его взгляд скользил по мне — от дрожащих пальцев до сбившегося дыхания, от напряжённых плеч до неуверенных шагов, которые я всё ещё пыталась сделать «правильными». Это было похоже на то, как хищник оценивает добычу: не чтобы напасть, а чтобы понять, насколько она опасна… или насколько беспомощна.
— Это изза тебя нас позвали в Пограничье? — спросил он, останавливаясь напротив и глядя на меня сверху вниз. В его голосе не было злости — скорее усталое раздражение, будто ему пришлось тащить тяжёлый груз, и он знал, что виноват в этом не он. — Говорят, Лэйкарис задумал войну с Пограничьем. И всё это крутится вокруг тебя.
Я вздрогнула, будто меня хлестнули по лицу.
— Я… я не хотела, — выдохнула я, и сама услышала, как жалко это звучит. Как оправдание ребёнка, который случайно поджёг лес.
Драгрис чуть наклонил голову, и в его взгляде мелькнуло чтото похожее на презрение — лёгкое, почти незаметное, но от этого ещё более колючее.
— Не надо оправдываться, — сказал он сухо. — Оправдания не меняют фактов. Если изза тебя здесь собрались отряды, если изза тебя гномы ковали оружие всю ночь, а зверолюды оставили свои земли — значит, ты чтото значишь. Или ктото так думает.
Я сжала кулаки, пытаясь удержать дрожь, которая поднималась откудато из глубины, из самого живота. Хотелось одновременно провалиться сквозь землю и закричать, что я не просила никого приходить, не просила быть причиной войны. Но слова не шли. Вместо них внутри поднималась странная, горячая волна: не только страха, но и чегото ещё, чего я боялась назвать даже про себя.
Он снова скользнул взглядом по мне, и на этот раз в нём мелькнуло чтото новое — не презрение, а любопытство, как будто он заметил в моей неловкости чтото, чего раньше не видел.
— Ты тренируешься, как будто боишься не научиться, а разочаровать когото, — произнёс он почти шёпотом, но в этом шёпоте было больше силы, чем в крике. — Это плохой мотив. Он делает движения жёсткими. Ты не должна стараться ради чужого одобрения. Ты должна чувствовать, как клинок становится продолжением твоей воли.
— А если я не знаю, какая у меня воля? — вырвалось у меня прежде, чем я успела прикусить язык.
Драгрис замер, будто эти слова задели в нём чтото неожиданное. Он чуть прищурился, и на мгновение в его глазах мелькнуло не высокомерие, а усталость от вечного ожидания, что все вокруг будут такими же сильными, как он.
— Тогда начни с малого, — сказал он уже тише, почти безразлично, но в этом безразличии я почувствовала странную заботу — такую, какую даёт хищник своему неопытному собрату: жёсткую, без лишних слов. — Не пытайся быть тем, кем ты не являешься. Если ты не скала — не строй из себя скалу. Если ты река — пусть вода сама найдёт дорогу.
Я хотела возразить, сказать, что Мэйас уже говорил мне это, но слова застряли в горле. Вместо этого я просто кивнула, чувствуя, как по коже бегут мурашки не от холода, а от его близости, от этой опасной, притягательной силы, которая будто вытягивала из меня всю неуверенность и одновременно заставляла её расти.
— Иди отдыхай, — резко бросил он, отворачиваясь и делая шаг в сторону леса, словно хотел поскорее избавиться от этого разговора, от меня, от всей этой неловкости. — Завтра тебе понадобятся силы. И не потому, что ктото этого ждёт. А потому, что когда начнётся настоящая битва, никто не будет смотреть, стараешься ли ты. Будут смотреть, можешь ли ты выжить.
Он уже почти скрылся в тени деревьев, когда я, сама не понимая зачем, тихо окликнула:
— Драгрис…
Он остановился, но не обернулся. Только чуть повернул голову, так что я видела лишь профиль: острый, жёсткий, будто высеченный из камня.
— Да?
— Я не хочу быть причиной войны, — прошептала я, и эти слова прозвучали как признание, как самая большая моя слабость.
Он помолчал, будто взвешивал их, а потом тихо, почти себе под нос, произнёс:
— Никто из нас не хочет быть причиной войны. Но иногда мы ею становимся, даже не поднимая меча.
И ушёл, растворяясь в темноте, оставляя меня одну на залитой лунным светом поляне. Я стояла, чувствуя, как дрожь постепенно уходит, а вместо неё остаётся странное, горькое чувство: он не считал меня сильной, не считал достойной, и от этого хотелось плакать. Но в то же время в груди разгоралось чтото упрямое: я докажу ему, что могу быть не просто причиной проблем, а решением. Даже если он будет смотреть на меня с этим своим холодным, оценивающим взглядом. Даже если будет говорить колкости. Даже если я буду таять от одного его присутствия — я не позволю себе забыть, кто я и зачем стою на этой поляне.
Глава 15. День без меча
Утро было тяжёлым — будто сама земля решила прибавить мне веса. Драгрис оказался прав: тело не просто ныло, а его ломало. Каждую мышцу сводило, выкручивало, будто за ночь кости стали чужими, а кожа — слишком тесной. Я коекак собралась, цепляясь за упрямое «надо», и елееле потащилась на площадку к Мэйасу. Каждый шаг отдавался в теле тупой, вязкой болью, и я ловила себя на том, что считаю вдохи, чтобы не свалиться прямо посреди тропинки.
Дойдя до площадки, я остановилась, вглядываясь в пустоту. Там, где должен был стоять Мэйас, расставляя нас по позициям, сейчас был Воган. Он опирался на посох, и в его позе читалась та самая усталость, которая не кричит, а просто тихо лежит на плечах тяжёлым плащом.
— А где Мэйас? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, а не как жалобный стон, который уже царапал горло изнутри.
Воган поднял голову, и на его лице мелькнула улыбка — не весёлая, а тёплая, будто он хотел этим жестом хоть немного согреть меня.
— Он попросил передать, что на этой неделе тренировок не будет. Они с остальным отрядом хотят отстроить свои дома, чтобы не теснить жителей рощи. Потому с утра пораньше отправились за брёвнами. Так что ты пока можешь отдохнуть от тренировок или заняться другими делами.
Внутри тут же вскипело упрямое «нет». Я сжала кулаки, чувствуя, как ногти врезаются в ладони — эта маленькая острая боль на мгновение перекрыла ту, что разливалась по всему телу.
— Может, тогда ты потренируешь меня? — вырвалось у меня. В этом вопросе было не столько желание сражаться, сколько страх: будто если я остановлюсь, то эта тяжесть проникнет глубже, до самого сердца, и уже не выпустит.
— Нет, прости, — мягко, но твёрдо ответил Воган. — С приходом отряда ртов стало больше, потому и еды нужно больше. Я отправляюсь за пропитанием. Я не жалуюсь, ты не подумай, но я люблю заботиться о своих. Нимаэль, отдыхать тоже надо уметь. Если будешь выжимать из себя все соки, будет только хуже.
Я молча кивнула, не доверяя своему голосу. А когда он попрощался и ушёл, я осталась стоять посреди площадки, чувствуя, как ноют даже те мышцы, о существовании которых раньше и не подозревала. Мир вокруг казался слишком ярким, слишком громким, слишком настоящим, а я — слишком слабой, чтобы с ним справиться. Мне казалось, что времени почти не осталось, что Лиамар подбирается всё ближе, а я всё ещё не умею ничего толком. Но, глядя вслед Вогану, я вдруг поняла: он прав. И, учитывая моё текущее состояние, я даже немного рада, что не придётся терпеть эту боль.
Первым делом я решила вновь отправиться на озеро — туда, где обычно могла остаться наедине с собой и смыть с себя всю усталость, будто вместе с водой утекали и тревоги. Я шла медленно, почти наслаждаясь тем, что никто не кричит «быстрее», не требует держать равновесие, не смотрит на меня ледяным взглядом. Каждый шаг теперь был не борьбой, а просто движением, и от этого становилось чуть легче.
Подойдя к озеру и убедившись, что вокруг ни души, я разделась и вошла в воду. В этот раз она была тёплой: солнце достаточно нагрело озеро, и вода казалась как парное молоко. Это было блаженство. Я легла на поверхность воды, раскинув руки, и позволила себе просто быть. Тяжесть понемногу сползала с плеч, тело наконецто получало короткую передышку, и я закрыла глаза, пытаясь удержать это чувство покоя, как драгоценную вещь, которую легко потерять.
Вдруг послышался хруст ветки. Я дёрнулась, напряглась, вглядываясь в прибрежные кусты, пытаясь понять, кто там. Сердце заколотилось, как пойманная птица, и я замерла, прислушиваясь, готовая в любой момент выскочить из воды и схватиться за лозы. Прислушалась… и выдохнула: это оказался заяц, метнувшийся в сторону и исчезнувший среди травы. Я тихо рассмеялась над собой — над тем, как быстро страх сплетает из обычного шороха целую угрозу.
Но стоило мне расслабиться, как мысли снова потянулись к нему. Почемуто на мгновение мне показалось, что это Драгрис. Почему я снова о нём думаю? Я пыталась прогнать эти образы, но они возвращались, упрямые и настойчивые, как приливы. Его красные, манящие и холодные глаза. Голос, похожий на рык, от которого идут вибрации по всему телу. Чеканная фигура, будто высеченная из камня. Я всё думала о нём, пока не почувствовала жар у себя внизу.
«Что со мной? — шептала я себе, будто могла этим шёпотом чтото исправить. — Кажется, это приятное чувство… О чём я вообще думаю? Только выдался свободный момент от тренировок — и вновь думаю о нём. Почему? Я себя совсем не понимаю».
Решив, что надо хоть с кемто поговорить, я захотела найти Калею. Я не знала, к кому ещё я могу обратиться. Когда я вернулась в рощу, её не было. Вероятно, она ушла вместе с Воганом собирать продовольствие. Я села у костра, который мы обычно зажигаем по вечерам, чтобы ужинать и делиться новостями, и снова ушла в раздумья. Но в голове не было ничего, кроме ночного силуэта Драгриса и его презрительного тона.
«Высокомерный и противный драконишка! Почему ты так влияешь на меня?!» — подумала я, стискивая кулаки, будто это могло помочь прогнать непрошеные мысли. Но они не уходили. Они кружились внутри, как вихрь, и я чувствовала, как этот вихрь тянет меня кудато, куда я не хотела идти.
Послышались голоса, смех и звон металла. Это гномы вновь принялись за работу. Я пошла на звук. Он шёл из пещеры, которая была в нескольких минутах ходьбы от рощи. Видимо, гномы решили не менять привычек и обосновались поближе к камню.
Я подошла ближе, и звон железа прекратился. Из полумрака пещеры раздался голос:
— Приветствуем тебя, Нимаэль. Заходи. Наконецто ты зашла к нам.
Я шагнула внутрь, осторожно, будто боялась спугнуть сам воздух пещеры, тяжёлый от запаха раскалённого металла и смолы. В свете масляных ламп передо мной встали двое.
— Доброго дня… Простите, что потревожила вашу работу, — пробормотала я. — Мне стало очень любопытно. Да и давно хотела познакомиться.
Первый гном склонил голову, и в свете пламени блеснули металлические заклёпки в его густой бороде.
— Я Борво, — сказал он, голос у него был низкий, как удар молота по наковальне. — А это Одхан. Мы тут не просто стучим железом — мы разговариваем с ним.
Одхан хмыкнул, но в его глазах мелькнула улыбка, тёплая и немного лукавая.
— Разговариваем, да. И оно отвечает, если умеешь слушать.
— Услышать железо? — переспросила я, и в моём голосе прозвучало не только удивление, но и надежда: будто если я смогу услышать это железо, то смогу услышать и себя.
Борво кивнул и указал на груду тёмных, почти чёрных слитков у дальней стены.
— Это глубинное железо из Аэрмира. Чтобы сделать из него оружие, мало огня и молота. Тот, кто будет владеть этим оружием, должен познакомиться с железом: услышать его, представить его форму, почувствовать, как оно хочет служить. Это не просто материал — это партнёр.
Одхан подошёл к сундуку из тёмного дерева, открыл его и достал небольшой осколок обработанного слитка глубинного железа. Несмотря на тёмный цвет, он переливался перламутром, будто в нём застыли отсветы далёкого моря.
— Держи, — протянул он мне осколок. — Попробуй. Закрой глаза. Позволь себе не видеть, а чувствовать. Представь, какой формы хочет быть сила, которая будет в твоих руках.
Я взяла осколок. Он был тёплым, хотя в пещере пахло холодом и сырой породой. Закрыла глаза. И вдруг тишина вокруг стала не пустой, а наполненной. Я прислушалась… и увидела не глазами, а внутренним чувством: два лёгких серпа на длинной рукояти. Они будто ждали, чтобы стать частью моего движения, чтобы каждый взмах был продолжением моего дыхания, чтобы лозы могли сплетаться с их изгибами и вести меня вперёд.
— Серпы, — прошептала я, ещё не открывая глаз. — Два лёгких серпа… на длинной рукояти…
Когда я подняла веки, Борво и Одхан смотрели на меня не с удивлением, а с удовлетворением, будто они с самого начала знали, что я услышу именно это.
— Ты услышала, — тихо сказал Борво. — И мы тоже услышали. Мы умеем слышать железо, слышать камень, слышать намерение. Теперь мы знаем, какое оружие будем делать для тебя. Оно не будет просто резать — оно будет удерживать, соединять, направлять твою силу.
Я сжала осколок в ладони, чувствуя, как по коже пробегает лёгкая дрожь — не от холода, а от осознания: это не просто оружие. Это союзник. И в этот момент мне показалось, что тяжесть, которая давила на плечи всё утро, стала чуть легче, будто часть её взяла на себя эта маленькая, тёплая вещь в моей руке.
— Спасибо, — выдохнула я.
— Не за что благодарить, — хмыкнул Одхан. — Мы делаем то, что должны. А ты — то, что должна ты. Иди отдыхай. Работа с железом требует сил.
Я кивнула и вышла из пещеры. Солнце уже близилось к закату, окрашивая небо в мягкие, тёплые оттенки, а воздух был наполнен запахом хвои и дыма.
У костра я увидела Калею. Она сидела на пне, перебирала пучки трав и чтото тихо напевала себе под нос. При виде меня она подняла голову и улыбнулась — так просто, будто весь мир становился чуть добрее от этой улыбки.
— А, вот и ты! Я уж думала, ты опять на тренировку пошла, несмотря на все эти ноющие мышцы.
Я опустилась рядом с ней, оперлась локтями о колени и вздохнула. Этот вздох был долгим, будто вместе с ним из меня выходила вся дневная тяжесть.
— Хотела. Честно. Мне кажется, что времени почти не осталось, а я всё ещё не умею ничего толком. Но… сегодня можно и отдохнуть.
Калея внимательно посмотрела на меня, прищурилась, будто считывала не слова, а то, что прячется за ними.
— Ты не о тренировках думаешь, верно? — мягко сказала она.
Я хотела отмахнуться, сказать, что ничего, что всё в порядке. Но слова сами сорвались:
— Я хотела поговорить с тобой… — прошептала я. — Почему я снова и снова думаю о Драгрисе? Он такой холодный, будто презирает меня, и от этого хочется его ударить… и в то же время я млею от одного его взгляда. Это какаято нелепость.
Калея не стала смеяться. Она просто пододвинулась чуть ближе и положила тёплую ладонь на моё плечо.
— Когда человек одновременно бесит и притягивает, обычно это значит одно, — сказала она спокойно, будто сообщала самую обычную вещь, вроде того, что небо синее. — Ты в него влюбилась, Нимаэль.
У меня внутри всё дёрнулось, будто ктото резко тюкнул меня по голове. Я почувствовала, как к щекам приливает жар, и опустила взгляд на свои руки, будто там можно было найти какието другие слова.
— Нет, — машинально сказала я, хотя сама уже знала, что это правда. — Не может быть. Сейчас не время. Мир трещит по швам, Лиамар подбирается всё ближе, а я…
— Чувствам не дают расписание, — тихо перебила Калея. — Они приходят, когда приходят. И то, что ты злишься на него, и то, что он тебя цепляет, — это не слабость. Это значит, что ты живая. Что ты чувствуешь, а не просто существуешь.
Мы посидели ещё немного в тишине. Ветер шелестел в листве, гдето неподалёку снова звякнул металл — гномы вернулись к работе. И в этом звуке, в этом шелесте, в тёплом воздухе было чтото такое, что позволяло мне просто сидеть и не торопиться.
— Спасибо, — тихо сказала я Калее. — Просто за то, что не стала говорить, что я глупая.
— Никогда не скажу, — улыбнулась она. — Ты умная. Просто сейчас тебе тяжело держать всё сразу: и страх, и злость, и вот это новое чувство. Это как нести сразу несколько тяжёлых камней — рано или поздно руки начнут дрожать.
Я кивнула и потянулась, чувствуя, как мышцы всё ещё ноют, но уже не так отчаянно. Боль не исчезла, но она перестала быть врагом. Она стала просто частью меня, частью этого дня.
— Думаю, посижу тут ещё немного, — сказала я. — Просто посижу.
— Посиди, — кивнула Калея. — Иногда самое важное, что можно сделать, — это просто выдохнуть.
И я осталась у костра, глядя на пляшущие языки пламени и позволяя себе не торопиться. Я просто сидела и наблюдала за остальными. На всю эту суету. Каждый был занят своим делом. Готовился ужин. Звенело железо у гномов в пещерах. Перебирали травы. Все так по домашнему приятно.
Когда наступил ужин, все собрались у костра. Каждый рассказывал о прожитом дне. Все жили как единая большая семья. Мне даже показалось, что братья-зверолюды стали мурлыкать.
Луна сменила солнце, и все стали расходиться по домам. Я тоже побрела к своей постели. Я долго не могла уснуть и ворочалась. Слова калеи о том, что я влюбилась, не давали мне покоя. Я не могла смириться с тем, что могла влюбиться, когда миру вокруг угрожала опасность. Когда я не в состоянии его защитить. Со временем сон все таки смог поглотил меня.
Обычно мне снились кошмары из прошлого, либо ничего не снилось. В этот раз, все было по другому. Мне снился дуб. Тот, в чьих корнях я прятялась. Тот, где Адэйр учил меня. Тот, у которого должен будет проходить ритуал «Памяти предков». И мне казалось я слышала его голос. Он звал меня. Он был в опасности. Я чувствовала это так ясно. Я резко проснулась. Моё сердце бешено колотилось.
— Я должна убедиться что с ним все в порядке — подумала я, и направилась к дубу.
Я шла, почти бежала, и каждый шорох заставлял сердце подпрыгивать к горлу. А когда я наконец увидела дуб, стоящий на своём месте, огромный и неподвижный, у меня на мгновение перехватило дыхание от облегчения. Вокруг не было ни души. Ни следа беды. Всё было спокойно.
Я опустилась на его корни, прижалась спиной к стволу, пытаясь впитать его твёрдость. Но вместо покоя в голове снова зазвучал тот зов — вибрацией, от которой дрожало все внутри. И тогда я подумала: а вдруг это не сон? Вдруг я и правда могу его услышать — так же, как слышу духов, как понимаю шёпот зверей?
Я повернулась к дереву, положила ладони на кору, закрыла глаза и сосредоточилась. В памяти всплыли слова на сильва — тягучие, похожие на шелест листвы. Я прошептала их, тихо, почти беззвучно, будто боялась спугнуть сам воздух между мной и дубом.
— Скажи мне, — прошептала я. — Если ты слышишь… скажи хоть чтонибудь.
Но дуб молчал. Его молчание было тяжёлым, как молчание того, кто знает слишком много, чтобы делиться этим с юными и нетерпеливыми.
От бессилия у меня сжались зубы. Я хотела услышать, хотела понять, а мир оставался глухим. И тогда я просто обняла его, крепко, будто могла удержать одной своей волей.
И в тот же миг меня парализовало.
Не боль сковала тело — а странная, ледяная неподвижность. Я хотела отпрянуть, но не могла пошевелить даже пальцем. А из моих рук вырвались лозы — не послушные, дикие, стремительные, будто голодные. Они поползли по стволу, впиваясь в кору, сливаясь с деревом так, словно были созданы для этого. Сознание поплыло. Видения накатывали волнами. Я увидела себя маленькую. Но не своими глазами, как в отражении зеркала. Это были мамины глаза. И я, то есть мама, пела мне колыбельную:
«Матушка тихо тебя качает,
Как ласкает волна берега.
Камень помнит, и ветер знает —
Ты древней силой одарена.
Если тьма сгустится над миром,
Вспомни шёпот старинных лесов:
Сила дремлет под тонким покровом,
Но проснётся средь сумрачных слов.
Закрой глаза — пусть сон укроет,
Лоза сплетёт тихий, нежный узор.
Ты сильнее, чем ночь это скроет,
И светлее, чем думает мир.».
Я перестала быть собой — я стала частью дуба, его памятью, его болью, его тишиной. Кожа покрывалась тонкой сеткой коры, будто дерево пыталось сделать своей.
А потом сквозь эти видения прорвался голос — резкий, властный, знакомый до дрожи:
— Отпусти его!
Это был Драгрис.
Его рука легла на моё плечо — твёрдая, горячая, настоящая. Но его тоже парализовало. Он стал покрываться корой как и я, будто дерево решило поглотить и его. Видения продолжали накатывать. Нет. Это были не просто видения. Это я видела воспоминания. Воспоминания своих родителей.
Глава 16. Корни, что глубже времени
Я перестала быть собой. Не просто увидела картинки — я стала каждым из них, проживая чужую жизнь как свою, до последней дрожащей секунды.
Я стояла перед зеркалом в её спальне — и одновременно была ею. В отражении — кудрявые волосы каштанового цвета, они вились не послушно, а как будто упрямились, отказываясь лежать ровно, и в этом был её характер: мягкость, но с внутренней сталью. Глаза — голубые, но не ледяные, а глубокие, будто в них пряталась целая река воспоминаний. Хрупкое телосложение, почти невесомое, обманчиво хрупкое: в этой хрупкости была не слабость, а собранность, готовность в любой миг сорваться с места, чтобы защитить. Я провела пальцами по виску, будто проверяя, настоящая ли я, и услышала её тихий внутренний голос: «Красота — это не то, как ты выглядишь. Это то, как ты умеешь стоять прямо, когда мир тянет вниз».