- -
- 100%
- +
Впервые я видела, как он нервничает. Как дрожат его пальцы. Как он ненавидит себя за эту дрожь.
Тогда я поняла: холодность Сета — не природная черта. Это щит.
А потом он подошёл с двумя стаканами лимонада, украшенными свежей мятой, и молча протянул один из них мне. Я так привыкла дразнить его, выхватывая напиток и выпивая залпом, что не замечала, как он всегда был рядом, защищая меня от всего. И вдруг в сердце возникло странное желание — не завоевывать его, а спасти. Вытянуть из этого холодного мира, где даже боль стала частью повседневного ритуала. Я сделала маленький глоток. Затем ещё один. Медленно. Так, как пил он.
Рождественское признание
Мне тринадцать. Ему — восемнадцать.
Я решила признаться ему в любви.
Казалось, лучше момента не найти: рождественский ужин, треск камина, мерцание гирлянд в тёмных окнах. Всё пахло хвоей, корицей и обещанием чуда.
Я стояла под омелой, сжимая в кармане горсть блёсток, и вдруг осознала: все думали, что я придираюсь к Сету просто из вредности. Даже Алфи не понимал, почему я выбирала для своих выходок именно его, а не более сговорчивых мальчишек. Но правда была в другом. Сет никогда не смотрел на меня свысока, как взрослые. Не поддавался, как Алфи и остальные. Он злился по-настоящему — без фальшивых улыбок, без снисходительных взглядов. Иногда (я обожала эти редкие моменты) даже восхищался моей изобретательностью. Он был вызовом. Остальные мальчишки — разноцветные подушки, удобные, но скучные.
Камин потрескивал, отбрасывая на стены пляшущие тени. Сет что-то листал в телефоне, а я репетировала в голове признание, которое никак не могла выговорить.
— Ты... ну... как... — выдавила из себя.
— Всё хорошо, Айви, — отмахнулся он, даже не взглянув на меня.
В этот момент раздался звонок в дверь. Сет вышел в прихожую, а я увидела Алфи — он стоял в дверном проёме, крутил пальцем у виска и корчил мне глупую рожу.
И тут вошла она.
В чёрном платье. Уверенная. Взрослая. Невыносимо красивая.
Два года вырезок из журналов. Два года попыток красить губы незаметно, чтобы казаться хоть немного старше. А он просто... привёл её.
Она стряхнула блёстки с его плеча (мои блёстки) и бросила фальшиво-сладким голосом:
— Милый, рождественские феи отметили тебя.
— Эти феи, — процедил он, бросая на нас с Алфи равнодушный взгляд, — скоро отправятся спать. Да, Айви?
— Ой, какая прелесть! — она протянула руку к моему банту (который я ненавидела, но сегодня специально терпела). — Тебе очень идёт, малышка.
Сет напрягся. Он знал: слово «малышка» для меня было как красная тряпка. Я схватила первую попавшуюся фоторамку и швырнула её в стену.
— Ого! — Алфи мгновенно сориентировался, хватая следующую рамку. — А вот и мой ход!
Фото пролетело в сантиметре от них.
— Вдвоём к родителям! — крикнул Сет.
— Вы совсем... — начала незнакомка, бледнея.
— Сумасшедшие? — перебил Алфи, уже с третьей рамкой в руке. — Это наш фирменный рождественский квест! Сет, держи! — он запустил семейное фото в брата, которое тот поймал одной рукой.
— Алфи, отцу не понравится твоё поведение!
— Бежим! — Алфи схватил меня за руку и на ухо шепнул. — Пока они не поняли, что ты целилась не в неё, а в его чёрствое сердце.
Сет уже обнял свою девушку за талию и повёл в гостиную к камину. Туда, где я собиралась признаться ему в любви.
Его поступок разбил меня сильнее, чем любая фоторамка.
Финал (он же начало новой жизни)
Я ворвалась в спальню и рухнула на кровать. Слёзы катились по лицу, обжигая кожу. Алфи влетел следом, а за ним — мама с её вечными «я тебя понимаю» и историями о первых разбитых сердцах.
— У Сета девушки меняются чаще, чем мои носки, — бубнил Алфи, пытаясь разрядить обстановку.
Но мне было не до смеха. Я резко поднялась, подошла к камину в родительской спальне и швырнула в огонь дневник с планом «Как завоевать Сета». Страницы вспыхнули мгновенно, превращая мои глупые мечты в пепел.
А после вернулся привычный беспорядок: разбросанные вещи и мой личный хаос. Единственным напоминанием о Limited Edition «Сет Эванс, иди к чёрту» оставалась подушка, пропитанная слезами. Моя первая любовь оказалась недопечённым безе — хрустящей снаружи, но сырой внутри.
Папа был прав: учёба — лучшее лекарство от душевных ран. И где, как не в Биаррице, можно начать всё заново?
Советы от Айви Патель:
Сердце — не губка. Не пытайтесь его выжать и повесить сушиться — оно заживает само. А если ваш «принц» выбирает кукол из журналов — это его потеря, а не ваша. Настоящая любовь не требует, чтобы вы взрослели. Но если уж очень хочется… расти в ту сторону, куда зовёт мечта.
Глава 2: «Любовь меня вскружила»
Десерты от Айви Патель съедены. Надеюсь, вам не жаль калорий. Переходим к напиткам.
Шампанское с тоником — мой личный наркотик. Две дольки лайма, веточка мяты, взмах ложки — и вот он, идеальный баланс между «праздником» и «катастрофой». Пьётся на одном дыхании — как те сообщения, на которые он так и не ответил.
У Сета, конечно, виски. Старомодный, односолодовый. Обожаю целовать его губы после — холодные, пропитанные дубом бочки и снисходительностью взрослого мужчины.
Итак, бокалы вверх — можно залпом.
Коктейль «Любовь меня вскружила»
Ингредиенты: солёная вода с пляжа Кот-Де-Баск (достаточно брызг на запястье, чтобы слизать с тоской), долька обольщения (зелёная, кислая, как моё «Ненавижу тебя!» в тринадцать лет), страстный поцелуй (осторожно: можно задохнуться), учебник по философии (можно швырнуть, разрешаю).
Встряхнуть, не взбалтывая эмоций. Украсить намёком на второй шанс (декоративный зонтик обязателен). Подавать в бокале с трещинкой — напоминание: «Да, именно так всё и было».
После Рождества мама проболталась папе о моих «нежных чувствах» к Сету. Мы сидели на его кровати, давили грецкие орехи (скорлупа трескалась так же резко, как моё детское сердце).
— Знаешь, почему мама выбрала меня, а не французского выскочку из юридического? — папа неожиданно положил молоток и посмотрел на меня так, будто собирался раскрыть главную тайну вселенной. — Я залез на дуб в Хайд-парке и орал на весь Лондон, что не слезу, пока она не выйдет за меня замуж.
Молоток застыл в моей руке.
— Ты и дуб? А как же страх высоты?
— Моя принцесса, когда у тебя фамилия Патель, то страх притупляется. А когда ты влюблён, то уже не можешь остановиться. Мы любим по-особенному. Запомни это.
И моим «по-особенному» стали непредсказуемо-скучные мальчишки, которые пялились на мои только-только начавшие округляться бёдра.
Однако Сет, как мне тогда казалось, смотрел на меня так, будто я была не тринадцатилетней девочкой, а кем-то гораздо важнее — взрослой. И когда я говорила что-то глупое (а говорила я много глупого), он не закатывал глаза, как папины друзья, а улыбался — только мне. И никогда другим.
Я старалась больше не думать о нём. Не ждать совместных ужинов. Не ловить его взгляд через стол. Но всё равно болело. Я перестала быть собой. Той, что смеялась громче всех и не боялась сказать глупость. Вместо этого я плакала в подушку и проверяла телефон каждые пять минут. Глупая девочка, которая так рьяно верила, что сможет влюбить в себя подростка.
В последний вечер в Лондоне Алфи расписывал для меня «гениальный план» по завоеванию Сета (что-то про ролики, падение и крики «Спаси меня!»).
Я кивала и делала вид, что слушаю, но внутри уже знала всё. Пора возвращаться в Биарриц.
Обнимая Алфи в аэропорту, я сдерживала слёзы. С ним всегда всё было просто. Как в детской считалочке: дружить, смеяться, но не влюбляться. А Сет был как папина овсянка по утрам: скучный, пресный, пока не добавишь горсть малины (он её любит) и мёда (который всегда должен стоять на столе). И тогда — волшебство.
Сета я не видела в тот день. Он укатил в Амстердам с той самой девушкой. Может, и к лучшему — детская обида грызла меня изнутри, как та белка из «Ледникового периода» (я смотрела его с папой сто раз) — яростно, но безрезультатно. В одном папа был прав: Патели никогда не выбирают лёгких путей. Даже если этот путь — невозможный и взрослый Сет Эванс.
В Биаррице мама устроила мне «День рождения новой жизни» (просто совпало с моим четырнадцатым днём рождения). Я грустно задула свечи, без энтузиазма приняла подарки и болтала по скайпу с Алфи. Никто не обижался на моё настроение — все понимали, что мне нужно было пережить первое разочарование.
А я просто скучала. По Алфи и нашим играм. По посиделкам в кафе и прогулкам по Лондону. По мишени под названием «Сет» я тоже скучала. Писала ему, но он не отвечал. А мне хотелось просто доказать ему, что я всё та же «малышка-подружка» и ничего не изменилось. Но взрослые редко отвечают надоедливым детям…
Пока Сет развлекался в компании девушек (спасибо социальным сетям), я с головой погрузилась в учёбу. Как ни странно, школа перестала казаться тюрьмой. Я втянулась, занималась с одноклассницами, ходила на вечеринки, влюбилась в песни группы Backstreet Boys и мечтала, что Кевин Ричардсон однажды заметит меня. Типичная жизнь подростка, если не считать, что по вечерам я часами болтала по скайпу с Алфи и даже завела новое хобби.
От лепки мне пришлось отказаться — вернее, преподавательница сама от меня отказалась. Я театрально рыдала в подушку (конечно, притворялась) и выбрала фортепиано.
Моя новая учительница, мадам Анриэтт Морель, жгучая брюнетка с пухлыми губами и взглядом, способным расплавить даже самый холодный скотч, при первой встрече рассмотрела мои руки и заявила:
— Шершель, моя дорогая, эти пальчики созданы не для клавиш, а для того, чтобы красиво прикрывать губы, когда тебе говорят комплименты.
Наши уроки проходили своеобразно: десять минут — гаммы, пятнадцать — «Лунная соната» (точнее, её первые четыре такта — дальше мадам махала рукой), а остальное время — курс «Как свести мужчину с ума без нот, но с эффектом».
Всё налаживалось. Если не считать одного «но». Алфи отправили в Хэрроу — ту самую школу, где когда-то учился Сет. И первое лето после переезда я провела одна.
Целыми днями я слонялась по пляжу с альбомом под мышкой, чувствуя, как солёный ветер путает мои волосы, и ощущая на языке лёгкую горечь. Не ту, что от океана, а ту, что остаётся после слов: «Айви, для их отца это важно!» Мы с Алфи всегда проводили лето вместе, а Дилан Эванс решил сделать из него второго Сета — идеального наследника их славной фамилии.
Мы ещё пытались сохранить связь — устраивали «ужины по скайпу» (я в мамином платье, он в пиджаке Сета), пили чай с видом лордов, обсуждали его учителей и мои успехи в игре на пианино. Но с каждым месяцем звонки становились короче и за два года превратились в короткие сообщения.
Два года без Алфи закалили меня. Я научилась играть «Лунную сонату», вздыхать так, что парни в школе оборачивались, и делала вид, что мне всё равно. (Последнее получалось хуже всего.)
Два года я искала себя. Заниматься бизнесом отца я точно не хотела. Мама видела меня юристом (это её мечта), папа — акулой бизнеса. А я…
Идея пришла ко мне на закате. Я бродила по пляжу Кот-де-Баск, швыряя плоские камешки в воду, когда закат вдруг разлился по волнам, как мамино шёлковое платье. То самое, в котором она кружилась под старые французские сонеты, пока папа случайно не зацепил рукой виниловый проигрыватель.
Я быстро достала блокнот и набросала эскиз платья-волны с золотыми нитями. В тот день я просидела на песке до тех пор, пока пальцы не онемели от холода, а в блокноте не осталось свободного места.
— Я буду дизайнером! — с криком ворвалась в дом, размахивая эскизами.
Мама приподняла брови, рассматривая мои каракули.
— Ну, хотя бы не бизнес-леди, — вздохнула она, поправляя мои растрёпанные ветром волосы.
Утром в моей комнате уже стоял манекен, а на столе лежала записка от папы: «Удачи».
Весь следующий год пролетел в безумном ритме: я жила между стопками тканей, горой испорченных набросков, восторженными возгласами мамы («Гениально!») и саркастичными комментариями Роже («Из теста и булок, мадемуазель! Браво!»). Просыпалась с карандашом в руке и засыпала с отрезом шёлка на лице. Такая вот «швейная терапия» забыть о первой любви…
Чтобы не утонуть в рутине и не потерять интерес к жизни, в шестнадцать я нашла себе занятие по душе — влюбляться. (Нельзя же вечно вздыхать по взрослому мужчине, верно?)
Моим «лекарством» стал Эжен Шассе — рыжий, как лисья шкура в гостиной отца, и такой же самоуверенный. Первый в школе. Гребец, перед которым расступались не только волны, но и половина нашей школы.
Мы столкнулись на поле для лакросса — игре, где мужское достоинство измеряется силой удара. Мой мяч влетел прямо в его «королевские ворота» (между ног, если кто не понял). Эжен вскрикнул — не просто взвизгнул, а издал звук, который можно было описать только как «предсмертный вопль последнего представителя рода Шассе».
— Урсула! — прошипел он. (От «Фурии» Сета до «Урсулы» Эжена за шесть лет. Мой титульный рост очевиден!)
Я неспешно поправила волосы, демонстрируя идеальную невинность.
— Рыжая креветочка, — улыбнулась я, оценивая его спортивную форму.
Так начались наши с Эженом «отношения» — если, конечно, можно назвать отношениями ситуацию, когда парень первые три дня после знакомства ходил исключительно широкими шагами и садился с крайней осторожностью.
Наш «роман» Эжен называл спортивным марафоном, так что у нас всё шло по строгому расписанию.
Держаться разрешалось только за левую руку — правую он «берёг для гребли». Ужинали в кафе с пометкой «ПП» в меню. На соревнованиях мне отводилось «почётное место» — с табличкой «Девушка чемпиона» (в шестнадцать это казалось круто). Никаких конфет, плюшевых мишек или дешёвых колечек — только фруктовые корзины, протеиновые коктейли и блокноты, где он записывал «наши рекорды» — поцелуи на время. Самый длительный — семь минут. (Не понимаю девушек, которые могут целоваться часами. Мой язык устаёт быстрее, чем кончается терпение.) На седьмой минуте я судорожно вздыхала, шлёпала его по плечу и выдавала своё коронное: «Милый, я задыхаюсь!» (Лучшая роль в моей жизни.)
Не скажу, что с Эженом всё было ужасно… Мне нравилось быть его девушкой. Но часто я ловила себя на том, что сравниваю его с Сетом. Нет, не потому, что всё ещё тосковала, — просто привыкла, что он всегда держал ситуацию под контролем. Даже когда Эжен обнимал меня, я спрашивала себя: «А что бы сказал Сет?»
Перед летними каникулами мама сказала:
— Сет и Алфи приедут на пару дней.
Я сделала вид, что мне всё равно, а в комнате прыгала от счастья (конечно же, только из-за Алфи). Позвала Эжена на обед — похвастаться «легендарными братьями Эвансами». Но мой спортсмен решил, что это — «пора перейти на новый уровень», и новым уровнем стал мой удар коленкой в его «гордость». (Что поделать: если уж осваиваешь технику, нужно практиковаться регулярно.)
Извинялся он тоже в своём стиле — рванул с поля боя, даже не дождавшись моего финального слова.
— В следующий раз возьму вёсла! — крикнула я ему вдогонку и застыла как вкопанная.
Мой «рыцарь» врезался в Алфи. (Братья Эвансы всегда умели появляться в самый неловкий момент.)
Алфи замер с круглыми глазами и ухмылкой до ушей (я бы его придушила, если бы не была так рада).
Сет же смотрел на убегающего Эжена (тот бормотал что-то нецензурное на французском) со своим постоянным выражением — «мне плевать».
— Айви, ты, как всегда, в своём репертуаре, — рассмеялся Алфи, раскрывая объятия.
За два года мой лучший друг превратился в юношу — пышные пшеничные волосы, веснушки (они выглядели очаровательно, а не по-детски), курносый нос (который я дразнила сто раз) и всё та же улыбка — добрая, чуть озорная.
Я подбежала к нему и сильно обняла.
— Ты меня задушишь.
— Это месть за то, что не приезжал, — прошептала я ему в плечо.
— Добрый день, Айви.
Я сделала паузу, прежде чем обернуться, — ровно настолько, чтобы это выглядело естественно. (Хотя сердце бешено колотилось, и первым, кого я заметила, был, конечно же, он).
Сет стоял передо мной — вытянутый, изменившийся, но всё так же узнаваемый. В дорогом костюме с холодными зелёными глазами, полными равнодушия. Казалось, что перед ним не его личная «катастрофа» из детства, а просто случайная незнакомка. Если бы не этот проклятый парфюм с нотками скуки, возможно, я бы даже дрогнула. (Только спустя годы он признается, что был в шоке. Он ожидал увидеть ту самую тринадцатилетнюю девочку, а вместо этого столкнулся с взъерошенной шестнадцатилетней фурией. Но тогда, конечно, он старательно сохранял свою холодную маску.)
Сет сделал шаг ближе — и меня накрыло знакомым ароматом манго. Таким же, как тогда, в десять лет, когда я плюхнулась на него. Горло сжалось… Ненавижу его.
Я кивнула и сделала безупречный реверанс — такой, как учила мама.
— Извините за спектакль. Учу своего парня манерам. Алфи! — я резко развернулась к другу. — Пойдём пить чай.
Взяв его под руку, я потащила его за собой, хотя внутри всё дрожало. Как говорила мадам Анриэтт: «Даже когда не права — играй безупречно».
Но спина ныла от напряжения, особенно когда сзади раздались его ровные, размеренные шаги. Так хотелось обернуться и крикнуть: «Посмотри на меня! Я выросла!»
Но вместо этого сжимала зубы, ненавидя его всей душой, в то время как его голос звучал у меня в голове, читая очередную нотацию.
Мы с Алфи махнули на обед рукой и побрели к морю. Купили креветок, уселись на наше место и молча смотрели на воду, вспоминая настоящее детство — без всех этих взрослых заморочек.
— Сет говорил, что ты ему писала, — Алфи протянул мне салфетку.
Я вытерла пальцы, скомкав салфетку.
— Ну да, писала… Я всем писала. Даже Артуру.
Тогда я впервые соврала лучшему другу. Писала я только им двоим: Алфи — потому что скучала, Сету — чтобы поддерживать видимость, что ничего не изменилось.
— Брат никому не отвечает. Вечно занят работой, — Алфи отвернулся.
Мне стало грустно — ему не хватало нас в Лондоне. Мне не хватало его в Биаррице. А всем нам — того, ещё не взрослого Сета.
Оказалось, они приехали смотреть пустующие гостиницы для отцовского бизнеса. Алфи ненавидел эту возню с цифрами, но терпел ради матери. И только возможность увидеть меня заставила его согласиться на эту поездку.
Он с детства обожал рисовать. На его рисунках я была не просто девочкой с бантами — а огнём. «Ты сожжёшь весь мир, если захочешь», — говорил он. А сам мечтал о великой любви, довольствуясь походами в кафе со скучными девчонками.
Ужинали мы без Сета — он, конечно же, предпочёл осмотр гостиниц обычному человеческому отдыху. Мы с Алфи завалились ко мне в спальню, плюхнулись на кровать и устроили марафон болтовни, пытаясь впихнуть два года разлуки в одну ночь. Я рассказывала о своих «спортивных достижениях» с Эженом (опустив момент с коленкой) и о планах покорить мир моды, он — о своих робких романах и мечтах стать художником.
Утром Алфи ушёл рисовать, а я осталась, уткнувшись в учебник по философии. Вернее, делала вид — на самом деле я изучала куда более интересный объект.
Сет сидел напротив, без пиджака (впервые за все годы нашей дружбы) и в чёрном поло с золотым гербом. Важный. Неприступный. Листал документы с видом человека, решающего судьбы мира. Время от времени проводил рукой по волосам и отпивал кофе.
Я наблюдала за ним украдкой, как учила мадам Анриэтт: «Изучай противника, ищи слабые места». Но чем дольше смотрела, тем больше понимала — Сет был как те самые сливки у Роже: чтобы взбить их в нежный крем, нужно бесконечно долго и терпеливо работать венчиком. А моё терпение всегда заканчивалось слишком быстро.
Когда он поднял глаза и поймал мой взгляд, я задрала нос, делая вид, что изучаю Аристотеля.
Он встал и подошёл ближе. Я замерла, вцепившись в книгу.
— Второй час учишь одну страницу, — произнёс он.
Очередная попытка поставить меня на место. Весь такой взрослый и всезнающий. Но признать это — значит проиграть. А я ненавидела проигрывать.
— Учу, а не читаю.
Он провёл пальцем по странице, и буквы вдруг поплыли перед глазами.
— Интересно, и что же писал Леонардо да Винчи? — Сет взял книгу и начал листать страницы.
Я резко выхватила книгу, и переплёт с неприятным хлопком захлопнулся, будто испуганная ракушка.
— А ты можешь не доставать меня! — я вскочила.
— Самая первая строчка в твоём учебнике: «Где умирает надежда, там возникает пустота».
— Ой-ой, — я закатила глаза, — так и не научился выключать режим «моя няня»? — я язвительно улыбнулась. — Думала, к двадцати одному году это должно пройти.
— К шестнадцати обычно начинают думать головой. — Сет не отводил взгляда. — Твои колкости — как те камешки, что вы с Алфи подбрасывали мне в ботинки. Шуршат громко, а толку ноль. Особенно когда дело доходит до твоего выбора парней.
Его спокойствие сводило меня с ума. Я сжала учебник так, что, будь он живым, буквы бы все уже бежали сломя голову.
— Научись разбираться в людях, — бросил он.
Учебник вырвался из рук и полетел в его сторону. Сет едва успел уклониться — книга с глухим стуком ударилась о стену, разлетевшись на несколько страниц. В воздухе повисло напряжение, и я почувствовала, как адреналин заливает меня с головой. В его глазах мелькнуло удивление, но он быстро вернул себе привычное равнодушие. Я не могла позволить ему видеть, как сильно его присутствие выводит меня из равновесия.
Я подошла ближе к нему. Его взгляд скользил по моему лицу, а я упорно разглядывала вышитый на его поло герб. Моё молчание давало ему власть, а я терпеть не могла, когда кто-то держит верх.
— Упс-с... — вырвалось у меня. — Мне срочно нужен тренер по метанию книг в «скалы». Позову кого-то из своих... «неудачных выборов»!
Я выбежала, хлопнув дверью так сильно, что, наверное, проснулся даже старый кот Роже. Но не успела я сделать и десяти шагов, как осознала: я вела себя точно так же, как в тринадцать лет. А он по-прежнему видел во мне ту самую вредную девочку с блёстками. Разница лишь в том, что теперь от этой мысли у меня не просто щипало глаза — внутри всё болезненно сжималось. И самое противное — что его голос в моей голове всё равно продолжал твердить о манерах.
На следующий день они улетели, и я решила, что больше не буду думать о Сете. Я сократила общение с Алфи, потому что в каждом его сообщении неизменно звучали фразы: «Сет сказал...», «Сет сделал...». Это стало для меня настоящим испытанием, и я понимала, что нужно взять себя в руки и оставить все воспоминания о нём позади.
Вечером я выбросила блокнот с рекордами Эжена. Больше не хотела дурацких «спортивных отношений». Если любовь — игра, то я выбрала теннис. Там хотя бы правила понятны, и я научилась попадать в цель.
Тост от Айви:
Первая любовь лечит вторую, как текила лечит похмелье — создавая новую проблему, но хотя бы временно отвлекая. И если твой французский кавалер называет тебя именем диснеевской злодейки — беги быстрее. А если не можешь — бей. Коленкой. В самое... ну, ты поняла.
«Швейные бестии»
Коктейль: «Швейные бестии»
Ингредиенты: письмо с гербом (хранить как зеницу ока), четыре сорта безумия (фиолетовое, тихое, взрывное и ваше личное), дорогой плащ (готовый к акриловому апгрейду), один случайный показ (который окажется неслучайным).
Не взбалтывать. Дать настояться до состояния: «Я смогла».