- -
- 100%
- +
Глава первая.
– Пиковая Дама, приди! Пиковая Дама, приди! Пиковая Дама, приди! – громко шептали девушки. Четыре пары глаз сосредоточенно всматривались сквозь дрожащий огонек свечи в зияющую черноту овального зеркала, которое еще недавно преспокойно висело на стене в зале, пока озорные девичьи руки в желании разнообразить вечер не унесли его в спальню. Теперь же оно стояло, опасливо подрагивая, облокотившись на ножку кровати, и нагнетало жути на подруг. Ну, или, во всяком случае, пыталось.
– Получилось? – в предвкушении прошептала наконец одна из подруг, поддавшись к зеркалу чуть вперед, из-за чего прядка коротких темно-каштановых волос, дождавшись удачного случая, своевольно упала на лицо. Но девушка, поглощенная азартом, этого даже не заметила. Все внимание ее серых глаз было приковано к зеркальной глади зеркала, принимая за движения внутри нее любой оптический обман.
– И что это мы тут делаем?!
Подруги подскочили от испуга, а одна даже взвизгнула, вцепившись в длинную светлую косу. По комнате разлился яркий свет от люстры, заставив девушек начать жмуриться из-за долгого пребывания во мраке. На пороге спальни грозно возвышалась фигура мамы одной из них. В неизменном халате в цветочек она нагоняла такой ужас, как если бы перед девчонками возник самый древний вурдалак.
– А мы…э…вызываем, – начала мямлить пересохшими губами обладательница длинной косы, нервно глотая воздух. Видимо, надеялась, что нужные слова сами влетят в рот.
– Не надо никого вызывать! – взвизгнула хозяйка дома, приложив ладонь к груди. – Не надо…, – дальнейшее высказывание прервал приглушенный стук. Девушки переглянулись. – Довызывались, – тяжело вздохнула женщина и, уперев руки в бока, решительным шагом направилась разбираться c нежданным гостем.
Подруги, взволнованно переглянувшись, крадучись, последовали за ней. Хозяйка дома, которую в народе величали Ноябриной Ягиничной, направилась к трельяжу, пристроившемуся, как и положено, в коридоре у входа. Из зеркальной глади в дом заглядывала жуткого вида женщина с черными, как ночь, волосами, глазами кровавого цвета, острыми, поломанными, изрядно пожелтевшими, местами даже отдававшими черным зубами, бледная и с широким шрамом на лице.
– Совсем в маразм впала!? Живет не одно столетие, а все как девочка! – цокнула, качая головой женщина, брезгливо разглядывая непрошенную гостью. – Можно подумать, тебя в первый раз вызывают, ей богу.
– Чую человека! Он мой…, – прошипел призрачный голос, но сильной уверенности в нем не чувствовалось.
– Иди отсюдова, тебе говорят! – не стала церемониться с духом хозяйка дома. – Нет тут никого для тебя.
– Я чувствую…, – простонала Пиковая Дама, широко разинув пасть.
– Чувствует она…, – проворчала Ноябрина Ягинична на другом конце реальности. – Иди. Тут и без тебя нечисти полный дом.
Поняв, что спорить бесполезно, Пиковая Дама, отчаянно заскулив, сжалась в зеркальном измерении и со стоном исчезла.
– Ну ты погляди…, – глядя ей вслед, покачала головой хозяйка дома и, прищурившись, принялась оглядывать поверхность зеркала. – Испачкала, что ли? – потерев серое пятно, пробормотала женщина. – Гляди! С той стороны запачкала! – возмущённо ахнула она. – Ну, я тебе! Вызову! Всю квартиру мне драить будешь! И тут! И там! – Ноябрина Ягинична так сотрясалась от негодования, что причудливая конструкция из банного полотенца, виртуозно повязанная на голове, тут же развалилась, выпустив на волю светлые, уже давно высохшие после ванны волосы. – А ну, козы, быстро сюда! – скомандовала она, заметив девчонок на лестничном пролете.
Те послушно спустились вниз и встали в шеренгу перед хозяйкой дома. Та, окинув их выразительным взглядом, сложила руки на груди.
– Ну, что, доигрались…
– Нонка, хорош глотку драть! Шо у вас опять случилось? – распространяя вокруг себя шаркающие звуки, в коридоре показалась бабушка. И пусть возраст уже пел дифирамбы теплым шалям и тому особому оттенку красного, лучше паспорта раскрывающему истинный возраст женщины, старая колдунья пока не утратила своего шарма, последнего налета юности. Он проступал в легком румянце, бодром виде и особом, девичьем блеске в глазах. Быть может, именно поэтому для многих мужчин бабушка все еще считалась эффектной женщиной.
Пока не началась любимая передача старой колдуньи, она была совершенно свободна. Вглядывалась с этим самым блеском в глазах в лица проказниц.
– Да, вон, вызывали Пиковую Даму, – охотно поведала Ноябрина Ягинична.
– Кого? Эту прошмандовку? – возмутилась бабушка.
– Ладно вы! – женщина обвела глазами троих из девочек, – но Люся не наша ж, людская! Я потом что ее матери должна была сказать? «Вошла черед дверь, вышла через зеркало»? Это вам не «Алиса в Зазеркалье»! Обратно разве что по частям нашу красавицу получим. И то, в обглоданном виде!
– Да все со мной было бы в порядке, – насупилась Люся. Ее совсем не утраивала роль слабого звена.
– Давайте по домам, – скомандовала Ноябрина Ягинична, заметно смягчившись. – Завтра, вон, в школу.
Подталкивая Люсю за плечи к выходу, светловолосая девочка ободряюще улыбнулась оставшимся девчонкам. Им идти было некуда, они уже находились дома.
А завтра их радушно ожидал десятый класс. Ожидания выше, трудиться больше, а давление сильнее. Ничего хорошего, в общем-то. А вместе с тем еще и подростковые проблемы на тему своего места в обществе, первых робких чувств, да и вообще разобраться бы в себе самой. Словно их жизнь описывал Толстой на пару с Достоевским. А, значит, счастливый конец под очень большим вопросом.
– Так, Танья, Леська, что застыли, марш форму готовить, – скомандовала Ноябрина Ягинична.
– Да у нас все готово, – вяло отозвалась Леся.
Не так давно Олеся, которая в этом бедламе нечисти являлась русалкой, вернулась из родного водоема в дом Клавдии Ягиничны. В памяти девушки еще свежи были ощущение влаги на бледной коже, то, как водяной поток вместо ветра развивал ее волнистые, черные с зеленоватым отливом волосы, как легка была она сама. Ее лицо с острым подбородком и ярко выраженными скулами никогда не выглядело так безмятежно, как в подводном мире.
Помимо того, что девушка испытывала тоску по свободному плаванию, она еще и ощущала некоторое одиночество, являясь единственной русалкой в школе. Так уж вышло, что только ее из всех жителей подводного царства так захватил мир наземный, те знания, которые он мог предложить, что Леся, всеми правдами и неправдами в итоге добилась того, чтобы Водяной вместе с мамой все-таки согласились отпустить девочку на поверхность. Каждый год второго августа, в день, когда издавна дальнейшее купание в открытых водоемах запрещалось, Леся покидала своих родных, воссоединяясь с ними вновь на Русальной неделе, когда русалки покидают водную обитель и ступают на землю, чтобы затем на Купалу всем вместе вернуться домой.
Юную русалочку сразу определили в дом к Клавдии Ягиничне, как к самой древней колдунье. Там ее приняли, как родную. Но это вовсе не означало, что соседские ребята отнесутся к Лесе с таким же радушием. Как известно, дети могут быть довольно жестоки, особенно в отношении чего-то иного, непривычного для них. В результате чего русалочка выбрала для себя закрыться от окружающего мира, чтобы тот не смог причинить ей боль, открывшись только самым близким.
Не только Леся пришлось нелегко.
Каково это, быть феей в славянском мире? В принципе, не такой, как все: не быть колдуньей, в семье которой ты, на секундочку, родилась, не продолжать династию богатырей, не иметь ни малейшего отношения к семье кого-то из славянских сказочных персонажей… Да, елки, не быть даже просто обычным человеком?
Танья, внучка Клавдии Ягиничны, абсолютно, определенно точно, выпадала из привычной системы координат. А как так вышло?
Ну, в молодости ее мама, та еще колдунья, проявляла излишнее свободолюбие. Однажды ее неукротимая тяга к приключениям привела Ноябрину Ягиничну, а в то время просто Нонку, в далекую Францию, и не куда-нибудь в пригород, а прямиком в Париж, где на Елисейских полях ей в самый разгар молодежного угара не подвернулся отец Таньи, видимо, эльф… Что сказать, у Ноны была бурная молодость и своеобразные взгляды на отношения. Но кто ее будет судить в лихие 90-ые?
В общем, по приезду в отчий дом к своей матери, одной из сильнейших колдуний, Клавдии Ягиничне, Нона обнаружила, что беременна. Бабушка страшно обрадовалась. По негласному правилу колдуний, они крайне редко, да практически никогда, не вступают в брак, слишком свободолюбивы и независимы, чтобы связать свою жизнь столь серьезными обязательствами. Это ведь только по первости, когда еще не утрачена новизна первых чувств, отношения имеют для колдуний значение. После они уходят на второй план, уступая место обрядам, колдовству, в общем, тому, что для простого человека не несет в себе ценности. Вот и расходятся они. Тяжело любить ведьму.
Тогда зачем вообще встречаться с простым человеком? Почему не выбрать, например, колдуна? Богатыря? Упыря, на худой конец! Да потому что в таком случае колдунья может родить «не то сына, не то дочь». Али вообще «неведому зверушку». Как, собственно, в случае с Ноной.
Роды случились на 1 мая, в один из сильнейших магических праздников. Наравне с рождением новой жизни, старая чуть было не отлетела на тот свет. При виде маленьких тонких крылышек на спине внучки, Клавдия Ягинична крякнула и поучила первый в своей жизни инсульт, а Нона от неожиданности в один миг сделалась Ноябриной.
– Вот смотрим мы на тебя, такую маленькую, худенькую, с этим пушочком светлым на голове, глазками карими, такими большими! И с этими крылышками, – слезливо порой вспоминает женщина, – и думаем, как соседям-то тебя показать?
– Да, допрыгалась мать твоя, – скрипит уважаемая Клавдия Ягинична.
Вместе с полным именем Ноябрина приобрела такую решимость и стойкость, что никто из соседей не посмел не то что слово сказать, даже взглядом не так пройтись по новорожденной.
Стали имя выбирать. Верея? Василиса? Да идите вы к лешему! Долго смотрели, вздыхали, пока бабушка не выдала:
– Может, Цветочек?
– Лопушочек! – плюнула мама.
– А ты шо, не видела, с кем ложилась? – притворно ахая, всплеснула руками Клавдия Ягинична. – Или так дурман-напитка нахлесталась, что…
– Мама! – взмолилась Ноябрина, с упреком глянув, в свою очередь, на свою мать.
– Вот отец твой, уважаемый революционер был! Героически погиб во время Гражданской войны! А ты в кого пошла, така непутевая? – плюнула Клавдия Ягинична.
– Как была непутевой, такой теперь нет! – отрезала Ягинична-младшая. – Думать не мешай!
– Да лучше б ты тогда подумала, – в полголоса вставила бабушка, не удержалась.
Ноябрина пропустила очередной выпад мимо ушей и, хлопнув в ладоши, победно объявила:
– Лепестинья!
– Точно! О! Это ты хорошо придумала! – одобрительно закивала Клавдия Ягинична, поглаживая себя по груди, точно успокаивая. – Пошли, выпьем!
Танья, к облегчению Ноябрины Ягиничны, в противном случае комментарии от ее матери не смолкали бы до сих пор, была ужасно похода на свою мать. Такие же прямые, светлые волосы, глубоко посажанные карие глаза, единственное, что досталось ей от отца, ярко выраженный подбородок придавал лицу феи некоторую изюминку.
Домашние смотрели на нее и радовались. Одно только огорчало их, что не могли они подсказать Танье, как раскрыть свой дар, не знали, как наставлять ее.
А через шесть лет в семье Ягиничных все-таки появилась Верея, маленькая колдунья. Но успокоения это совсем не принесло. Только участило приступы головной боли у пожилой колдуньи. Вот такой парадокс.
По мере своего взросления Лепестинья, ставшая просто Таньей, повидала от сверстников всякого, как правило, это были в большинстве своем дети простых людей. Живя в сказочном поселке, они привыкли к колдуньям, богатырям, даже побаивались их, а вот русалка, фея, это что-то новое, а, значит, слабое. Особенно фея.
Глава вторая.
– Вот и лето прошло. Словно и не бывало, – напевала Танья себе под нос.
Первый школьный день не особо радовал учеников погодой, наоборот, создавая максимально рабочее настроение. Ни тебе яркого солнышка, ни приятного легкого ветерка, только серость, только хмурое небо и сильные, внезапные порывы ветра, будто бы специально призванного лохматить волосы девчонкам.
– Десятый класс, еще два года, – ныла Люся, от досады срываясь на опавших листьях. – Еще и первым геометрия! Ненавижу! На кой черт мне все эти гипотенузы и синусы?
– Ты бы поосторожнее, – хмыкнула Леся, – а то нарвешься еще на проклятие, – подразнила она подругу.
Люся, при всем своем негодовании, вмиг смолкла и опасливо посмотрела по сторонам.
Вжав голову в плечи, она продолжила высказывать свои недовольства, но только взглядом, найдя свою аудиторию среди все тех же пожухлых листьев. Танья, поджав губы, тихо по-доброму посмеивались над своей излишне эмоциональной одноклассницей.
Неожиданно поднявшийся порыв ветра обдал подруг ледяным потоком. Люся плотнее закуталась в кожаную куртку, Леся сильнее натянула капюшон толстовки, едва ли не по самые глаза, не позволяя своевольному ветру играть с ее черными, с едва заметным зеленоватым отливом, волосами, и только Танья блаженно подставила лицо освежающим касаниям ветра. Тот, в свою очередь, задорно взъерошил девушке волосы, отчего, легко рассмеявшись, она тут же принялась приводить в порядок прямую челку.
– Я думаю, все не так плохо, – пожала фея плечами. – Все-таки, мы потом будем скучать по школе.
– Ты – неисправимы романтик! – покачала головой Леся.
– Кстати, о романтике! – мигом переменилась Люся, озорно поглядывая на фею.
– Что? – упавшим голосом произнесла она. Кончики ее крыльев невольно задрожали от волнения.
Но подруга вдруг резко развернулась и громко закричала, размахивая руками:
– Боря!
У Таньи все внутри ухнуло куда-то вниз, вся кровь отлила от лица, а крылья предательски затрепетали.
– Люська! – громко шикнула Леся, но по ее едва уловимой улыбке можно было догадаться, что не так уж она и сердится на подругу, как хочет показать.
К школьницам, широко улыбаясь, направлялся рослый, широкоплечий, как и положено богатырю, юноша. Как водится у братьев и сестер, Борис походил на Люсю, а Люся походила на Бориса. И только их внутренние различия, проступающие во внешности, придавали им особую индивидуальность.
Грубость и импульсивность Люси проявлялись в резких чертах лица девушки, в особо вытянутом вперед носе. Маленькая, угловатая, нескладная фигура школьницы свидетельствовала о ее стремительном ритме жизни: быстро чувствовать, быстро принять решение, и, как правило, не подумать о последствиях.
Борис же отличался спокойствием, благоразумием и трезвым взглядом на жизнь, так что и черты лица его были плавными, мягкими. В глазах ни капли колкости, только чуткость и готовность выслушать.
Сердце Таньи таяло при виде этих глаз. А широкая улыбка юноши – такая простая, бесхитростная. Девушке казалось, что она могла бы отдать все на свете, лишь бы хоть раз она была адресована ей.
– Здравствуйте, девушки, – поприветствовал их богатырь. – Готовы постигать премудрости науки?
– Одиннадцатый класс. Нет еще чувства ностальгии? – широко улыбаясь, спросила Танья, с сияющими глазами глядя на Бориса.
– Не-е, пока еще меня так сильно по голове на физ-ре не ударило, – усмехнулся юноша.
И на этом все, весь диалог. Танья, судорожно придумывала хоть какую-нибудь тему для дальнейшего общения, но все, что приходило ей на ум, казалось жалким и пустым. Самое смешное, что, оставаясь наедине, девушка в голове прокручивала сотни сценариев их общения с Борей, но, стоило ей оказаться с ним лицом к лицу, как все они стирались из памяти. И в очередной раз почувствовав себя круглой дурой рядом с тем, кто ей так нравится, фея покраснела от стыда и смущения. Люся с раскаяньем смотрела на подругу, отчаянно сожалея о своей затее. Как обычно, сделала, не подумав. А теперь и сама не знает, как исправить ситуацию.
– Ты сам, готов? – жалко выдавила она.
Борис как-то странно посмотрел на сестру, ведь они только с утра уже говорили об этом.
Положение не могло стать еще хуже. Леся, молча наблюдавшая за этой драмой, сочувствующе посмотрела на подругу и, вдруг заметив что-то, ухватилась как за спасательную соломинку.
– Смотрите, Забава нашла себе новую жертву на эту четверть, – и глаза ее недобро сверкнули.
И как по команде все взгляды устремились к подруге. Хоть на небе не было и намека на солнце, но его лучи будто навеки запутались в причудливо заплетенной косе колдуньи, отчего волосы девушки блестели нежным, золотистым светом. На тонких губах Забавы играла улыбка, когда она флиртовала с каким-то симпатичным пареньком, при этом светлые глаза ее оставались холодны.
– Или лучше сказать, на эту неделю, – хихикнула Люся, оживленно подхватив новую тему, лишь бы не впадать в эту трясину тишины, из которой никто не понимал, как выплыть.
– Несчастный, – покачала головой русалка, притворно горестно вздыхая.
– Почему? – подал голос Борис, до этого пристально разглядывавший парочку.
– Да потому что наша Забавка меньше, чем на принца не согласная, – посмеялись подруги недружным хором.
Танья единственная молчала, отчаянно кусая уже горящие от боли губы. Она не забывала поглядывать на Бориса, потому-то от взора ее пронзительных карих глаз не ускользнуло, как заиграли его желваки, пусть и на мгновение. Это озадачило девушку, пробуждало неизвестно откуда взявшуюся ревность легонько кольнувшую в сердце. И тут же запоздалое чувство стыда услужливо накрыло фею с головой. Как она могла испытывать такие темные чувства по отношению к своей подруге?
Попрощавшись с девушками, Боря поспешил отделиться от них до того, как, привлеченная звонким смехом подруг, Забава, легко ступая, словно порхая над землей, приблизилась к ним, озаряя их серые будни своим внутренним светом.
– Чего это твой брат такой смурной? – весело улыбаясь, спросила она.
– Да? – удивилась Люся. – Да, вроде, нормальный был, – смешалась она, забавно округлив глаза.
– Первый учебный день, – пришла только к одному разумному ответу Леся.
Отмахнувшись от этого, как от незначительной букашки, Забава оживленно затараторила:
– А как вчера здорово было с Пиковой Дамой?! Жуть прям, да? Может, еще кого вызовем? А вам вчера сильно досталось, да?
– Нам-то не особо, а вот Пиковой Даме, – пнув случайный камешек, произнесла Люся нехотя.
– А! Да! – хихикнула Танья. – Бабушка с мамой снова вызвали ее и заставили проводить генеральную уборку! – сцепив от восторга руки, поведала фея. – Нам, конечно, тоже досталось, – скривившись, признала она и оглянулась на русалочку, но, не встретив никакой поддержки с ее стороны, продолжила историю, – мама заставила выучить по первой главе из каждого учебника. Как оказалось, у нас же полно свободного времени, чтобы всякой ерундой страдать, – передразнила голос женщины Танья.
– Жесть, – коротко прокомментировала всю эту историю Забава и тут же с легкостью сменила тему, – Итак, мы теперь старшеклассницы, – и колдунья многозначительно оглядела подруг.
– Вообще не понимаю, к чему ты клонишь! – мотнула головой Люся, заранее встретив разговор без особого энтузиазма.
– А я, кажется, знаю, – тяжело вздохнула Леся и без предупреждения ускорила шаг, не желая принимать в этом никакого участия.
– Танья! – взмолилась Забава. – Хоть ты поддержи меня! Нам уже по шестнадцать! Почему бы не подумать о мальчиках?
– Почти по шестнадцать! – напомнила Люся, воздев палец к небу. – И уж кто-кто, а ты всегда только и думаешь, что о мальчиках! – фыркнула девушка.
– Да! Я такая! – ничуть не смутилась колдунья, гордо вскинув подбородок. – Что плохого в том, чтобы искать и пробовать?
Танья смущенно помалкивала. Соблазн открыться подруге был ужасно велик, но страх позже пожалеть об этом все-таки перевешивал. И фея, удрученно вздыхая, помалкивала.
– Фу! Настроение испорчено! – послышалось откуда-то со стороны.
Подруги обернулись и с неудовольствием встретились взглядами со своей одноклассницей. Дивной красоты рыжеволосую колдунью точно усыпал драгоценными камнями самый щедрый купец: глаза столь удивительного изумрудного оттенка, что позавидовала бы даже Хозяйка Медной горы, полные губы точно рубины заставляли взволнованно разливаться даже самый алый закат. Носик прямой, слегка вздернутый вверх. Все в девушке было ладно. На коже ни родинки, ни прыщика, даже веснушки не высыпали на ее кукольном лице, не смея портить его невиданной белизны. Щечки красавицы сияли нежным румянцем. Выбившиеся непокорные кудрявые прядки изысканно задорно подрагивали, придавая внешнему виду колдуньи обманчивую трогательность. Длинные пальцы с аккуратными ноготками время от времени картинно пытались их пригладить. И во всяком жесте школьницы ощущалась грация, а в мимике – аристократичная сдержанность.
– Что, Любава, в зеркале себя увидела? – не растерявшись, парировала Забава, моментально включившись в словесный поединок.
– Увы, если бы я могла видеть только себя! А то приходится на разных уродов смотреть. Даже в цирк ходить не надо, – имея в виду Танью, высокомерно заявила горячка. К фее красавица питала особую неприязнь, наравне с людскими детьми травя ее в детстве и продолжая это сейчас. К счастью, практически все те ребята оказались в одном параллельном классе и выпустились после девятого. Так что Танье приходилось терпеть в основном только Любаву. Но ее желчи было так много, что с лихвой компенсировало отсутствие поддержки извне.
Рядом с Любавой крутилась ее верная подруга Лиза, уж неизвестно чем привязанная к колдунье. Особой теплоты между ними не наблюдалось, но на всех переменках они о чем-то увлеченно шептались, бросая косые взгляды на одноклассников.
Во время таких вот перепалок Лиза сохраняла молчание. То ли сказать ей было нечего, то ли слова были, да выразить она их не могла. Так и стояла девушка, только кивала, поддерживая подругу, да глазками бегала, все высматривая кого-то.
– В любом случае, – скривилась Любава, – почему бы тебе, – она даже не назвала фею по имени, обращаясь к ней, – не отрезать свои крылья, – притворившись, что сдерживает рвотный позыв, произнесла колдунья. – Все равно ведь не летаешь! – противно хихикнула она.
Уязвленная в самое сердце, Танья затравленно скрылась за спинами подруг.
– А тебе не пора ли в зеркальце своё смотреть? Вдруг, кто красивее тебя появился? – притворно взволнованно ахнула Леся, неожиданно возникнув прямо возле красавицы.
Любава вздрогнула от испуга и, вперив злой взгляд в русалочку, процедила сквозь зубы:
– Еще одно недоразумение! Ходячая рыба!
А у самой рука невольно дернулась, потянувшись было в нагрудный кармашек пиджака. Все знали, что в нем хранится красивое резное зеркальце, с которым Любава не расстается даже на физкультуре, что породило множество домыслов и анекдотов.
Подруги тут же захихикали, заметив порыв красавицы. На щеках Любавы тут же проступил стыдливый румянец, такой ненавистный для нее. При этом на лице ее дорогой подруги, Лизы, появилось выражение удовлетворения, как будто она радовалась унижению Любавы.
– Все это, конечно, хорошо, – чесанув нос, начала Забава, – да только шла бы ты подобру-поздорову.
Раздался звонкий, злорадный смех колдуньи.
– А что ты сделаешь? Ты даже порчу навести не сможешь, в себя не попав! – откровенно насмехалась Любава.
Забава коротко вскинула брови и начала закатывать рукава.
– А я тебе так, по-простому. Лохмы твои повырываю и нос подправлю!
Не то, чтобы замечание колдуньи как-то повлияло на Любаву. Но портить себе день и дальше этой бессмысленной болтологией девушка не собиралась.
С видом победительницы она задрала нос и поцокала на своих шпильках к школе. Лиза последовала за подругой тенью.
– И что ей неймется? – сложила руки на груди Леся. – Все есть. Живи и радуйся, – сжав губы, она покачала головой. – Все это ваше, человеческое, низменное.
– Ой, началось возвышенное русалочье! – съязвила Забава. – А эта коза когда-нибудь свое получит! – процедила она, ободряюще поглаживая сникшую Танью по плечу.
Та, поджав губы, улыбнулась в знак признательности.
– Что, уже успели поцапаться? – лучезарно улыбаясь, спросил запыхавшийся рыжеволосый юноша, подлетев к девчонкам. Веснушки на его лице каждый год выписывали новый рисунок.
– Ой, Ярик, это наши девчачьи дела, – не глядя на парня, пропела Забава, небрежно отмахиваясь от школьника рукой.
Юноша ничуть не обиделся, продолжая демонстрировать общественности свою широкую улыбку. Подоспевший к ним высокий, статный молодой человек по-свойски лупанул Ярослава по хребту.