- -
- 100%
- +
После того фиаско с учебником философии я сосредоточила все свои силы на поступлении. Папины деньги лишь приоткрыли дверь, но удержаться в этом аду мне пришлось в одиночку. Когда пришло письмо с гербовой печатью Лондонского колледжа моды («Дорогая Айви, мы рады...»), я уже стояла у такси, крепко сжимая чемодан, из которого торчали ножницы и мой антистресс — полупустой пакет мармеладок «для вдохновения». (Вру, он был новый, но мне нравилось представлять себя такой измученной.)
Колледж встретил меня запахом крахмала и дешёвого кофе из автомата. В мастерских царил хаос: где-то дымился утюг, кто-то рыдал над испорченным шифоном, а в углу покоился «Лохнессо» — наш потрёпанный манекен, больше похожий на абстрактную скульптуру. Ходила легенда: сломаешь три иглы на одном платье — обретёшь удачу. Я же просто собирала коллекцию ожогов на пальцах и таскала этих чудовищ по лестницам.
Именно здесь я нашла своих «швейных бестий».
Эмили Картер — бывший математический гений, сбежавшая из Оксфорда, потому что шитьё успокаивало её «перегретый мозг» (по её словам). Наша дружба началась с драки за последний кусок бордовой кожи. В итоге сшили платье-трансформер, которое при желании превращалось в комбинезон (идеально для побега от бывшего, проверено). Её фишка — предлагать незнакомцам раздеться «ради искусства», причём с таким лицом, что они соглашались.
Хлоя Морган — «тихоня» с розовыми волосами, что было её маленьким бунтом против консервативных взглядов отца. Мы встретились в тот момент, когда она, охваченная творческим порывом, разрисовала мой плащ за пять штук баксов. Как она потом объясняла преподавателям, её вдохновение пришло после лекции о зигзагообразных швах.
Белл Рид — ходячий перфоманс. Наша дружба началась довольно необычно. В туалете колледжа она устроила «секс-квест»: затолкнула первого растерянного парня ко мне в кабинку, а второго — в соседнюю. Позже она подарила мне рисунок: на нем я, кабинка и два полуголых красавца, прикрывающих мне рот, с надписью «Девочка с персиками». Это было неожиданно, но в то же время идеально отражало её непредсказуемую натуру.
Мы жили в ритме «ночь-игла-кофе»: кроили, шили, засыпали на обрезках ткани. Цеплялись за любую подработку, даже если это означало целый день подавать булавки капризным ассистентам.
И вот в марте я увидела Сета. Два года я вычёркивала Лондон из маршрутов, закапываясь в Биаррице, лишь бы не наткнуться на его тень. Но судьба, как заскучавшая портниха, решила скроить нас зигзагообразным швом — криво, с напуском, да ещё и без припусков на ошибку.
На Неделе моды мы с девчонками работали «подиумными рабами»: ловили падающие шарфы, успокаивали плачущих моделей и прятались от бунтующих дизайнеров. Я допивала шампанское, когда заметила Сета. Всё такой же выглаженный, с той же привычкой поправлять непослушную прядь волос. Рядом — девушка с лицом «детка, завидуй молча».
— За кем так шпионишь? — Эмили вынырнула из-за моего плеча.
— Так... Старый знакомый.
— Подбери нитку, а то шов расползается, — она сделала паузу. — А это случаем не тот самый Философский Камень, в которого ты швырнула книгой?
Я кивнула. В голове крутилась мысль: «Ну конечно, мы должны были встретиться именно в тот момент, когда у меня под глазами темные круги, а волосы пахнут лаком».
Эмили вздохнула, хлопнула меня по плечу — и ринулась в атаку. Прежде чем я успела её остановить, она уже вцепилась в руку спутницы Сета.
— Вы не Камилла Мю? Ваш выход на показе Маккартни был обворожителен!
Модель расцвела. (Эмили коллекционировала модные сплетни, как другие — марки.)
— Не против, если я украду вашу спутницу на пять минут? — Эмили бросила взгляд на Сета, но её глаза кричали мне: «Шевелись, тряпка!». — Наши первокурсницы просто сдохнут от разочарования, если не расспросят её про Милан...
Сет посмотрел на меня так, словно сверял с прошлой версией меня — яркой, дерзкой Айви, а не измотанной, которая месяц не видела нормального сна и напоминала скорее потрёпанный эскиз, чем готовый наряд.
— Только недолго, — произнёс он ровным голосом, словно давал указания секретарю.
Когда Эмили увела его спутницу, он спросил:
— Какими судьбами, Айви?
Голос звучал так, словно мы виделись вчера, а не два года назад.
— Я здесь по учёбе, — ответила я, слишком резко скрестив руки. — А ты? Завёл новое хобби?
— Меня пригласили.
Губы его дрогнули. Не улыбка, не злость — что-то между.
— Всё ещё злишься за Биарриц? — спросил он, и я почувствовала, как по спине пробежали мурашки.
— Я выросла из детских обид, — солгала я, сжимая кулаки.
— Заметно, — он окинул меня взглядом с головы до ног, и мне вдруг стало стыдно за свой внешний вид.
Он неожиданно шагнул ближе. Я вздрогнула.
— Но учебники всё ещё кидаешь?
— Перешла на ножницы. Поострее.
Уголок его рта дёрнулся, но выражение быстро стало каменным.
— Береги руки. И передай родителям спасибо за парижские подарки.
И ушёл. Как всегда. Без оглядки. А я, как дура, снова смотрела ему вслед, разглядывая идеальную линию его спины в дорогом пиджаке. Он видел во мне только ту девочку с лопаткой — и это бесило. Но больше всего бесило, что мне всё равно было важно, куда он идёт.
Тост от Айви:
Лучшие подруги, как изысканное вино: не имеет значения, сколько стоит бутылка, важно то, что с ними даже детские обиды кажутся лишь мелочами. Они всегда готовы поддержать, когда жизнь начинает трещать по швам. И если ты застряла на краю, они просто толкнут тебя вперёд, не дожидаясь разрешения.
«Секс с видом на Трафальгарскую»
Коктейль: «Секс с видом на Трафальгарскую»
Ингредиенты: немного английского безумия (желательно в компании таких же отчаянных), шёлковая простыня (для идеального скольжения), капля персикового аромата (нет, правда, не надо).
Взболтать до состояния «Трафальгарская площадь в марте» — мурашки по коже обеспечены.
Я потягивала шампанское, наблюдая, как эта модель грациозно вьётся вокруг Сета, словно лента, обвивающая дорогую коробку. Вскоре к нему подошла его свита — высокие парни в строгих костюмах, создающие ауру безупречности. Мой «взрослый друг» обнял спутницу за талию с легкостью и безразличием, будто это было естественным продолжением вечера. «Ну конечно, Сет Эванс. Даже в этом ты должен быть безупречным».
— Держи. — Эмили сунула мне тюбик с кремом. — Твой философ велел передать. От ожогов. Видимо, переживает, что ты обожглась о его величие.
Я фыркнула, но внутри что-то ёкнуло — ровно как в десять лет, когда он вытирал мне слёзы своим пиджаком. Сжала тюбик так, что крем вылез наружу. Только теперь мне не десять, а восемнадцать, и его снисходительность бесила куда больше, чем холодность. Особенно потому, что где-то под этим льдом всё ещё жил тот мальчик, который носил меня на спине, когда я притворялась, что подвернула ногу.
— Пошли, — дёрнула меня подруга за рукав. — Там уже начинается самое интересное, и сотня красавчиков без пиджаков ждёт, когда ты выберешь себе жертву.
И там я познакомилась с Роландом Дорси. Полная противоположность Сета. Не скучный аристократ, а парень с горящими глазами и смехом, от которого становилось тепло. Он был моим доказательством, что мы с Сетом — как тот коллекционный виски в баре отца, годами пылившимся на полке в ожидании особого случая, который никогда не наступит.
Роланд был солнечным хаосом — кудри, нос с горбинкой и губы, как половинки спелого персика. Он снимался для рекламы боксёрских трусов и в клипах звёзд. Играл мне на гитаре (не под луной, а в прокуренном баре), пел каверы на Бибера (романтика) и смотрел так, будто кроме меня в комнате никого не было. С ним я впервые почувствовала себя просто девушкой, а не вечной девочкой из прошлого. Когда он целовал меня, я не вспоминала ни о чём. И это было прекрасно.
Поэтому именно ему я доверила самый неловкий шаг во взрослую жизнь (или по-айвовски: сорвать «пуговку»).
Наши отношения тогда перешли от невинных свиданий к попыткам остаться на ночь, и мы решили встретить лето под лозунгом: «Айви, эту ночь ты не забудешь». Студия в Брикстоне встретила меня ароматом «Персикового сада» и морем лепестков. Они были везде — даже на кровати из них был выложен мой силуэт. Не спрашивая, он подхватил меня на руки и швырнул в это розовое безумие.
Кто вообще придумал, что это романтично? Когда лепесток прилип к моей губе, я поняла — это не страсть, а повод вызвать 911.
Я закатила истерику (спасибо мадам Морель за уроки драмы), потом глубоко вздохнула (вторая лучшая роль), накричала и демонстративно хлопнула дверью. Дойдя до машины, я в ярости пнула колесо, развернулась и ворвалась обратно. Схватила его за руку — и мы поехали в гостиницу.
Не куда-нибудь, а в «Эванс». Тот самый отель, где мне в восемь лет Дилан Эванс подарил личный люкс с корзиной конфет и плюшевым мишкой. Ирония? Да. Поездка в прошлое? Только теперь не с тем, кто считает меня «безалкогольным коктейлем»…
Шёлковые простыни, духи с нотками жасмина, вид на Трафальгарскую площадь…
Ощущения — как от первого глотка ледяного мартини: мурашки по спине, подкашивающиеся колени, звон в ушах. Где-то между третьим поцелуем и расстёгиванием молнии на моём платье, я поняла — дрожу не от холода. Так я и узнала, что взрослый мир пахнет не только духами, но и потом, его парфюмом, и чем-то ещё, отчего сердце бьётся так, будто хочет вырваться наружу.
Утром мы «закрепили результат» на переднем сиденье моего жёлтого мини-купера. Тесно? Ужасно. Неудобно? Ещё бы. Но когда его зубы впились в мою ключицу, а руль вдавился в спину так, что остался след, я подумала: «Хочу ещё».
Всё лето пахло персиками и дешёвым шампанским из супермаркета. Секс в тесных туалетах кафе, где мы потом рисовали друг на друге смайлики ручкой. Платья с яркими принтами, которые к августу выцвели от ночных стирок в раковине.
А потом я застала его с дизайнершей из Милана — он даже не отпрянул, просто пожал плечами, будто я застала его за чашкой чая, а не с чужими губами на «нашей» подушке.
Горький привкус во рту смешался с остатками помады. Мой первый коктейль взросления оказался именно таким — сладким, крепким и с послевкусием дешёвого вермута.
Тост от Айви:
Настоящий мартини, как и первый секс, не терпит репетиций. Лёд должен быть прозрачным, оливка — чуть солёной, а дрожь в голосе — рвать тишину. И главное — никаких «ой, я передумала».
«Чужая боль»
Коктейль: «Чужая боль»
Ингредиенты: стакан ледяного сентябрьского дождя (можно и два), четыре капли тишины (той, что звенит в ушах после ужасных новостей), запах остывшего кофе в чашке, оставленной на столе (никто не допил — не успели), лёд не добавлять.
Сентябрь встретил меня дождём, который барабанил по крыше так же хаотично, как пульс у меня в висках. Всего неделю назад я с наслаждением швыряла вещи Роланда в мусорный бак, а сегодня утром мама распахнула дверь без стука.
— Дилан и Фет разбились на вертолёте.
Не «погибли», не «ушли» — разбились. Как та дурацкая ваза, которую я уронила в двенадцать лет. Только новую уже не купишь...
По дороге к их дому я вспоминала миссис Эванс — как она в детстве защищала меня от мальчишек. И самого Дилана, который, несмотря на свою жестокость, научил меня главному: «Если стена — грызи бетон. Если бетон — стань алмазом».
В гостиной Сет стоял, будто вкопанный в пол. Его пальцы впились в спинку кресла так, будто это единственное, что удерживало его от падения. Он плакал по-эвансовски: беззвучно, без слёз, лишь челюстные мышцы дёргались.
— Они даже не успели... — прошептал он, когда моя мама обняла его.
Я знала, о чём он. Не успели поссориться в последний раз. Не успели обнять друг друга утром. Не успели стать теми родителями, которых он так ждал всю жизнь.
Когда я взяла его холодную руку, он не отдёрнулся, а лишь слегка сжал её в ответ.
Алфи вжался в угол, сгорбившись, как будто хотел провалиться сквозь стену. Мой вечный партнер по проказам теперь выглядел потерянным и маленьким — совсем как ребенок. В кармане жужжал телефон. Опять эти пустые слова… Люди, которые на самом деле не знали его. Не знали нас.
Я опустилась рядом, боясь лишним движением разбить эту хрупкую тишину. Лоб уперся в его холодное колено. В горле стоял ком, хотелось орать, бить кулаками в стены, трясти его, чтобы вернуть обратно. Но он просто сидел, не шевелясь, и одно слово, как заевшая пластинка, вырывалось наружу:
— Ненавижу…
До сих пор слышу.
Папа поставил на стол хрустальный графин с «The Macallan M» — тот самый, что они с Диланом купили на аукционе, споря, кто упрямее.
— За них, — прохрипел он.
Сет резко встал и налил себе полный стакан:
— За то, что они наконец вместе. — И опрокинул виски одним глотком, будто это был дешёвый напиток из придорожного бара.
Даже в горе мы соблюдали ритуалы — Эвансы и Патель не пьют плохой алкоголь. Особенно когда на дне стакана — вся боль мира.
Я подошла к Сету перед уходом — и он внезапно обнял меня. Впервые за все годы. Задрожала, услышав сбивчивый ритм его сердца. Я ждала этого с тринадцати лет — а смерть притянула нас за секунду.
А потом он оттолкнул меня. Резко, как будто ошпаренный. Его взгляд прожигал насквозь — словно это я виновата, что гроб опускали в сырую землю. Люди в горе ищут тепло. Даже Алфи прижался ко мне, когда звучали последние молитвы. Но не Сет. Ни слёз, ни дрожи — только ледяная стена, от которой кровь стыла в жилах.
Дома я содрала кожу, пропитанную его «подрасти», «это несерьезно», «ты не понимаешь». Натянула новую — жёсткую, без следов его одобрения.
Но стоило закрыть глаза — и он снова возникал передо мной. С бокалом виски у окна, которое так и не стало нашим.
После того случая я твёрдо решила: никаких Эвансов. Только учёба, жёсткий график и железный контроль. Если мир всё равно рухнет в любой момент, то хотя бы свои развалины я огражу стеной.
Совет:
Выпить залпом. Закусить кулаком. И никогда не верить, когда говорят, что хуже не будет.
БУДЕТ!
Глава 3:«Белый слон с розовыми блёстками»
Коктейль: «Белый слон с розовыми блёстками» (после него сразу взрослеешь)
Ингредиенты: одна графиня (бывших не бывает), четыре белые стены (чем теснее — тем крепче дружба), охапка сумасшедших девчонок (вместе мы — сила), наглость (по вкусу).
Взболтать в шейкере амбиций до состояния «я всё смогу». Подавать с белым слоном на блюде — символом нашей безумной дружбы. Бонус: после каждого глотка на губах остаются розовые блёстки.
Я тогда с головой ушла в учёбу. Попросила маму запретить любые разговоры про Эвансов. Никаких семейных ужинов — я даже квартиру сняла в пятнадцати минутах от родителей. Там и познакомилась с соседкой, Беатрис Маргаритой Кроли-Фокс, — бывшей графиней, которая оказалась круче любого психотерапевта.
Мы с девчонками коротали вечера за шитьём платьев для неё и обсуждением местных сплетен. Каждый раз, когда в голову залетала мысль о братьях, я хватала карандаш и начинала рисовать. Пока подруги бегали на свидания, я строила из себя самую занудную зануду Лондона. Никакого секса, никаких деловых поцелуев — только я и моя новая, ещё не обжитая кожа.
И знаете, кто меня вытащил? Эта сумасшедшая старушка. Не подумайте, она не стала искать мне жениха. Однажды она просто посадила меня в гостиной, долго молчала, а потом ткнула тростью в пол:
— Плачь, девочка.
Я попыталась улыбнуться, но она стукнула тростью сильнее.
— Пока ты не выплачешься, легче не станет. А раз ты тут у всех лидер, разрешаю реветь при мне. Привилегия!
В тот день я впервые за долгое время позволила себе быть слабой. Сидела на полу, а она гладила мои волосы и слушала, как я рыдаю. А когда стало легче, я вывалила на неё всю свою историю — от первой детской влюблённости до последнего стакана виски.
— Ты можешь закрыть прошлое, но никогда не закрывай себя, — сказала она, попивая виски. — Твой зануда просто слепой. Как вы там говорите... Исколотый манекен. Не закапывай себя в воспоминаниях.
С тех пор я и не закапывалась. Училась. Веселилась. А графиня перевела меня с вина на виски со словами:
— Моя искорка, вино я пила с тобой, когда ты была нежным цветочком. Теперь ты моя Тэтчер — только хороший виски!
В двадцать два я вышла из Лондонского колледжа моды под аплодисменты — с дипломом бакалавра в одной руке и наивной верой в другой, что индустрия моды заждалась именно моих эскизов. Магистратура манила, но сначала пришлось отбыть повинность под названием «стажировка для галочки».
Мне «любезно» (по папиному звонку) предложили место в отделе моды Harrods. На бумаге — перспективы. В реальности — я была «папиной дочкой», которой даже кофе не доверяли приготовить.
На третий день я сорвалась. Не из-за желания что-то доказать — просто поняла: если уж играть роль «вип-брюнетки с папиным счётом», то с размахом. Украла бутылку мартини (мелкая месть) и рванула к своим «швейным бестиям». Мы подвыпили, завалились в караоке, орали Backstreet Boys, а на рассвете, шатаясь перед бутиком Dior, вдруг осознали: «Мы тоже так можем».
Поклялись на оторванном от юбки Хлои кармане: никаких скучных брендов — только дерзкие таланты с огнём в глазах и дырами в бюджете. Так в Челси появился «Белый слон» — наш храм модного безумия.
Я — четыре бриллианта на шее слона.
Картер — фиолетовый ирокез.
Белл — ткани в хоботе.
Хлоя — розовый бант на хвосте.
На открытие я позвала самых близких. Даже Алфи — потому что уже не болело. Но он не пришёл. Не ответил. И это стало последней точкой в нашей общей истории детства — мы окончательно повзрослели.
Родители рассматривали нашего слона и умилялись, хотя мечтали о другой жизни для меня. Но я бесконечно благодарна их мудрости: при всём их статусе и возможностях они никогда не давили. Ни в первой любви, ни в выборе профессии.
Даже в выборе первого сексуального партнёра — вместо ожидаемого «Айви, почему он?» или нравоучений, я получила от мамы подробную лекцию о контрацепции, запись ко всем необходимым врачам и — самое неожиданное — добавление в чат её гинеколога.
— Теперь будешь получать напоминания о чек-ап вместе со мной, — сказала она, как будто обсуждала мой дипломный проект.
Вот она, моя сила. Вот что значит — быть Патель.
А рядом с родителями личный психолог — моя бесценная графиня. В свои семьдесят (она, конечно, настаивает на «тридцати с хвостиком») она умудрялась спорить с отцом, требовать, чтобы он за ней ухаживал, и приказывать ему «перестать делать это кислое лицо». Потому что кислота — не её стиль.
Сета я не звала. Мне тогда казалось, что эти четыре года тишины навсегда разделили нас. Но в день открытия бутика мне принесли корзину с шампанским, фруктами и закусками. Внутри лежала записка: «С открытием». Я до сих пор уверена — это был он. Только у Сета был такой почерк: каждая буква выведена с хирургической точностью, а потом обведена ещё раз — будто он боялся, что первая линия недостаточно идеальна.
И когда я уже перестала о нём думать, он вновь ворвался в мою жизнь в своём фирменном стиле: «Я не рядом, но я здесь».
Первые три месяца в бутике — сплошной ад. Ноль прибыли, только крики, слёзы и «Айви, мы облажались!» Да, мы держались за счёт папиных денег (спасибо ему), но продолжали верить, что всё наладится. Скупали эскизы у неизвестных дизайнеров, переделывали, пытались продать. Даже участвовали во всех конкурсах.
За три дня до Недели моды мы сидели среди горы тряпья, похожего на «коллекцию».
— Полная чушь! — воскликнула Хлоя, бросая манекен. — У других — креатив, а у нас? Юбки и блузки. А эти ужасные брюки просто никуда не годятся!
Картер затянулась:
— Может, сольёмся? Скажем, что у нас коронавирус.
Я смотрела на них и не хотела верить, что всё — зря. Что наша мечта и пьяная идея разобьётся о реальность. Но и вечно тянуть деньги из отца — не выход.
Когда я уже писала отказ от участия, в бутик ворвалась Белл с растрёпанными волосами и запахом рома:
— Девчонки, паруса!
Оказалось, её новый бойфренд-яхтсмен так «вдохновлял» её прошлой ночью при лунном свете, что она внезапно осознала: старые списанные паруса — это же готовый материал!
До утра мы рвали их на лоскуты, чтобы сшить блузки и платья (Джек Воробей умер бы от зависти). Канаты превратили в стразовые пояса, рыбацкие сети — в полупрозрачные накидки. Хлоя соорудила корсет, который бы оценили все модные дома Парижа. А наше главное творение — платье с настоящим морским фонарём (папа, конечно, подключился и сделал его рабочим).
Нас заметил Джон Гальяно.
Он скривился, как от дурного запаха, но всё же ухмыльнулся:
— Бродячие циркачи шьют аккуратнее!
Мы не расстроились. Пусть не «лучшие» — зато теперь мы были «те самые ненормальные с парусами». А через месяц наше платье купили за сумму с четырьмя нулями. Как мы тогда радовались! Вернули долг отцу, и тогда всё закрутилось.
Через год наш Белый Слон (уже позолоченный) красовался в витрине нового бутика с сигарой в хоботе (Картер ради прикола засунула, а мы оставили).
А потом началась любовная карусель.
Мужчины следовали одному сценарию: ужин у Темзы (обязательно устрицы с золотым блеском), мюзиклы (театр обожаю, но не как программу каждого пятого свидания), подарки («носи и вспоминай», пока они трахают своих ассистенток в номерах отелей).
Пробовала менять «ассортимент»: официанты, юристы, бариста. Один раз даже курьер из суши-бара. Итог? Та же сказка, только с растворимым кофе вместо устриц.
К двадцати пяти я выгорела. Айви Патель — та самая девчонка, которая слепила два бутика из пьяной идеи, — мечтала только об одном: сбежать. Подальше от блеска, показухи и вечных «ты должна».
Каждый, кто пытался затащить меня на очередное скучное свидание, получал:
— Следующий!
Или моих подруг, которые мастерски объясняли, что я — не камушек на их дорогих часах.
Тост от Айви:
Можно менять напитки хоть каждый день. Рано или поздно вы перестанете отличать дорогой скотч от разбавленного. Главное — не потерять себя.
«Золотой ураган»
Коктейль: «Золотой ураган»
Ингредиенты: черпак ностальгии (именно той, что врывается без спроса, как Сет в мою жизнь), чемодан (уже не для побега, а для хранения осколков), золотистый мальчик (ой, простите, теперь мужчина), сахарная посыпка (не розовая, иначе не поймёшь — это про меня или его новую пассию), невеста (увы, не я), серая мышь (тоже не про меня, к счастью).
Украсить ледяной крошкой с клубничным сиропом. Не переборщить, ведь после пятого бокала невозможно остановиться. Как и после пятого раза, когда говоришь себе: «Ну, это в последний раз».
Я уже поставила жирный крест на личной жизни и собирала чемоданы. Вернее, чемоданы собирали подруги, пока я сидела на полу с мартини в руке и прикидывала, сколько пар туфель можно запихнуть в ручную кладь. Билеты куплены, маршрут набросан.
Но судьба — та ещё шутница. Подсунула мне бокал с надписью «Новый старт», а внутри — гремучую смесь из старых воспоминаний, двух капель надежды и щепотки «Какого чёрта»...
Так я столкнулась с Алфи после семи лет разлуки.
Мы с подругами решили встретиться и обсудить планы по расширению бутика. Я тогда припарковалась у входа на своём белом «Дефендере» (да, жёлтый «Мини» я сменила на что-то посерьёзнее).