Белая ворона

— А язык-то у тебя мамин! Та тоже за словом в карман никогда не лезла, — он довольно улыбнулся, почесал щеку и вдруг сказал: — Я слышал, ты неплохо метаешь ножи.

Я кивнула с замиранием сердца, ожидая, к чему он клонит.

— И ты спрашивала в паре городских кузниц о тренировочных мечах. — Я снова кивнула. — Если ты унаследовала хотя бы половину способностей своего отца, я бы мог взять тебя в ученики. Конечно же, втайне от короля.

Всё внутри замерло и тут же вспыхнуло яркой звездой. Эта новость так обрадовала меня, что я, совершенно растеряв свое королевское воспитание, вскочила из-за стола и крепко обняла рыцаря.

— Неужели вы не шутите? — отстранившись и заглядывая в глаза, затараторила я. Я всегда начинала говорить быстро и сбивчиво, когда меня переполнял восторг. — Вы правда возьмете меня в ученики? Меня будет обучать сам сэр Персиноль! — от восторга я завизжала и снова стиснула старика. Тот лишь посмеиваясь похлопал меня по спине.

— Ну-ну, принцесса, возможно, через месяц вы возненавидите меня, я поблажек не делаю.

Но его напускная строгость не смогла меня испугать.

Совсем скоро я узнала, что говорил он вполне искренне, и строгость была вовсе не напускной.

— Бегом! Бегом! Бегом! — гремел голос наставника, заставляющего меня бегать вокруг дома по расквасившейся от осенних дождей земле. Я оступилась и повалилась в грязь, измарав руки и больно ударив бок. — Не жалей себя, принцесса, на поле боя жалости не знают. Подъем!

Мы занимались на улице, пока это было возможно, но с наступлением зимы занятия перенеслись в дом. Наставник хоть и был строгим, решил поберечь мое не закаленное жизнью здоровье. Зима в этом году была холодная, ветреная и совсем не снежная. Дороги заледенели, а почва промерзала так сильно, что даже некоторые колодцы в городе вышли из строя, лишая жителей ближних домов быстрого доступа к воде.

Сэр Персиноль не просто учил меня держать меч. Он учил меня его слушать и слышать. Он учил меня становиться его продолжением. И самое главное, он учил меня использовать свои недостатки.

— Ты маленькая и хрупкая, от тебя не ждут опасности, — напутствовал наставник. — До последнего оставляй своего противника в неведении и бей тогда, когда он будет не готов. Играй на его самоуверенности.

Стоило температуре немного подняться, как мы снова выбрались на улицу. Полгода тренировок. И хотя по меркам великого Персиноля я еще не умела даже стоять, не то что держать меч, по своим — я ощущала себя если не великим воином, то, по крайней мере, тем, кто не умрет в первую же минуту. Правда, это скорее говорило о моем высокомерии, чем о реальной картине.

Ну и конечно, после тренировки я всегда оставалась, чтобы выпить со старым рыцарем чашечку чая и поговорить обо всем на свете. Иногда, после того как получила разрешение наставника, я приводила в гости Юнару. Она сидела с нами и активно участвовала в разговоре. В это время она становилась живой и болтливой, точно возвращаясь в детство, когда она была не принцессой Южного королевства, а любознательной непоседой. Это были такие уютные и теплые вечера, которых я не знала прежде. Теплоту от них можно было сравнить только с короткими нежными письмами, которые я почти регулярно получала от моего княжича.

Сэр Персиноль оказался удивительно умелым рассказчиком. Он делился историями из своей жизни, рассказывал о детстве короля и королевы, и еще он очень много рассказывал о своем сыне. Старик горячо любил его и постоянно меня с ним сравнивал, находя тысячи сходств. То чай я пью так же, придерживая чашку, то встаю в стойку с мечом очень похоже, то морщу нос или закатываю глаза. Так много мелких деталей он находил во мне, похожими на сына, что впору было думать, что я его внучка. Однако спросить наставника, куда подевался этот его сын, я не решалась. Всё мое нутро чувствовало, что это очень болезненная для него тема.

Вскоре лето снова начало предъявлять свои права на юг. Уже почти год я не видела своего княжича. Но моя любовь не просто не остыла, она стала, казалось, только ярче. Уже несколько раз я порывалась отправиться к нему на север, но он умолял меня этого не делать. Клялся, что скоро вернется, и я верила его клятвам. Да и жизнь моя с обретением наставника уже не была такой невыносимой, как раньше.

И вот в один из таких дней, когда пышная молодая зелень укутала лес, а солнечные зайчики, пробивающиеся сквозь листья, затеяли чехарду на крыльце домика в лесу, наставник заболел. Сначала он отнекивался, уверяя, что это просто простуда. Что ягоды и настойки помогут. Но уже через пару недель стало ясно, что его состояние становилось только хуже. Он все чаще лежал, сраженный приступами бесконечного кашля. Ему не помогало ни одно из снадобий. Всё, что приносила или пыталась сделать я, его тоже не спасало. Он увядал. Этот сильный духом и телом человек уходил из жизни, и это было очевидно уже через месяц.

Занятия прекратились. Но я по-прежнему приходила к нему и подолгу сидела рядом у постели, рассказывая о себе или читая трактаты по травам. Иногда отрабатывала удары на его глазах, это его развлекало и, по-моему, успокаивало. Наверное, в эти моменты он не чувствовал себя бесполезным.

Так прошел еще один месяц. Месяц, полный боли, полубредового состояния и тяжелого неумолкающего кашля.

— Магнетта! — позвал меня наставник.

Я оставила на кухонном столе котелочек с бальзамом, который готовила сейчас. Вытерла руки, измазанные в травяном соке, о полотенце и быстрым шагом направилась к нему. Всё мое существо вытянулось в струну. Я уже несколько дней чувствовала в доме особый холод. Холод, который приходит не с зимнего порога, не из раскрытой форточки, а откуда-то намного глубже. Откуда-то извне.

— Да, мастер, — отозвалась я, подойдя к кровати поближе и поправляя подушку.

Старик поднял на меня свои затуманенные болезнью глаза, и я заметила в них застывшие слезы. Он уходил. Я была последней, кто проводит его в этот путь. И мне было до одури грустно. Он был в моей жизни так мало и так много. Эти несколько месяцев стали глотком свежего воздуха. Чистого, лесного и такого доброго. Я до боли прикусила щеку и мягко улыбнулась.

— Вам что-то подать?

Он тяжелыми трясущимися руками начал снимать с шеи медальон, и я помогла ему.

— Возьми, — прохрипел мастер и снова закашлялся. В моих руках оказался тяжелое и теплое от тела наставника украшение. Медальон был необычной формы, словно половинка солнца, заходящая за горизонт. Полукруг и ломаные лучи, рассыпающиеся по верхней его части. — Это принадлежало твоему отцу. Ты так на него похожа.

Я снова мягко улыбнулась. Я отлично знала, что совершенно не похожа на короля, и что-то внутри меня заставило покачать головой, прежде чем я подумала, что не стоило спорить с умирающим.

— И даже то, какая ты правдорубка, — новый приступ кашля. Я совершенно запуталась. Король умело играл словами и, хотя его точно нельзя было назвать лжецом, правдорубом не был. — Он тоже никогда не думал, прежде чем говорил. За это его и казнили. Ты так похожа на моего мальчика, так похожа, — продолжал бормотать он и потянулся ко мне своей рукой.

Я наклонилась ближе, и старик погладил меня ладонью по щеке. Слеза всё же сорвалась с моих ресниц и прокатилась по могучей, но такой слабой сейчас ладони старика.

— Так хорошо, что я тебя напоследок узнал.

— Вы еще поправитесь, — хрипло сказала я, выдавливая из себя слова, но он лишь улыбнулся в ответ на мою очевидную ложь.

— Не пытайся врать, будь такой, какой задумано.

Больше он ничего уже не сказал. Кашель продолжался еще несколько часов, пока хозяин дома в лесу не затих окончательно. С его смертью внутри меня что-то надломилось. Последние месяцы он был моей опорой, а теперь ее у меня отняла болезнь и эта холодная неуютная зима. А еще жег кожу медальон, что я спрятала под платьем. Что он говорил перед тем, как уйти? Я похожа на отца? Но разве я не копия матери? Наверное, старик просто бредил… Бредил перед тем, как оставить этот мир, что так несправедливо с ним обошелся.

Я сложила для него погребальный костер, потратив на это весь день. Сначала хотела попросить помощи у стражников или у кого-нибудь в городе, но потом поняла, что должна сделать это сама. Я перетаскала все дрова из дровника и с округи, какие смогла найти. Потом с трудом вытащила тело наставника из дома, используя одеяло как волокушу. И наконец, уже в ночи, подожгла костер, провожая сэра Персиноля в последний путь. Таким образом я хотела отдать должное этому сильному духом и телом человеку. Пусть душа его покоится с миром, развеявшись с дымом на родной южной земле. А дом… Дом теперь станет моим убежищем. Он и без его великого хозяина всё еще способен уберечь меня от внешнего мира, в который я так часто не хотела возвращаться.

Добравшись до замка после такого непростого дня, я долго не могла прийти в себя. Мне не давало покоя то, что старик говорил перед смертью. Какая-то мысль назойливой мухой крутилась прямо перед носом, но у меня не было возможности остановить ее и разглядеть получше. «Ты так похожа на моего мальчика, так похожа». Спустя неделю, не выдержав этого гула в голове, я решила попытаться найти ответы сама.

В первую очередь я направилась в библиотеку. Хотела отыскать там «Книгу южной аристократии», в которой велся учет всей приближенной к королевской семье знати. Персиноли тут точно были, я это знала. Быстро листая страницы большого фолианта с нарочито роскошной обложкой, я не заметила, что в библиотеку зашла Сильвия.

— Давно тебя не видела, — сказала она, присаживаясь рядом. Я подняла на нее глаза и, улыбнувшись, кивнула в знак приветствия. Отвлекаться не хотелось. Однако я заметила, что она была какой-то печальной и задумчивой. — О ком ты хочешь узнать? — вновь подала голос сестра, явно желая завести со мной разговор.

— Пытаюсь найти род Персиноль, — ответила я и наконец перестала листать, отыскав нужную страницу. Изон, Нордиль, Муринал, Фигелиан. Я замерла, найдя имя наставника и ниже — последнее имя в этом роду. — Сэр Иссион Персиноль, — полушепотом прочла я вслух и заметила, как вздрогнула от имени Сильвия. — Что такое? Знакомое имя?

Сестра нахмурилась и как-то вся напряглась.

— Он был личным рыцарем мамы еще до того, как ты родилась. Зачем ты ищешь информацию о нем? Не надо.

— А почему не должна? — напряжение как студень повисло в воздухе. — Куда он пропал? За что его казнили?

С каждым вопросом старшая принцесса незаметно сжималась, точно готовясь к удару.

— Его казнили за измену родине, и это всё, что тебе нужно знать, — холодно отрезала Сильвия и, встав с кресла, направилась к выходу, однако у самой двери все же обернулась и мягче повторила: — Не надо, Магнетта.

Она вышла из библиотеки, оставляя меня в полном непонимании происходящего.

«Такой же правдоруб, как и ты», — звенел в голове голос наставника. «Никогда не думал, прежде чем говорил» — я пыталась отмахнуться, но голос становился всё громче, будто пытаясь достучаться. «Ты так похожа, так похожа» — нет! Я похожа на маму… ведь так?

— Я бы хотела увидеть портрет мамы в моем возрасте, — сказала я ключнице Огайне, едва ее нашла.

— Да, госпожа, но ее портреты хранятся в кладовке, придется подождать…

— Прямо все портреты? — перебила я служанку. Она на мгновение задумалась, а потом подтвердила мою догадку.

— Нет, не все. Несколько есть в ее комнате.

— Тогда дай мне ключ от ее комнаты.

Сегодня я была резче, чем обычно. Я устала, и меня выматывало это чувство, что я упускаю что-то чертовски важное. То, что лежит прямо у меня под носом. Огайна подала мне ключ и поклонилась. Поблагодарив старую ключницу, я отправилась в комнату к маме. Я не была там с самой ее смерти. Щелкнув замком двери, я шумно выдохнула и вошла в комнату.

Здесь всё было как прежде. Будто мама и не умирала. Будто и не было этих двух лет без нее. Слуги держали все комнаты в замке в идеальной чистоте. Мои пальцы коснулись нежной ткани балдахина, пробежались по ажурной спинке ее кровати. На этой кровати я часто лежала вместе с мамой, и она читала мне сказки. Подойдя к прикроватной тумбочке, я безошибочно достала ту самую книгу. Распахнув ее на первой попавшейся странице, я даже и не удивилась, обнаружив на ней строчки из «Легенды о белой птице».

«...И вот возвращаясь опять и опять

Девица пыталась его оправдать,

И верила, что он ей все объяснит.

Слепые так часто глаза у любви.

В день свадьбы девица вернулась домой

Сиял, словно солнце, Чужак удалой

Он старшей принцессе тот ларь подарил,

Достойный подарок невесте добыл.

И сердце девицы обуглилось вмиг,

Из горла пронзительный взмыл птичий крик,

От боли и горя она умерла,

Чтоб переродиться в два белых крыла…»

Я погладила страницу, переложенную белым пером, и положила ее обратно на тумбочку. Оглядевшись, я увидела большую картину, стоящую на полу и завешенную черной вуалью. Сорвав ткань, я собралась с духом и подняла глаза.

— Здравствуй, мама, — прошептала я портрету самой дорогой мне женщины. Портрету той, кто не давал мне упасть в одиночество всё мое детство. Той, кто любил меня. Той, на кого я равнялась всю свою жизнь. Слез снова не было, только улыбка. Горькая и колючая. Ее как будто ножом нарисовала на моем лице жизнь. Я протянула руку к портрету и погладила карие глаза, волны волос, родинку над губой. Потом отошла, чтобы посмотреть на портрет в полный рост. Краем глаза заметив движение, я поняла, что за портретом стоит туалетный столик с большим зеркалом. Я посмотрела на свое отражение, потом на маму и снова на себя. Поначалу я видела именно то, что и думала. Те же волосы, те же глаза. Только вот разрез другой. И форма носа. И нижняя часть лица совсем не похожа на маму… С каждой новой обнаруженной деталью я с ужасом понимала, что не так уж и похожа на королеву. Да, у нас у обеих цвет глаз и волос совпадает, да и только. Я не похожа на маму. Я похожа…

«Ты так похожа на моего мальчика», — голос наставника снова ворвался в сознание, и я, пошатнувшись, подошла к зеркалу, чтобы опереться о столик. На нем я увидела шкатулку. В голове тут же возник образ нежных маминых рук, что часто гладили ее. Перебирали украшения, хранящиеся в ней. Но сейчас мое внимание привлек узор на ее крышке. Там было солнце. Солнце, половинка которого висела у меня на шее. Словно в бреду, я сняла кулон и вложила его в выемку. Медальон ожидаемо вошел с тихим щелчком. Снизу раздался еще один. Второе дно. Потайной ящик шкатулки распахнулся неожиданно, и, словно осенние листья, по полу разлетелись рассыпавшиеся письма.

Я молча опустилась на колени и, собирая их, с ужасом ловила строчку за строчкой. «Милая моя Лилария, как жаль, что встретились мы с тобой так поздно»… «Я так устал молчать, хочу прокричать всему миру о нашей любви»… «Я так счастлив, что у нас будет ребенок»… «Даже если мне придется уйти, у тебя будет часть меня». И подпись. На каждом письме размашистым почерком. «Твой Иссион».

Бастард.

Как, оказывается, просто всё объяснялось. И нелюбовь отца, и замкнутость матери, и даже ее некоторая привязанность ко мне больше, чем к другим сестрам. Я всегда это видела, но предпочитала не замечать. А теперь это всё стало так ярко. Так остро. Так больно.

Я сжала письма в руках и легла на пол, свернувшись калачиком. На меня с портрета с легкой насмешкой смотрела моя мать. Королева Лилария Эриуэн фон Грандор. Та, кто затмевала солнце и заставляла луну улыбаться. Та, кто уничтожила понятие верности и чести.

Глава 5. Магнетта. Северное кружево

Я проснулась на полу маминой комнаты, когда за окном было уже темно. Всё так же сжимая в окоченевших руках ворох писем, я вышла из спальни и бездумно побрела по замку. Такие знакомые коридоры, комнаты, лестницы. А ведь я не имела права даже находиться здесь, даже мечтать об этом. Но жизнь моя сложилась так, что я воспринимала это как должное. еще и обижалась, что меня «недостаточно любят». Ноги сами привели меня в библиотеку. Очевидно, мое измученное правдой сознание попыталось сбежать куда-то, где оно чувствовало себя в безопасности. Усевшись в свое кресло у камина, я уставилась в огонь. Жаль, что его жаркое пламя было не в силах растопить тот холод, что сковал меня изнутри. Не знаю, сколько я так просидела. Я пыталась свыкнуться с тем, что узнала, но у меня не получалось. На мое плечо легла тяжелая рука.

— Магнетта, — раздался над головой голос отца — «короля», — мысленно поправила я себя. Судя по тону, он уже какое-то время пытался дозваться меня. Я с трудом подняла глаза, и, видимо, что-то было такое в моем взгляде, отчего суровый и безжалостный правитель вздрогнул и, опустив руку, сел рядом на соседнее кресло. — Что с тобой? Письмо от Джорджа? — спросил он, указывая на бумаги, что я по-прежнему сжимала в руках. Я покачала головой.

— Как? — тихо спросила я, и голос мой оказался хриплым и неживым. — Как вы терпите меня? Как вы смотрите мне в глаза? Как вы боретесь с желанием уничтожить меня? — мой голос становился сильнее, но это не предвещало ничего хорошего. Руки начинали подрагивать, и я чувствовала, что вот-вот провалюсь в истерику. А король смотрел на меня недоумевающим взглядом и даже, кажется, сопереживал.

— Я не понимаю, Магнетта.

— Как вы допустили, чтобы я появилась на свет?! — голос сорвался в крик, и брови Сильвиуса нахмурились.

— О чем ты? — в тоне отца зазвучала сталь, но меня было уже не остановить.

— Не делайте вид, будто не понимаете, ваше Величество! — я специально перешла на титул, чтобы отгородиться от чувств. От той любви, что я мечтала увидеть в отце всю свою жизнь. От той заботы, что он проявил по отношению ко мне только что и проявлял до этого. Я не имела на это права. — Я бастард! Я пятно на вашей репутации! Почему вы не остановили ее? Почему допустили это? Зачем признали меня своей дочерью, когда нужно было от меня просто избавиться еще тогда, в младенчестве? Пока я еще не приносила проблем… — мою тираду прекратил резкий удар по щеке. Не сильный, но отрезвляющий.

— Почему не прекратил? Почему не избавился? — он говорил тихо, и в каждом слове сочилась боль. — Я признал тебя своей дочерью. Никогда не попрекал тебя сверх меры. Позволял делать то, что тебе заблагорассудится. Я приказал слугам молчать о твоем отце, чтобы уберечь тебя и Лиларию, которая точно помешалась на своей влюбленности. И вот это твоя благодарность? — тишина. Звенящая и острая, медленно вспарывала мне брюхо, вываливая всё мое нутро наружу. Мне было жаль себя, отца, мать, короля… но я не знала, что делать с этой жалостью. Сильвиус медленно наклонился и поднял письмо. — Я думал, что избавился от всех упоминаний о нем. О самой памяти об этом человеке.

— Обо всех, кроме меня, — тихо вторила я.

— Ты моя боль, мое напоминание о том, что всякая сказка заканчивается там, где начинается жизнь, но, увы, не все могут это принять. Ты спрашиваешь, почему я это допустил? — тон короля стал колючим и немного насмешливым. Пропитанным иронией к самому себе. — Потому что я этого не заметил. Я был занят государственными делами, а твоя мать жаждала любви и приключений. Она не думала о последствиях своих желаний, в этом вы с ней похожи, — он стал методично сжигать письма в камине.

— Когда же вы это обнаружили? — спросила я, прежде чем успела подумать, насколько неуместен был этот вопрос. Сильвиус повернулся ко мне, и взгляд его был холодным и острым, как хорошо наточенный клинок.

— Когда? Когда они пришли ко мне рассказать о своей любви, не желая этого скрывать, — насмешка судьбы. Он не узнал о них случайно: не наткнулся в коридоре, не застал их в постели. Они сами пришли признаться ему. Как же ему, должно быть, было больно… — Любовь всегда делает больно, — закончил король и жестом велел мне уйти, но у двери вдруг окликнул. — Поздравь сестру с помолвкой.

— С помолвкой?

— Пока шла война, мы не могли этого объявить, но сейчас север добился мира, и всё, наконец, может быть как надо. Твоя сестра Сильвия выходит замуж, — пояснил он и после короткой паузы закончил: — За князя Джорджониа́ра Ски́ра.

Это было жестче и больнее пощечины, что я получила ранее. Это была колотая рана. Прямо в сердце. Я попятилась и, наткнувшись спиной на дверь, вылетела из библиотеки, оставляя короля одного меланхолично сжигать оставшуюся память о моем отце.

— Он лжет, — тихо, но всё же вслух проговорила я. Я хотела услышать хотя бы свой голос в этой оглушающей тишине вечернего замка. — Он всё лжет. Просто решил ударить побольнее. Конечно! Он всегда это умел, бить побольнее. Он лжет! — я шептала почти в бреду, и ноги сами несли меня в комнату Сильвии. Я хотела услышать опровержение. Понять, что никакой помолвки нет. Что всё это выдумка отца, который разозлился за то, что я так прошлась по его ране. Добежав до заветной двери, я распахнула ее, позабыв все нормы приличия. Не постучавшись и не уведомив о своем приходе, я ворвалась в спальню сестры.

— Кто там? — раздался ее голос. В нем чувствовалась власть и сталь, которой я от нее никогда не слышала. Очевидно, так она разговаривала со слугами, ставя их ниже себя. — Кто там, я спрашиваю? — голос шел из будуара, и я, отозвавшись, пошла в его сторону.

— Это я, Сильвия, можно? — вспомнила, называется, о воспитании.

— Магнетта? — голос сестры мгновенно смягчился, и в нем проскользнуло что-то печальное или даже испуганное. — Конечно, проходи ко мне, я не могу сейчас выйти, — получив разрешение, я прошмыгнула в уютную маленькую комнату и подняла глаза. То, что я увидела, намертво пригвоздило меня к месту. Белое. Ослепительно белое платье на идеальной фигуре Сильвии. Пышные рукава, подхваченные широкими манжетами, воротник-стойка, делающий шею сестры еще длиннее, чем она есть, тщательно закрытый крой. Совсем не южный фасон. — На севере такая странная мода, согласись? Не представляю, как я не изжарюсь на церемонии, — она неловко пошутила, но это не вызвало во мне ответной реакции. Она была так прекрасна в этом платье. Идеальная принцесса. Идеальная партия для князя.

— Это… — сипло начала я, глядя на тонкое кружево, которое придворная дама ловко пришивала к корсету. Я еще никогда не видела таких узоров и такой поразительно сложной работы.

— Северное кружево, — подтвердила мои догадки Сильвия, и во мне оборвалась еще одна нить, что сшивала мое сердце. Ему оставалось так немного. «Вот бы разорвалось совсем», — на миг подумала я, но сестра продолжила, не замечая моего состояния. — Мне прислала его княгиня Эснолун, у них на севере принято дарить такое кружево невесте, а потом хра…

— Хранить для колыбели своих детей, — безжизненным голосом закончила я. Его мать, несмотря на войну, всё-таки вышила кружево. Только не для меня.

— Магнетта, ты в порядке? — она взглянула на меня через зеркало, и ее синие глаза были обеспокоенными и такими заботливыми, что я даже попыталась кивнуть или улыбнуться. Но у меня не получилось ни то ни другое. — Поверь, я делаю это исключительно из политических убеждений. Я бы никогда не отняла у тебя человека, которого ты любишь. Но такова наша доля, — принцесса захотела повернуться ко мне лицом, но пришивающая кружево дама мягко остановила ее. — Просто наши отцы сговорились на этот брак, чтобы укрепить положение наших государств.

— И ты, несомненно, более подходящая партия, чем бастард, — тихо подтвердила я. Я не злилась на нее. В конце концов, глупо злиться на правду. Сильвия остановила хлопочущую над платьем женщину и всё же повернулась лицом.

— Ты не бастард, Магнетта. Ты для меня такая же сестра, как Юнара, Джулия или Рэйтелин. Я никогда не считала тебя бастардом.

— Какая разница, что ты считала, — устало оборвала я ее оправдания. — Правды это не изменит. Ты выходишь замуж за Джорджа. И это лучшая партия для наших государств, — сказав это, я быстро покинула комнату, не в силах больше видеть это проклятое кружево на корсете у сестры. Мое кружево. То, что должно было стать моим кружевом.

Мне критически не хватало воздуха. Я задыхалась в этом тесном каменном мешке. Мне нужна была воля и… поддержка. Боже, как сильно я сейчас хотела, чтобы меня кто-нибудь поддержал. Успокоил. Пожалуйста…